А что если?

Я сидела у окна запредельной реальности, пока скорый поезд неудержимо приближал меня к очередному перевалочному пункту с заветной остановкой «конечная». Не было ни малейшего желания прерывать эту инерцию движения, скорее наоборот, во мне зрело непреодолимое стремление взять билет без дат и пункта назначения и полностью, без остатка раствориться в методичном стуке дорожного полотна. Память избирательно утаивала нюансы моей прошлой жизни. Молчаливое поражение, переплетенное с неизбежной беспомощностью, не хотелось думать о пресловутой фразе: выхода нет. Надо было лишь немного раздвинуть границы восприятия и принять очередную проверку на прочность как неотъемлемую часть игры, так похожую на партию в шахматы, где заведомо ясен исход, но где всегда есть множество вариантов. Оставалось самое сложное — осознанное принятие. И можно не уточнять, что именно стоит принять: ситуацию, человеческую сущность или на грудь. — Вы совершенно не похожи на человека, который играет в шахматы! Голос прозвучал неожиданно и совсем близко, вырывая меня из оцепенения. Я отложила книгу и внимательно посмотрела на незнакомку, которая внезапно оказалась напротив. Приятная девушка с рыжими волосами и зелеными глазами с интересом посматривала на меня. Я улыбнулась такому неожиданному вторжению. — И что же, по-вашему, меня выдало? — мой голос звучал мягко, но с иронией. — Отсутствие шахматной доски и нового выпуска еженедельного журнала «Жизнь до и после мата»? Девушка рассмеялась. Чуть наклонила голову и загадочно улыбнулась. — Вас выдает походка. Я удивлённо посмотрела на незваную гостью, которая так мастерски вовлекла меня в разговор. — И о чем же ещё вам рассказала моя поступь? Девушка подалась вперёд, наклонилась ближе, сокращая расстояние, и заговорщически подмигнула. — Достаточно, — выдохнула она почти шепотом, — чтобы вы меня заинтересовали. Моя улыбка была блистательной. Кажется, напротив меня сидел мастер пикапа или просто самоуверенная, чертовски кокетливая девушка. — Неужели я ошиблась, и вы можете поставить мне шах через... скажем, восемь ходов? — девушка закусила губу и с нахальством посматривала на меня. — Определенно, через шесть! — гордо ответила я, выдержав паузу и сохраняя на лице абсолютно серьёзное, даже напыщенное выражение. — Я, знаете ли, видный деятель шахматной культуры, — и скосила глаза на свою книгу, которая так и лежала на столике, — книгу с говорящим названием «Фламандская доска». Девушка напротив, казалось, была впечатлена, и на минуту что-то похожее на замешательство пролетело в её глазах. Затем она расхохоталась так призывно и обаятельно, что мне не осталось ничего другого, как улыбнуться в ответ и с интересом разглядывать её. — Значит, вы гроссмейстер? — отсмеявшись, спросила она, и в её глазах тут же заплясали чертики. — Я смотрю на вас и думаю: либо вы действительно профи, либо просто отлично умеете блефовать. Признавайтесь, вы случайно не из тех, кто в покер на раздевание выигрывает областные турниры? — Покер — это для тех, кто не осилил эндшпиль, — парировала я, пряча улыбку в уголках губ. — А я вот думаю, что главное — это не результат, а процесс, — она мечтательно закатила глаза. — И если уж суждено получить мат, то пусть это будет мат в шесть ходов, да такой, чтоб искры из глаз! — кокетливо хлопнув ресницами, она вдруг снова подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота: — А что, если я предложу вам партию? Прямо сейчас, без доски, без фигур. Чистая импровизация. Идёт? Я подняла бровь. В её зеленых глазах горел такой неподдельный авантюризм, что мой внутренний циник поперхнулся очередной язвительной репликой и зааплодировал. — И каковы ставки? — спросила я, чувствуя, как знакомая тяжесть в груди начинает потихоньку рассасываться, вытесняемая тёплой волной азарта. — Ставка простая, — она выдержала паузу, словно готовилась объявить шах королеве. — Если выигрываю я, вы рассказываете мне, почему девушка