СИЛЬНЕЕ СТАЛИ

      — Да пребудут с нами Боги-Заступники! — голос воеводы рокотал над строем. Низкий, вязкий, застывающей смолой закупоривающий уши. — Да не дрогнем мы, витязи Света и Правды, очищающие от скверны отчие земли!       Славный витязь — их воевода. Мудрый, справедливый, рассудительный. Но его любовь к долгим напыщенным речам перед очередным походом, которые должны были, видно, укрепить ратный дух воинов, вдохновить их на подвиги, неимоверно раздражала Ратко. Громогласным призывам он предпочитал тишину, дарующую возможность настроить сердце на битву и безмолвно вознести молитву Богам-Заступникам. Он поморщился, украдкой мазнул взглядом по лицам соратников. Никто не заметил его гримасы — воины застыли, точно каменные изваяния, ловя каждое слово воеводы.       Командир продолжал вещать, срываясь на надрывный крик:       — То мы и братья наши праведные от зимы к зиме искореняли нечисть скверноликую! Гнали её в безжизненные пустоши да в хляби болотные! Так не убоимся же и новой тьмы! Отправим её туда, где искони ей место — в бездонное Пекло!       Никто толком не ведал, откуда просачивались Исподы — так прозвали эту нежить в народе. Сначала исчезали звуки: смолкали птицы, затихала дубрава, переставали шелестеть высокие травы. Затем из ниоткуда вползал хлад, смердящий гниющим болотом и неупокоенными трупами. Издалека Исподы казались неестественно высокими, худыми людьми в лохмотьях. Но вблизи открывалось иное: не одежда то была, а их собственная плоть — серая, шелушащаяся, словно вековая плесень.       Лишённые костей, Исподы могли течь по земле, подобно густому дёгтю, внезапно выпрямляясь и становясь в полтора раза выше самого рослого мужа. На лицах — ни носа, ни глаз, только огромная дырища по центру. И эти рваные каверны, почуяв жизнь, ширились, обнажая ряды иглистых зубов, похожих на застывшую слюду. Внутри их тел не было крови. Вместо неё пульсировало что-то тусклое, мертвенно-сизое.       Две веси уже были стёрты с лица земли этими исчадиями Пекла. Исподы не щадили никого: ни старцев, ни малых детушек, ни бессловесную скотину. Теперь же мрак сгущался над общиной Ратибора, которую он не навещал уже две зимы. Слишком много тягостных воспоминаний роилось в голове, не давая вздохнуть полной грудью.

***

      — Рат, а если бы я стал Скверноликим? Что бы ты сотворил? — голос Мирко разливался звонким бубенцом, — Ведь не зря они появляются? А ну как это знамение? Али спасение от чего-то более лихого? Они ведь и зла-то никому не чинят…       Двое неразлучных сызмальства друзей раскинулись в высокой траве на заветной поляне, скрываемой от чужих глаз столетними дубами. Небо над ними сияло нестерпимой лазурью. Тонкие пальцы Мирко неспешно перебирали жёсткие кудри друга. Ратибор блаженно млел, зажмурившись от яркого солнца. Весь мир в тот миг казался ладным, умещаясь в границах этой опушки и тепле чужих рук.       Он был сыном героя, витязя, лучшего дружинника в округе. Отец рано ушёл, пал в честном бою, как и подобает защитнику рода. Мать после смерти мужа ни в чью семью войти не захотела, выбрав вдовью долю. Занималась хозяйством, воспитывала сына и привечала ютившегося в полуразвалившейся халупе Мирко. Жалела неприкаянного. Худой, несуразный, большеглазый мальчонка сгинул бы без её поддержки и ласки. Так и росли мальчишки плечом к плечу.       Только вот о Мирко в веси давно недоброе шептали. Мол, матушку его Скверноликие в чащу увлекли, и в нём самом та же гниль корни пустила. Ратко в те сказни не верил, отмахивался, как от назойливой мошкары.       — Ну, коли Скверноликим станешь — убью безболезненно, — он со смехом поиграл бровями, — Да не бойся, шучу я. А вот за речи твои шалые отшлёпать тебя, точно надобно, чтоб дурь из головы выветрилась.       В подёрнутых дымкой глазах друга заплясали искорки. Тогда им только-только минуло по шестнадцать зим.       — Отшлёпать, значит? А если так?       Мирко навалился сверху, начав нещадно щекотать друга. Рат хохотал и отбивался. Изворачивался, прижимая худобятину к земле, стараясь обездвижить, но тот, юркий, выскальзывал, вновь оказываясь сверху. Вот опять он навис над другом, закрывая собой солнце. Замер на мгновение, прижав плечи Ратко к земле, уставился пытливо глаза в глаза и… поцеловал. Его губы оказались мягкими, но требовательными, обжигающими, как хмельной мёд. Тот поцелуй в одночасье разделил жизнь парней на до и после, в щепы ломая привычный мир.       От кого тогда бежал Ратибор, чего испугался — он и сам не ведал. От Мирко или всё же от себя, ибо от того нечаянного поцелуя вскипела кровь в жилах, устремясь к корню. Губы горели, точно клеймом прижжённые. Он даже не простился, когда тайком под покровом ночи уходил в стан к воеводе.       С тех пор минули зимы. Теперь Ратибор — косая сажень в плечах, росчерки шрамов по телу да слава воинская за спиной. Девки красные на него заглядывались, вдовушки томно вздыхали вслед. Он не обходил вниманием ни тех, ни других. Миловался — и забывал, лишь оторвав голову от пуховой подушки. Сердце помнило иное. До сих пор медовое дыхание Мирко преследовало во снах, точно неснятый приворот.       Две зимы назад Ратибор всё же набрался духу. Испросил у воеводы побывку, собрал волю в кулак да поворотил коня к своему селению. Думал родные края проведать, поклониться могиле матери. Но втайне, в самой глубине души, за запертыми дверями памяти, он жаждал иного. Увидеть его. Того, чьё дыхание до сих пор жгло губы в предрассветных снах. Хоть издали. Убедиться. Жив ли? Вырос ли? Возмужал? Стал ли ещё краше?       Ответ ударил под дых, лишая воздуха.       — Так Мирко твой Скверноликим обернулся, — жена старосты накрыла ладонью обережный знак, угадывающийся под тканью рубахи, вжимаясь в стену бревенчатой избы, будто само это имя могло принести мор. — Не успели пришибить исчадие… Ушёл, нечисть, тропами невидимыми, лешим только вéдомыми. Совсем разум потерял, с тенями шептался, а после и вовсе в туман утёк.       Мирко-то утёк. А в Ратиборе в тот день будто лопнула струна безоглядной веры. Стал сомневаться молодой витязь в байках о Скверноликих. Шальные мысли всё чаще стали теснить грудь и смущать разум: а что, если прав был друг? Что, если не враги Скверноликие вовсе, не порождения Пекла, а вестники иного Света, который просто не дано узреть ослепшим от злобы людям? Всякое про них болтали, детей ими пугали, но ведь при Скверноликих люди жили своей жизнью, не боялись ходить в лес, и не случалось жути, что при Исподах. Ведь не мог же обернуться исчадием Мирко-светлая душа.       В чём их вина? В том ли, что слух становился тоньше, и начинали они различать шёпот звёзд, стоны земли да мудрую речь лесного зверья? Подобно стражам у входа в запретный храм, всё строже взирали они на мирян, без должного уважения поминающих Богов-Заступников. И строгость та не гордыней вовсе была, а щитом. Смиренно сносили они хулу и нападки, стремясь лишний раз не попадаться сельчанам на глаза.       Как становились Скверноликими? В какой-то момент обычный, вроде, человек бледнел, светлел волосами, становился строже и отрешённее. Смотрел на других так, будто знал что-то, другим не ведомое, и видел нечто, другим не доступное. И глаза его иногда озарялись огненными всполохами, что очень пугало сельчан. А потом и вовсе исчезал в вековых лесах. Если и встречал таких перевёртышей потом какой грибник или бортник в чаще леса, то близко те не подходили, но и не прятались. Стояли белым идолом, смотрели своими страшными огненными глазами, потом смиренно кланялись и исчезали. И говорили люди, встречавшиеся с ними в лесу, что сияние исходило от фигур перевёртышей, а лица их были в скверне: то как будто в ожогах, то — в струпьях или синюшных пятнах.       