Синдром Адели

      Холодный ветер Ливорно, развевающиеся серебряные, давно отросшие и пожелтевшие жёсткие волосы, тлеющая самокрутка в левом уголке губ, самодовольная ухмылка, ладони, небрежно сжимающие рукоятки руля красного Ducati, немного подрагивающие колени, плотно прижатые к подножкам пятки армейских ботинок. Улицы, ставшие роднее, чем настоящий дом, и мелькающий вдалеке фасад военной базы — казармы бывшего капитана.       Он разжимает пальцы, позволяя прогоревшей самокрутке упасть на асфальт, и ветер тут же разметает пепел. Образы не гаснут вместе с ней. Перед глазами снова появляется один из многих солдат, который ровно и аккуратно оседает на пыльную землю, будто решил отдохнуть. Только затылка у него больше нет.       Пальцы на рукоятках сжимаются сильнее, до хруста костяшек.       — Блядство, — говорит он пустой улице, и ветер уносит слово, даже не дав ему прозвучать как следует.       Промаргивается, отряхивает чёлку и наконец останавливается у ворот.

***

      Юнги — не просто лучший друг, который всегда поддержит и будет рядом, а действующий полковник. И как он так быстро взобрался по карьерной лестнице? Тэхён об этом не задумывается. Честно говоря, в последнее время он мало о чём задумывается. Все мысли занимают кошмары. Тяжело. Даже спустя пять лет работы с психотерапевтом и психиатром, после ежедневных таблеток не отпускают. Это въелось в голову и высасывает как клещ силы, а по ночам выплёскивается ужасающими образами, криками, мольбами спасти, сделать хоть что-нибудь. А Ким может лишь беспомощно слушать и слушать, каждый раз виня себя. Он был капитаном когда-то, но обрёк столько жизней на смерть лишь потому, что думал, будто так будет лучше. И это чувство вины ему уже не вырезать из сознания и сморщенного, чернеющего сердца.       Тяжёлые ботинки громко передвигаются по деревянным половицам. Юнги, стоящий за столом с телефоном у уха, резко оборачивается. Видно, как за пять лет под глазами образовались тёмные впадины от усталости, лицо исхудало, а взгляд сильно повзрослел. Тэхён отчётливо помнит Мина ещё молодым: с блестящими стекляшками, с улыбкой до ушей и пухлыми юношескими щёчками.       Они не виделись несколько месяцев, и встреча вышла не из приятных. Тэхён, желая избавиться от тревожности, закинулся какими-то таблетками, смешав их с алкоголем, и весь в чём-то липком и грязном завалился в квартиру к Мину. Ким что-то бормотал, на ногах стоять почти не мог, а из глаз сами лились слёзы. Тогда-то Юнги и понял: Тэхёну нужна помощь. И от отчаяния он не придумал ничего лучше, чем вернуть друга в строй. Может, хоть так тот возьмёт себя в руки. Юнги знал, что это риск, но иных идей не оставалось.       — Мин, — натягивая улыбку, произносит Ким.       Воцаряется тишина. Они смотрят друг другу в глаза, и спустя целых тридцать секунд Юнги кладёт трубку и подходит к Тэхёну, чтобы заключить его в крепкие, братские объятия. Тот обхватывает в ответ.       — Я рад, что ты приехал. — Мин растягивает на лице слабую, измученную улыбку. Долго времени на объятия не тратит — отпускает и рукой указывает на жёсткий стул. — Присядь.       — Ты расскажешь мне, для чего весь этот пафос? — изгибает бровь Ким, но на садится, закинув ногу на ногу, и уже тянется к коробочке с надписью Captain Black.       — Не кури в моём кабинете, — строго, но спокойно говорит Юнги, и Тэхён закатывает глаза, складывая руки на груди. — Ты слышал о нападениях на Палермо? — Мин громко усаживается в своё кресло, протирая большим и указательным пальцами веки. — Я решил, что лучше тебя с этим дурдомом никто не справится. По моей просьбе тебя восстановили на службе. Поздравляю, капитан.       Тэхён поднимает брови, сразу хмурится, и злость начинает закипать где-то под рёбрами. Какого чёрта? Он не давал согласия. Он не хочет снова подпитывать старые раны, видеть стеклянные, мёртвые глаза и слышать крики. Тэхён для себя ещё тогда, пять лет назад, решил, что больше не возьмёт в руки оружие.       — Нет, — твёрдо.       Ким встаёт со стула, уговаривает себя не грохнуть его на пол, разворачивается и уходит, а Мин не догоняет, потому что знает: он вернётся. Всё же солдат однажды — солдат навсегда.

***

      Дом, милый дом. Тэхён входит в свою, по правде сказать, халупу, скидывает поношенную кожанку на старый, но любимый диванчик и заваливается следом, закрывая глаза и тут же понимая, что это была плохая идея. В темноте он видит чужую пару — серые, мёртвые. От этого передёргивает. Ким тут же открывает глаза и ровно усаживается на диване, после чего вытаскивает из кармана Captain Black, суёт краешек сигареты между губ. Он подносит огонь к дальнему концу и втягивает жгучий дым. Табак приятно обжигает горло, тело слегка расслабляется, но этого мало, хочется совсем забыться. В ванной как раз лежат нужные таблетки. Он мог бы прямо сейчас их принять и на ближайшие сутки почувствовать нирвану, но недавняя встреча с Юнги заставляет сжать зубы покрепче и остаться на диване. Может, всё-таки стоит поработать? Может, так он избавится от груза вины, которую чувствует беспрерывно? А есть ли у него вообще выбор? Министр обороны, скорее всего, уже подписал приказ о восстановлении Тэхёна. Ебучий Ким Намджун.       Затяжка. Голова откидывается на спинку дивана. Дым в потолок.       Тэхён поднимается с места и идёт в ванну. Всё же заглушить мысли своим способом у него не получается. За дверцей шкафчика он находит коробочку, вынимает слайдер, уже привычно выдавливает таблетку на ладонь, закидывает внутрь и глотает. Кладёт упаковку обратно и опускает лоб к раковине. Ждёт, когда сработает.       Голова слегка кружится, но не от действия препарата, а от хронической боли, приобретённой ещё тогда. Тэхён вздыхает, выходит из ванной и скользит в комнату. Он стягивает армейские ботинки и прямо так, не переодеваясь, заваливается на не заправленную с утра кровать.

***

      Утром всё те же армейские ботинки оказываются снова на базе в Ливорно. Тэхён сидит за круглым столом и рассматривает недавно сделанные фотографии с мест происшествий в Палермо: разрушенные взрывами здания, трупы гражданских и, что особенно цепляет взгляд, послания.       На одном из мертвецов выжжена надпись: «Pirmittiti ca u velu ca ammuccia a sustanza cadi». Интереснее всего, что человек, на котором оставили многозначительную фразу, был одним из чиновников города.       Какую правду хотят эти люди? Кто эти люди?