Пожиратель и смерть

Люциус смотрит. У него не так много времени. Честно говоря, времени совсем нет, но он никак не решается начать и просто смотрит. На широком металлическом столе лежит Северус. Он все еще в мантии: разорваны воротник и рукав. Черная ткань заскорузла от крови. Обуви нет. Брюки задрались — и между краем брючины и носком видна полоска белой кожи. Неаккуратно, думает Люциус, и нерешительно достает палочку Нарциссы. Они — он, Северус и стол — совсем не одиноки в морге. И слева, и справа от них за наспех трансфигурированными ширмами такие же столы и люди. Один мертвый и один живой человек. — Вы знаете, что делать? — спрашивает привет-ведьма за несколько минут до этого, когда Люциус выходит из камина с телом на руках. Он кивает, и она продолжает: — Нулевой этаж. Третья кабина слева свободна. Люциус отходит к лестнице. За его спиной снова вспыхивает зеленое пламя. Слышится крик; ведьма взмахивает палочкой, посылая Патронуса кому-то на верхние этажи. Люциус не слышит деталей, ему надо по лестнице вниз. В Мунго все колдомедики занимаются живыми, и некому заняться мертвыми. С обеих сторон слышны то ли тихие всплески воды, то ли такие же тихие всхлипы. Это отвлекает, и Люциус обновляет заглушающее заклинание. Он снова смотрит, внимательно разглядывает лицо Сева: нос с горбинкой, глубокие морщины у рта, вздернутый подбородок с неровными следами щетины. Сейчас можно все — и смотреть, и называть Севом, и прикасаться. Хотел бы Люциус иметь на это разрешение раньше, но что толку сожалеть о потерянном. Сев не Дамблдор, он не верил в раскаянье и не давал вторых шансов. Люциус обходит стол. Время. Пока тело не окоченело, снять с него одежду несложно. Люциус вспоминает Вальбургу: Кричер, икая и размазывая слезы, явился в мэнор на вторые сутки и долго, многословно делился неудачными попытками разбудить «дорогую госпожу». Нарцисса, разглядев на темной постели заострившееся теткино лицо, линялый бархатный халат и сложенные по-детски под щекой худые ладони, упала в обморок. Потом она рыдала перед ожившим портретом в коридоре, и Вальбурга неодобрительно поджимала губы, пока Люциус готовил ее тело. Позже, когда выносили гроб, она молчала, но Люциус знал, что она разочарована. Не Нарцисса, не Белла, не даже забытая всеми Андромеда или хоть кто-то из дальней женской родни, а он, мужчина, видел ее голой и прикасался к ней в последний раз. Но хоть никаких колдомедиков, Мерлин упаси. Он надеялся, что это ее утешало. До Вальбурги у Люциуса был Орион, еще раньше — кое-кто из старых друзей отца, сам Абраксас и, наконец, самым первым телом, первым учебным пособием, было тело матери. Люциусу было восемнадцать. — Смотри, это смерть, — говорил Абраксас, повторяя заклинания раз за разом, чтобы Люциус накрепко запомнил. — Именно это и есть смерть. Ее нечего бояться. Отнесись к ней с уважением. Этого достаточно. Не надо большего. Можешь не уважать живых, но почитай мертвых. Люциус смотрел, как смерть пожирает его нежную, красивую мать, и как отец возвращает ей жизнь и привычный облик — тампонами, бальзамирующими зельями, гримом, — и учился. Потом они повторили урок на случайно убитом маггле. И, к своему удивлению и стыду, Люциус не нашел никакой разницы между смертями волшебников и магглов. Краски покидали лицо; приходили тени; тело медленно коченело, потом становилось мягким и тлело, пожирало само себя, и в этот момент ему была нужна помощь. Уважение. Немного магии и немного воды. Ничего особенного. Северус всегда был для Люциуса особенным. Ему хотелось давать больше внимания, больше любви, больше верности. Но Люциус не смог: внимание ушло Нарциссе, любовь — Драко, а верность, их общая верность принадлежала одному человеку. Люциусу нечего было предложить ему, хотя Сев ничего и не просил. Однажды, в какой-то неопределенный момент, они разошлись без лишних разговоров и остались кем-то наполовину: ближе, чем друзья, дальше, чем бывшие любовники. Сейчас, медленно снимая слой за слоем одежду — мантия, сюртук, рубашка, брюки, — Люциус не помнит времени, когда раздевал Сева