Простой люд, чей век проходил в вечной борьбе за кусок хлеба, не мог вынести этого безмолвного света. Сельчане привыкли к густому тяжёлому духу тесных изб, где запах парного молока перемешивался с вонью залежалой овчины, курных печей и горького пота. Их мир был сотворён из жирной чернозёмной грязи, хмельного угара по праздникам да вечных жалоб на недород. Изгои были совсем другими. Непонятными и таинственными. И это страшило людей.       А страх породил ненависть. Человек частенько очерняет то, до чего не может дойти умом или дотянуться душой. Так и здесь — назвали злом пронзительное сияние, от которого слезились и болели привыкшие к сумеркам глаза.       Вспоминая, о чём думал, возвращаясь две зимы назад из родного селения, Ратибор восседал на верном своём жеребце. Справа и слева прядали ушами и переступали с ноги на ногу лошади однополчан. Видимо, чуткие животные уже чувствовали нечто, не доступное пока людям.       Всадник не сводил глаз с окраины леса, откуда на селение наползал белёсый туман, обволакивая кочки плотным удушливым пологом. Если верить гонцу, принёсшему на взмыленном коне недобрую весть, Исподы были уже поблизости — крались невидимыми тропами сквозь подлесок. Успеть бы… Перехватить, заслонить собой родные плетни!       Воевода на своем чубаром был тут же, в первых рядах. О чём-то напряженно думал, вглядываясь вдаль. А Рата терзали свои тяжкие, словно могильные плиты, думы. Что, если Мирко среди Исподов? Если те мягкие губы, вкус которых он помнил до сих пор, теперь скрыты за оскалом из слюдяных игл?       Пальцы, привычно лежащие на рукояти меча, вдруг стали чужими и немощными. Сможет ли он, не знавший страха пред лицом сотни врагов, поднять сталь на друга детства? Али рука предаст его в этот раз? Оружие казалось чужим, пробирая холодом, а в груди, вопреки всему, всё ещё теплилась искорка того огня, что вспыхнула на заветной поляне много зим назад.       Туман плотной шевелящейся стеной стал надвигаться на весь. Селяне за спиной дружины высыпали из хат. В хлевах, чуя неладное, бесновались животные. Коровы бились о загородки, захлёбываясь хриплым мычанием, овцы сгрудились в дрожащий ком.       Мужики хватались за скарб, вынося из жилищ то, что считали самым важным: узлы с домотканым полотном, медные котлы, лики Богов-Заступников, вырезанные на дощечках из дуба, освящённого небесным огнем. Испуганная ребятня встрёпанными пичугами жалась к матерям, кутаясь в их подолы. Голосили бабы. Люди метались, не зная, куда бежать, точно муравьи в разворошённом гнезде. Они пытались спасти своё земное, привычное, нажитое горбом, в то время как из леса на них надвигались не знающие жалости Исподы.       Ратибор сжал поводья. Хрустнули кожаные ремни. Сквозь частокол еле различимых деревьев и пелену тумана проступили первые тени Исподов. Дыхание холода, исходившее от них, пыльным инеем оседало на траве.       Воевода вскинул руку, окованную в сталь, отдавая приказ занять оборону. Дружина привычно ощетинилась мечами, плечо к плечу, создавая нерушимую стену из железа. Исподы не шли напролом. Они просачивались под лошадьми и сквозь зазоры между щитами, точно серый ядовитый дым.       Ратибор с яростным криком обрушил свой меч на ближайшую тень. Клинок, способный перерубить коня, со свистом прошёл сквозь бестелесную фигуру, лишь всколыхнув марево под её шелушащейся кожей. Ни сопротивления плоти, ни брызг крови — только холодный шлейф морозного воздуха, потянувшийся за остриём. Испод даже не пошатнулся. Его длинные, лишённые суставов пальцы коснулись груди соратника Ратибора, и тот, не издав ни звука, вдруг обмяк, выронив оружие. Лицо воина в мгновение покрылось серым налётом, подобно выгоревшей на солнце золе, а взгляд остекленел, устремляясь в никуда.       