Heavydirtysoul

Двести пятьдесят градусов. Двести тридцать. Двести двадцать. Да, на двухстах будет лучше, мясо не превратится в подошву. Духовка капризная, и ее давно пора отправить на свалку. Сукуна отстраняется от конфорки, прислушиваясь к нихрена не тихой возне со стороны прихожей. Ничего себе, кого на ночь глядя принесло. В коридоре с грохотом падает куртка и, кажется, крючок со связкой ключей, неуклюжесть гостя отдается надломом по нервам, а те и так ни к черту. Еще до того, как «наряд» вваливается на кухню, Сукуна, увы, знает, что будет являть собой Кендзяку следующие часы. — Какое убожество, — нет, правда, где он это взял? — Я тоже рад тебя видеть, — Кенни рваным движением дергает спинку стула на себя. Ножки натужно скрипят по полу, а неловкая груда костей обтянутая кожаным мешком, разваливается на рухляди, видавшей и лучшие «наряды», будто на троне. Силенок-то нет ни на что, кроме как дотащить тушку до теплого местечка. — Даже не спросишь, как дела? Нет. Его куда больше интересует как можно было проебать тело Каори. Особенно после того, как ее формы стали гораздо аппетитнее. Сукуна оценивающе окидывает взглядом новый «наряд». Воняет гнильцой, но не сильно, да и следов разложения… не видно. На первый взгляд. Он подходит вплотную, склоняясь над Кенни, будто тот должен испугаться, любезно лечь на спинку и подставить живот, выбалтывая свой очередной гениальный план. Будто так было хоть раз за весь период их знакомства. Милый, маленький мозжечок скорее одарит его белым червем в чае, чем вменяемыми ответами. — Сейчас заплачу. Совсем-совсем не нравлюсь? — улыбка, выученная за столетия. В руки нихрена не тащит, хотя с порога всегда требует свою пиалу с травяным отваром. Чайник как раз на плите. — Су-ку-на. Хрен он что в рот возьмёт, пока не поймет правила управления этим телом. Высокий сосуд. Мороки много будет. — На кладбище ничего получше не нашлось? Сукуна придирчиво проводит пальцами по свежим швам. Этот восстановленный. Кенни свои «наряды» любит ремонтировать. Были времена, когда он целыми днями сидел с иглой и кусками цветных тряпок в руках, кропотливо создавая сложные юбки и шуршащие вечерние одежды для девушек из чайных домов. Ойран. Разукрашенные кукольные лица, почти зажившие шрамы на лбу. Сложные прически со спицами, легко выкалывающими глаза. — Я нравлюсь тебе, только когда ношу женское тело или подбираю мальчиков для удовольствия без яиц? — голос глубокий, манящий. Таким зачитывают мантры в храмах. Таким привлекают овец-слушателей и нагло ссут в уши. — Евнухом тебе идет быть больше, — и бабой тоже. У Сукуны есть теория о первоначальном теле Кенни. Только история настолько стара, что похоронила под слоем вечной пыли и могильных плит воспоминания о том, кем же был чертов мозжечок в самом начале. Тряпки эти уродские, кто вообще носит такую безвкусицу? Сукуна задирает подол юкаты, рассматривая мягкий крупный член между ног. И все же… Тело Каори нравилось ему больше. — Даже не думай, — цепкие пальцы сжимают подбородок. Интонации, манера растягивать гласные сладкой тянучкой, все это от Кенни. Старого и нихрена не доброго амбассадора всех проблем. — Отрежешь член этому телу, и я… — Кастрируешь меня в ответ? — вот и померились достоинством. Только не в горизонтальной плоскости. — Мой-то отрастет быстрее. Зря только стараться будешь. Рука восстановленная, это точно. Сукуна обводит свежую мягкую плоть, сжимает кольцом запястье. Кожа еще прохладная, Кенни совсем «свежий» на порог явился. Пройдёт ещё плюс-минус полчаса, мозги приживутся и тело прекратит напоминать труп (которым, по сути, и является). Но даже так, «наряд» из вырытой могилы выглядит куда лучше, чем та гнилая дрянь, провалявшаяся на поле брани сутки другие. Кенни показушно, игриво клацает зубами почти у самого носа. Не с тем бодается, особенно сейчас, только разбираясь в управлении новым сосудом. — Есть способы и поинтереснее, — мягко мурлычет он, склоняя голову на бок. Чистый соблазн. Ткань свободных одежд расходится, открывая вид на бледную грудь. Хороший мышечный каркас. Было бы интересно рассмотреть его без обертки шмоток, огладить широким жестом ладоней и понять, насколько нравится нынешняя форма. Сказать по правде, со спины и за женщину сойдет. С такими-то волосами. Вынудить его прогнуться кошкой, пару раз шлепнув по бедрам, и в задницу будет принимать охотнее, чем в женском теле. — Фу, — наигранно оскорбленно. Кендзяку откидывается на спинку стула. — Не так быстро. — Не так быстро