быстро. Тогдашний Сев: острые колени, бледный впалый живот, острый язык и злые поцелуи. Этот — сорокалетний потрепанный мужчина с чуть наметившимся мягким брюшком и жилистыми руками. Поцелуи, наверное, были бы такими же злыми, но об этом уже не узнать. Одежду Люциус аккуратно складывает на стул. Она уже не пригодится, но таков порядок. Белье снимает последним. Сев весь перед ним: руки вдоль тела, голый, расслабленный и словно пустой. Люциус устало трет сухие глаза — он не помнит, когда спал последний раз — и включает душ. Душ придумали магглы, как и специальный стол с желобками. Люциус не признается, но он благодарен им: виртуозно управлять Агуаменти — целое искусство, доступное немногим. И точно не ему и не сейчас. И даже с маггловским душем Люциусу требуется наложить на себя Импервиус. Вода льется наверное с минуту, пока Люциус медлит, решая, с чего начать. Ему не нравится оглушающе громкий, звонкий звук, с которым струи бьются о металл стола, и Люциус, неловко дернув рукой, направляет душ на голову Сева. Его волосы тут же намокают. Вода, бегущая по желобкам в сток, розовеет. Он аккуратно обмывает рану на шее. Это неприятный момент: Люциусу трудно уважать грязную смерть. Вальбурге отказало сердце, Авада убивает бескровно, а смерть от насилия — Секо, маггловского ножа или огнестрельного оружия — или укуса змеи — показывает всю уязвимость тела, всю его слабость. Люциус рассматривает разорванную трахею, волокна мышц, вкрапления желтого подкожного жира. Он не может определить на глаз точные повреждения, он же не колдомедик, хотя когда-то зачарованно разглядывал маггловский анатомический атлас. Сейчас для него не имеют смысла названия мышц. И для Сева нет разницы, погиб он от болевого шока при разрыве тканей, или потери крови из сонной артерии, или от яда. Но Люциус внимательно рассматривает рану: после ему предстоит отдать воспоминания в Аврорат. Вода ненадолго темнеет. Наконец можно выдохнуть и отвернуться. Рана чиста. Чтобы скрыть ее, магглам пришлось бы сшивать кожу. У магов есть Эпискей. Палочка Нарциссы не любит лечебных заклинаний, но Люциус не сдается: через несколько минут шея Северуса выглядит почти как обычно. Тонкий неровный шрам и общая бледность не в счет. Очередь шампуня. Люциус неторопливо намыливает волосы. У Сева хватает седины, особенно на затылке, но пряди тяжелые и плотные, как и раньше. Новая порция воды смывает пот, пену и остатки крови. Люциус мылит снова и ненадолго проваливается в прошлое. Они были где-то — неважно где, там не было Лорда и войны, но был пляж, и душ, и исполинская, впору Хагриду, ванная. Они превосходно потрахались на песке: худые бедра; рваные поцелуи; грязная брань Сева, когда Люциус вбивал его в подстилку; подсыхающая лужица общей спермы. Но после проклятый песок оказался везде. Люциус, поминая Мерлина, вымывал его из-под крайней плоти, Сев до крови расцарапал спину. Они забрались в ванную с вином и заживляющей мазью, и Люциус бережно мыл Севу спину, зализывая ранки. Потом надо было проверить, что песчинок нигде не осталось — и пальцами в анусе, и языком по члену, и на радостях — не нашли! — снова потрахаться. После оргазма Сев лежал в ванной, запрокинув голову на бортик. Расслабленный, с неровным остывающим румянцем, мягкий — таким Люциус больше его не видел. Люциус осторожно протирает губкой тело от шеи вниз до самых пальцев ног: убирает грязь, лечит несколько мелких царапин. Сфинктеры после смерти расслабились, и хоть магией легко убрать запах, кал и мочу, он и тут предпочитает маггловский способ. Это проявление внимания, особенно к близкому: приподнять мошонку и член, промыть пах, очистить анус. Люциус крайне брезглив к живым, но мертвые не вызывают у него отвращения. Мыть своего отца далось ему когда-то гораздо легче, чем поменять подгузник Драко. Когда с мытьем закончено, Люциус сушит тело заклинанием. Теплый воздух из палочки быстро испаряет влагу с кожи, но с волосами опять приходится повозиться. Они сохнут долго. Люциус терпеливо перебирает прядь за прядью, пока они не начинают пушиться. Он