Строй ломался. Ратибор видел, как один за другим угасали его побратимы, опытные витязи, прошедшие десятки сеч. Весь их опыт оказался бессилен. Они отчаянно рубили пустоту, хрипели, захлёбываясь ядовитым туманом, бесследно исчезали в сизом мареве.       Среди безмолвного ужаса, в самом сердце редеющей дружины, Ратибор вдруг ощутил тепло, противостоящее могильному хладу. Он обернулся в сторону его источника. Сердце ухнуло, падая.       Мирко… Юноша стоял плечом к плечу, заслоняя селение, с такими же, как и он сам — Скверноликими. Только язык не поворачивался назвать их скверной. Красивые, светящиеся изнутри мягким золотом, с глазами, горящими тёплым, каким-то волшебным светом, словно в них плескалось рассветное солнце. А за их спинами раскрывались… огромные крылья, казалось, сотканные из переплетённых молний и солнечного света. Они трепетали на ветру, словно живое пламя. Исподы отпрянули от войска, оскалив иглистые пасти, но не исчезли.       И тогда Скверноликие, стремительным рывком воспарив над землей и заслонив теперь уже и войско, стали меняться. Бушующее пламя, исходящее от них, опаляло крылья, прорывалось через кожу, оставляя обугленные раны. Одеяния крылатого воинства тлели, но смиренно снося боль, они ринулись на исчадия, как живые факелы. Плотный туман стал рваться клочьями, оседая на траву пеплом. Исподы судорожно заметались по поляне. Всполохами своего огня Скверноликие пробивали в них бреши, истекающие смрадной слизью.       Выжившие воины безмолвно смотрели, как уродливые фигуры истаивали в магическом сиянии, которое не позволяло исчадиям покинуть поле сражения.       Когда последний Испод исчез в золотистом мареве, оставив после себя лишь клочья грязного пара, свет начал медленно угасать. Лучистый блеск в глазах Скверноликих подёрнулся, превращаясь в привычный, едва уловимый отблеск. Магическое пламя вспыхнуло в последний раз на кончиках обожжённых крыльев и осыпалось золотыми искорками, истаявшими в воздухе.       Ратибор медленно опустил меч. Оружие, прежде казавшееся тяжёлым, теперь вовсе не ощущалось в руке. Он смотрел только на своего Мирко — на того, кто в сердце витязя всегда оставался своим.       — Мирко… — голос Ратибора сорвался, прозвучав жалко и надтреснуто в воцарившейся тишине.       Витязи начали приходить в себя. Кто-то судорожно сжимал обереги, другие же замерли в немом оцепенении, с нарастающим ужасом глядя на своих спасителей. В их глазах застыл первобытный страх перед силой, что играючи испепелила то, с чем не совладала сталь.       Скверноликие. Те, кого считали проклятыми отродьями тьмы. Те, чьи лица полагалось скрывать, дабы не осквернять взор честного люда. Теперь они стояли среди павших героев дружины, и их измождённые лики, обезображенные ожогами, смиренные строгие взгляды с тлеющим в них неземным огнем пугали сильнее недавнего холода Исподов.       Ратибор видел, как старший десятник попятился, срывая с пояса кинжал. Мирко медленно повернул голову.       — Ну что ж, верши свой суд, — голос юноши дрогнул, а глаза наполнились влагой. — Убьёшь тех, кто заслонил собой тебя и селение? Али в том вся ваша правда? За что же вы так с нами?       Ратко сделал шаг вперёд, закрывая Мирко собой. Его широкая шершавая ладонь мазнула по пальцам юноши, выказывая поддержку, и легла на рукоять меча. Этот жест сказал всё без слов. Но слова всё равно были услышаны и поняты.       — Тогда прежде со мной сразиться придётся! — прогремел Ратибор, обводя однополчан тяжелым взглядом.       Слева от него, не колеблясь, встал побратим Белозар. Затем и другие витязи начали разворачиваться, закрывая мощными спинами своих спасителей. Уже не изгоев, не Сквернолицых, а Людей Света. Десятник замер. Его рука дрогнула, кинжал, щёлкнув, вернулся в ножны. Старый воин низко склонил голову, признавая правду, которую так и не решился произнести вслух.

