мимолетность жизни сакуры

***

Аякс сидел во главе стола, все еще бледный, но с живым блеском в глазах. Справа от него устроилась Люмин, чьи бесконечно длинные, густые волосы тяжелым золотым покрывалом окутывали её плечи и спинку стула. Слева — Алексей, который по-мужски молчаливо подкладывал отцу лучшие куски.Селена, чьи золотистые волосы мягко светились в полумраке, поставила перед отцом тарелку с дымящимся блюдом. Это была «Экстремальная рыбалка» — фирменное блюдо самого Тартальи, которое девочка научилась готовить по рассказам матери. — Попробуй, папа, — прошептала она, заправляя сияющую прядь за ухо. — Я старалась, чтобы вкус был точно таким, как ты любил. Аякс поднес ложку к губам. С первым же глотком густого бульона его захлестнула волна воспоминаний, не имеющих отношения к Ли Юэ. Это был вкус его детства, вкус его походов в Море Гюинь, вкус той жизни, которую у него пытались отнять. Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Это... это именно оно, Селена, — прохрипел он, и его голос впервые за долгие годы дрогнул от счастья, а не от боли. За столом царила атмосфера, которую Чжун Ли никогда не смог бы воссоздать в своем бюро. Здесь не было принуждения, не было изысканных, но холодных речей. Люмин накрыла его руку своей ладонью. Её  рука коснулась его предплечья и Аякс почувствовал, как физический контакт с ней больше не вызывает у него тошноты или страха. Это было прикосновение родной души, а не собственника.Алексей поднял кубок с морсом. — За твое возвращение, отец. И за то, что теперь мы — твои клинки и твой щит. Аякс посмотрел на сына и понял: его дети — это его лучшее наследие. Они выросли в любви и силе, несмотря на его отсутствие. Когда ужин был закончен, Аякс откинулся на спинку стула. Впервые за десятилетие его не мутило от запаха благовоний — в доме пахло хвоей и семьей. Селена подошла к нему и вложила в его ладонь ту самую деревянную заколку-солнце, которую когда-то сделал Алексей. — Мама хранила её для тебя. Теперь солнце снова дома.Люмин обняла его со спины, укутывая своими бесконечными волосами. В эту ночь Аякс окончательно понял: его тело и душа очистились. Он больше не был «сокровищем» Моракса. Он был Аяксом, мужем Люмин и отцом двух великих воинов. Жизнь, настоящая и честная, наконец-то продолжалась.

***

Аякс вышел на крыльцо, неся в руках сверток из тяжелого шелка. Это были те самые изысканные одежды, которые Чжун Ли заставлял его носить в Ли Юэ — расшитые золотыми нитями халаты, пахнущие сандалом,символы его «золотой клетки». Аякс швырнул шелк прямо в центр костра. Ткань зажглась мгновенно. Золотое шитье плавилось, превращаясь в бесформенные капли металла, а едкий дым благовоний уносился ледяным ветром прочь от дома. Он смотрел на огонь, и в его глазах отражалось не безумие Предвестника, а холодная решимость свободного человека. Каждая сгоревшая нить обрывала невидимый контракт, который Моракс пытался навязать его душе. — Больше никакой пыли Ли Юэ, — прошептал он, и его голос был тверд. — Больше никакого запаха смерти и камня Когда от дорогих одежд остался только серый пепел, Аякс глубоко вдохнул морозный воздух. В его легких больше не было застойного духа ритуального бюро — только чистый снег и запах хвои.— Теперь я чувствую себя... легким, — Аякс повернулся к Люмин. — Как будто те годы были просто долгим, дурным сном под тяжелым одеялом из камня.Люмин улыбнулась — той самой «солнечной» улыбкой с портрета. Она обняла его, укрывая своей густой гривой, и в этом кольце из золотых волос Аякс окончательно понял: его прошлое сгорело, но его будущее — живое, шумное и полное любви — только начинается. Когда от дорогих одежд остался только серый пепел, Аякс глубоко вдохнул морозный воздух. В его легких больше не было застойного духа ритуального бюро — только чистый снег и запах хвои. — Теперь я чувствую себя... легким, — Аякс повернулся к Люмин. — Как будто те годы были просто долгим, дурным сном под тяжелым одеялом из камня. Люмин улыбнулась — той самой «солнечной» улыбкой с портрета. Она обняла его, укрывая своей густой гривой, и в этом кольце из золотых волос Аякс окончательно понял: его прошлое сгорело, но его будущее — живое, шумное и полное любви — только начинается.