что? Тряпки все еще на тебе, — проклятой энергии в этом теле завались. И чего-то еще. Оно кишит внутри, как полчища мерзких мелких тараканов. Только ладонь подставь на уровне чрева и почувствуешь шевеление. — Мерзость. — Не нравится его техника? — растянутый в очаровательно нежной улыбке рот. — Столько всего интересного проглочено им. Есть и сошки. Крохи, совсем неразумные. Но большая часть… Ты бы их видел. — Я их чувствую, — а лучше бы нет. Сукуна отстраняется, возвращаясь к плите. Закипающий чайник на одной из конфорок, плотный сытный пар поднимающийся от глубокой сковороды с сате совсем рядом. Мясо томится в духовке. Судя по времени, почти готово, но с человеческим никогда не угадаешь. Иногда оно бывает… чересчур жестким. — Прими душ и возвращайся к столу. — Не нравится запах? — он знает, что не нравится. Могильная сырость, душок разложения, едва ли начавшегося, остатки опарышей в патлах. — От тебя несет. Сначала моешься, потом ешь. — А потом? — слишком игривый настрой для того, кто пару минут назад закатывал глаза на его приставания. Какой шустрый, надо же. Хотя, Кенни рядом с ним чаще мокрый и готовенький, чем… а, не важно. — А потом расскажешь, нахрена ты опять сменил «наряд». // — Похож на мокрую драную кошку, — халат его спиздил. На Каори хоть прилично смотрелся, а тут — будто тайская проститутка низшего класса. Стоило отвлечься на мясо в духовке, как нарушитель спокойствия уже нашел свой любимый мундштук и сигареты, припрятанные в дальнем ящике. Кенни отмахивается от его слов, будто от надоедливых мошек, проводит ладонью по влажным волосам и затягивается. Томно, глубоко, позволяя приторной сладости дыма осесть в легких. — Ты таких любишь, — сквозь сизое облако плюется ядом новый голос. Привыкнуть все же придется, сосуд сильный, Кенни такой «наряд» не бросит. Халат оголяет середину бедра, выступ мышц. У этого тела славные колени и тяжелые стопы правильной формы. Никакого плоскостопия, хоть смотреть приятно. — Когда мой предыдущий сосуд была в таком виде, тебе нравилось. Ему больше нравилось без халата. Сукуна подходит вплотную, жар тела обжигает сквозь свободные штаны. Прижился даже быстрее, чем обычно, а может, поспособствовала горячая вода. Сейчас хоть на человека похож. Большим пальцем Сукуна обводит контур розовых губ, едва ли надавливая на нижнюю челюсть. Намек считывается без слов, в глазах — фиалковое море радужки, что плещется о борта мироздания, порочная красота сосуда манит. Кендзяку приоткрывает рот, позволяя толкнуть палец внутрь горячей влаги. Ровные зубы, когда-то проколотый язык. Слизистая зажила хорошо, если не знать куда смотреть, никогда не поймешь, что тут была штанга. Сукуна хмыкает, оттягивая стеночку щеки. Красиво же он будет смотреться на коленях. Мундштук оглушительно громко падает на кафельный пол. — Пошли уже, — никакого ужина сегодня не будет. Ну или по крайней мере до тех пор, пока он не поймет, что может этот «наряд». — Продемонстрируешь все, что под халатом. Сукуна небрежно вытирает палец о ткань шелкового ворота. Кенни брезгливо, как умеет только он, морщит красивый нос. — Варвар, — ослабленный пояс, стекающий по мощному телу шелк. — Да и зачем куда-то идти. Освещение гораздо лучше здесь. Ладно. Может он и поторопился с некоторыми выводами касательно этой игрушки. В конечном счете, у Кенни есть зачатки вкуса, когда дело касается нового сосуда. // У нового «наряда» за плечами годы тренировок, и бесконечное совершенствование техники. Можно поймать этот трепет в ладони, спрятав его в укромном месте, можно своровать каждый вздох и сладкие стоны. Стол жалобно скрипит, проезжаясь ножками по полу, а Кенни запрокидывает голову, жадно хватая ртом воздух. Растянутый и смазанный после душа. Не так хорошо, как хотелось бы, но эта узость, девственное нетронутое нутро… Сукуне нравится, как на нем сжимаются из раза в раз. — А говорил, что не встанет, — прикусывая нижнюю губу, он скалится рот в рот. Кенни же завелся с полуоборота, будто только и ждал, когда разложат главным блюдом на столе. Индейка с вертелом в заднице. — Мокрый со всех… Трогательно сведенные брови и крохотная морщинка на лбу. Кендзяку впивается ногтями в спину до кровавых полос, будто намерен выдрать кости с мясом. С него станется. — Ты тоже говорил, что трупы тебе омерзительны. А теперь трахаешь один из них, — каждое слово — укус. Сука. Он тяжелее. Теперь сложнее подхватить под задницу и приподнять, трахнув на весу. Сложнее, но не невозможно. Кенни рассыпается