раскладывает их вокруг головы и заправляет за уши, открывая лицо. Наконец Люциус откладывает палочку и ищет в отсеке тампоны. Магглы используют формалин и марлю, маги — антисептические зелья и материалы, которые в теле принимают нужную форму. Нет необходимости в грубости, давлении и силе: стоит пропитать тампон раствором и аккуратно ввести его, как он расправится и заполнит собой полость. Люциус всегда начинает со рта. Незаметная щетина чуть колет пальцы, когда он опускает Севу челюсть. Тело начало коченеть, пока едва заметно, но он уже чувствует сопротивление суставов. Люциусу надо поспешить. У него тоже есть свои потребности: пора в Хогвартс, к Нарциссе. Возможно, безучастно замечает Люциус про себя, за ним придут и сюда, а он бы хотел успеть закончить. Осталось не так много. Он аккуратно отмеряет материал и заполняет тампонами рот и щеки. Лицо у Сева непривычно округляется. Впрочем, скоро ткани осядут, и скулы вернут свою остроту, щетина тоже станет заметнее. Дальше на очереди уши и нос. Сюда требуется совсем немного материала. Люциус много раз незамеченным бывал в маггловском морге: магглы умирают чаще, их смерти несутся бесконечным потоком. То, что для магов редкая процедура, для простецов — рутина. Санитар пинцетом ловко укладывает в полости один за одним слои марли, ворочает на столах тела, размазывает по ягодицам пену. Он груб и неуважителен со смертью, но умело выполняет свою работу. Люциус бы не смог быть таким безразличным. Он идет к середине стола, снова раздвигает Севу ноги. Последний тампон нужно поместить в анус. В этом действии, как бы оно ни смотрелось со стороны, нет ничего сексуального, только забота: тело должно сохраниться как можно дольше. Признают ли Сева сволочью или героем, оно должно быть готово и к торжественным похоронам, и к сожжению. Мягкая белая ткань, пропитанная зельем, подчиняется движению пальцев и исчезает в анальном отверстии. Люциус сводит Северусу ноги и отступает от стола. Его работа почти завершена. Перед ним все тот же Северус, что и час назад. Необратимо мертвый. После смерти он не стал ангелом: жесткую складку у губ не расправить тампоном, на спине вместо крыльев появляются трупные пятна. Только волосы, пожалуй, выглядят лучше, чем при жизни. Если бы Люциусу позволили, он бы остался ещё. Бальзамирование, грим, одежда, уложить в гроб и проводить до самого конца — до могилы, но он рад, что успел хотя бы это. Он достает простое полотно, накрывает им ноги и медленно тянет вверх вдоль тела. Ткань постепенно прячет Сева от мира, отделяет его от суеты живых, погружает в темноту. Под ней теперь все — удачи, промахи, следы ошибок. Метка. Шрамы. Любовь. Люциус накрывает Северусу лицо и целует в лоб. Кожа под губами прохладная и влажная, пахнет шампунем, а не антисептиком, и можно представить себе, что Сев дремлет после секса, откинув голову на бортик ванны. Люциус беззвучно плачет. Мгновение спустя кто-то протягивает ему носовой платок, заскорузлый от крови и пахнущий дымом. — Расскажите мне, — тихо, запинаясь, произносит знакомый голос. — Скажите мне, что надо делать. — Не бойтесь, мистер Поттер. Поттер молча ждёт. Он в грязной маггловской одежде, его лицо в крови и серой каменной пыли. Люциус мимолетно замечает, что ему не мешало бы помыть голову, но тут Поттер отодвигает ширму. Заклинание тишины слетает, из звуков — редкий стук капель где-то вдалеке. Люциус ошеломлен: за ширмой на столах лежат десятки мертвых тел. И рядом ни одного живого человека, кроме них с Поттером. — Что ж... — Люциус идёт к ближайшему столу, едва переставляя ноги. Там лежит кто-то совсем юный, и это много тяжелее, чем видеть тело Северуса. — Что ж, начнем, — повторяет он, разглядывая распоротую заклинанием грудь. — Во-первых, внимательно осмотрите раны. Маги не проводят вскрытие, и в определении причины смерти опираются на воспоминания... Поттер понимающе кивает, и Люциус где-то внутри едва заметно расслабляется. — Смотрите, мистер Поттер. Все, что нужно — уважение. И немного, совсем немного магии. Но первое, что нам потребуется, — это вода...