***

      Оставил Ратибор дружину и дело ратное. Поселились они с Мирко в родной веси, в родительском доме. Хлопот впереди ждало немало, но Рат не собирался боле отталкивать своё счастье. Не повторит он старых ошибок.       В деревне поначалу косились на их избу. Непривычно было видеть могучего витязя, сменившего кольчугу на простую льняную рубаху, и его спутника — с пепельными локонами и горящими золотом глазами, словно сотканного из чистого света.       За закрытыми ставнями время текло иначе. Стоило им остаться наедине, как мир за пределами стен переставал существовать. Они сплетались в единое целое, точно корни старых дубов, зацеловывая и залюбливая друг друга до изнеможения, лишь на скорую трапезу да нужду прерываясь.       Рат нависал над Мирко, тяжело дыша, точно после затяжной сечи. Тот оглаживал мощную спину, ведя пальцами по старым шрамам, спускался ниже, раздвигая упругие половинки и лаская края умасленного входа, разработанного их сражениями до мягкой податливости, улыбался каким-то своим мыслям.       — Не насытился ещё? Ишь, какой неугомонный мне достался, — деланно ужаснулся Ратибор, хотя в глазах бесновались искорки, — Али все Люди Света до любви такие охочие?       — За других не скажу, — Мир ловко извернулся, оказываясь сверху. — А я не насытился. Никогда боле не отпущу. Долго тебе по старым долгам расплачиваться придётся.       Он оседлал крепкие бёдра, дразняще притираясь к вновь налившемуся члену Рата. Наклонился вперёд, затягивая в дурманный поцелуй, завел руку назад, направил влажную головку в себя. Опускался медленно, не сводя с Ратко пристального взгляда; глаза его в полумраке сияли ярче обычного, точно зажжённые изнутри. Сильные руки Ратибора бережно придерживали за талию, но Мирко сейчас не осторожности желал.       — Не нежничай, — выдохнул он, закусывая губу. — Покажи всю свою страсть. Покажи, на что способен, мой витязь.       Когда Мирко принял его до предела и довольно охнул, Рат не выдержал — мощно толкнулся навстречу, не в силах боле отказывать любимому. Не сейчас, когда тот, сбивчиво постанывая, начал двигаться на нём, задавая свой ритм. Ратибор лишь успевал подаваться тазом, отвечая на каждое движение. В скользко-шелковистом нутре было нестерпимо горячо, тесно сжимало, вытягивая последние соки.       Мирко ускорился, насаживаясь резче, до алой пелены пред глазами. У Рата внизу живота скручивался тугой узел, предвещая скорый взрыв. Он видел, как красивый ровный член Мира начал сочиться, покачиваясь в такт общей скачке. Ратибор накрыл его горячей ладонью, ведя вверх-вниз, подстегивая обоих. Юноша выгнулся дугой, захлебываясь в крике, и начал выплёскиваться Рату на живот. А сам витязь с глухим рыком излился в его глубину, окончательно сдаваясь.       Мир блаженно растянулся на разгоряченном теле. Напряжение медленно покидало мышцы, и делались они податливее расплавленного воска.       — Люблю тебя… Всегда любил, да поздно понял, лишь потеряв, — Ратибор осторожно сдунул со лба Мира влажный светлый локон. — А ты? — голос его звучал хрипло.       Мирко перекатился на спину и притянул голову Ратко к груди. Крепко обнял, будто хотел укрыть от всего мира, перебирая пальцами непослушные каштановые вихры. Как в далёком детстве.       — Губительное пламя рвётся из нас, только если самому дорогому существу грозит опасность, — тихо сказал он. — У кого-то это был сын, у кого-то — мать. А у меня — ты. Я тебя спасал, дураха ты мой… единственный.       Замолчал, глядя в потолок, где от затухающей свечи дрожали и расплывались тени.       Ещё не одна зима пройдёт, прежде чем Люди Света и обычный люд научатся жить рядом без страха и злобы. Ненависть к «иным», которую годами вбивали в сердца, не исчезнет вмиг. Но время способно подтачивать даже камень. А им для этого времени не нужно. Они и так столько зим потеряли. Дальше только вместе. До конца.