в довольном сытом смехе, подается бедрами вперед. Скрещивает ноги на пояснице, утыкаясь носом в основание шеи. Разве что зубами не впивается, хотя еще не вечер. Поганец любит наставить своих меток. Как ревнивая кошка… — На весу мне нравится больше, — шепотом на ухо, до мурашек. За шею он все-таки прикусывает, мило… почти невинно. Даже не до крови. // До спальни они все же добираются. Когда темные патлы уже почти высыхают, а на бедрах и шее Кенни не остается ни одного участка, который не был бы обласкан вниманием. Синяки наливаются спелыми лиловыми бутонами то тут, то там. На щеках персиковый румянец. Из минусов, черепушка хреново держится. За волосы пока трогать опасно. Подушечки пальцев задерживаются на медицинских нитях, изучая шов. Будто впервые. — Хватит его трогать, — Кенни упирается пяткой в живот, будто принцесска, наверняка вспоминая времена, когда шастал в «нарядах» ойран. И смотрит снизу вверх, будто весь мир уже у него в кармашке блядского халата. Довольный. Расслабленный. Окутанный полумраком и остатками похоти. Сытый, но не надолго. Первые дни с предыдущим телом были такими же. Сукуна очерчивает новый профиль, ловит в касаниях незнакомые черты, позволяя им запечатлеться на подкорке. Задерживает внимание на мягких губах, подбородке и в районе шеи. Сжать бы… до хруста. Какому-то из обликов это даже нравилось. Память «костюма», предсмертные судороги, почти на автомате. Он ненадолго останавливается на ключицах, и тянет ладонь ниже к… У Каори была упругая грудь и крупные темно-розовые соски. Сукуна припоминает момент, что однажды форма изменилась. Они потяжелели в ладонях, кожа была горячая-горячая, а под анемичной бледностью паутиной тянулись выступы синих прожилок вен. Молоко у нее было… вкусным. — Отсюда ничего не потечет, — насмешка острая, как серп. Сукуна и сам не замечает, как устраивает ладони на грудных мышцах, на пробу сжимая. — Кто знает, ты все тела с прибабахом находишь, — какая разница, если у одного из бесконечных сосудов иногда не достает члена, вагины или наоборот, там есть и то другое. Может, у нового есть способность давать молоко. — Щупальца на месте хрена уже были. Горький смешок, прикрытые веки. Кенни ленивым кошачьим жестом скидывает его ладонь со своей груди, демонстративно разводит колени, раздвигает руками ягодицы, являя растраханный вход и вытекающее из дырки семя. — Приберешься? — пробный вопрос. Кто еще тут почву прощупывает. Сукуна щелкает ногтем по горошине коричневого соска. Тут тоже был прокол, но зажил не так хорошо. Еще в пупке. Тунели в ушах, как насмешка, остатки бунтарской юности. Он может представить, каким был обладатель этого тела изначально. Может. Но не хочет. Чужие судьбы, такая морока. — Тряпкой, пробкой или языком? — его весело поддразнивать. Хорошенько бы, конечно, обойтись пробкой. Он забавно сучится в такие моменты, воротит нос, что ему не нравится, как та болтается при ходьбе. Вранье. — Может, второе дитятко тебе заделаю? — Телом ошибся, — Кенни подтягивается на руках, неловко садится на кровати, морщась от новых ощущений. — Как найду то, что с маткой — узнаешь об этом первым. Голод скребется о ребра, напоминая о том, что было бы неплохо поиметь не только «индейку на вертеле», но и то, что осталось томиться в выключенной духовке. — Ужин в постель, но ты идешь промывать «наряд» по-новой или вставляешь вибрирующую игрушку, и я несу тебя, как королеву, до кухни на руках? Не такой сложный выбор для того, кто не особо бережно обращается с новообретенными телами. Сукуна знает, каким будет ответ, но это не мешает ему играть в иллюзию выбора. — Аттракцион невиданной щедрости от Короля проклятий? — приторно сладкий сироп улыбки и интонации неженки. Кто бы сомневался. — Подкинь тот жужжащий ужас из ящика. Королевишна. Сукуна мажет взглядом по аляповатой абстракции из спермы на смуглом животе. Пальцами втирает в кожу липкие разводы под возмущенный возглас. — Тебе нужно, ты и доставай, — надавливая ладонью у самого лобка, мурлычет Сукуна. Реакция у Кенни яркая, ноги сводит, шумно тянет носом воздух и смотрит так зло-зло, будто подумывает Сукуне глаза выдавить. О. Это было бы интересно. Он бы забрался сверху и… — Мое дело на руках донести и накормить. В темноте ночи тонет комментарий про «отсутствие какой-либо романтики». Из форточки поддувает злой декабрьский мороз, из-за которого разгоряченная кожа Кенни покрывается мурашками. Первые предрассветные лучи нового дня пробиваются сквозь приоткрытые шторы.