с такой походкой, такой книгой и таким взглядом пытается сбежать от самой себя в стуке колес. А если выигрываете вы... — То что? — подтолкнула я, заинтригованная не на шутку, даже не спросив с какой стати у моей визави  сформировался именно такой, пугающе точный образ. — Я составлю вам компанию в этом побеге, — просто ответила она, пожав плечами. — Билет без дат и пункта назначения. Зачем путешествовать в одиночестве, когда можно играть в шахматы? Поезд дернулся, проезжая стрелку, и за окном мелькнул полустанок с одиноким фонарем. Я посмотрела на свое отражение в тёмном стекле, потом перевела взгляд на рыжеволосую нахалку, которая смотрела на меня с вызовом и надеждой одновременно. И тут до меня дошло. Она ведь тоже играет. Исход этой партии был известен с самого первого слова, брошенного ею в мою сторону. Но вариантов, как водится, было, множество. — Хорошо, — кивнула я, закрывая книгу. — Я согласна. Но учтите, я играю черными. И первый ход, если не возражаете, за вами. Она довольно улыбнулась и, выдержав паузу, произнесла с нескрываемым торжеством: — Пешка e2-e4. Ваш ход, таинственная незнакомка. Я посмотрела на нее, на столик между нами, где воображаемые фигуры уже выстроились в боевой порядок, и с удивлением поняла, что мне совсем не хочется, чтобы эта партия заканчивалась. Совсем. — Конь f6, — ответила я, поддержав игру. — Развиваю фигуру, присматриваюсь к центру. — Осторожный ход, — одобрительно кивнула рыжая. — Я ожидала чего-то более дерзкого. Например, ферзь с ранним шахом. — Ферзь в начале партии — дурной тон, — наставительно заметила я, качая головой. — Суета, нервозность, отсутствие стратегии. Ферзь должен выходить, когда основные линии уже пробиты, а пешки... как бы это сказать... слегка поредели в рядах. — Вы сейчас о шахматах или о любви? — прищурилась она, и в глазах её снова заплясали чертики. Я сделала вид, что не расслышала. — Ваш ход, маэстро. Она задумалась, покусывая губу, и в этом жесте вдруг проступило что-то неподдельное, неигровое, настоящее. Рыжие волосы упали на лицо, и она их не поправила — сидела, смотрела в пространство между нами, где незримо стояли пешки и слоны, и молчала так долго, что я уже собралась повторить вопрос. — А что, если... — начала она тихо, и голос её потерял прежнюю игривость, став серьёзным и чуть хриплым, — ...если я не умею играть в шахматы? Совсем. Я моргнула. — В смысле? — В прямом. — Она подняла глаза, и в них не было и следа недавнего кокетства. — Я знаю, как ходят фигуры. В теории. Но стратегия, дебюты, эндшпили — это не моё. Я художница, я мыслю цветом и формой. А шахматы... это слишком линейно для меня. Я смотрела на неё и пыталась понять, куда исчезла та самоуверенная особа, которая только что бросила мне вызов. — Тогда зачем ты предложила партию? — спросила я, переходя на «ты» незаметно для себя, словно это было самым естественным в мире. — А что, если... — она снова повторила эту формулу, но теперь в ее голосе звучало что-то похожее на мольбу, — ...если я просто хотела с тобой заговорить? Увидела тебя за стеклом, за книгой, такую отстраненную, такую... совершенную и законченную, как картина, где всё уже сказано и добавить нечего. И мне стало страшно. — Страшно? — Страшно, что ты выйдешь на своей конечной, и я никогда не узнаю, что там, за этим взглядом. Что ты за человек. О чём ты думаешь, когда смотришь в окно и не видишь пейзажа. В вагоне стало очень тихо. Поезд мерно стучал и только мы двое сидели друг напротив друга, и воздух между нами звенел от недосказанности, от внезапной, острой близости. — И что теперь? — сказала я наконец, не узнавая свой голос. — Что именно? — Ну, раз шахматы отменяются, — я кивнула на пустой столик. Она оживилась, в глазах снова зажёгся огонёк. — Давайте просто сыграем в другую игру. — В какую? — В «А что, если?», — она кивнула собственным мыслям. — Это моя любимая игра. Правила простые: мы задаем друг другу вопросы, начинающиеся с «а что, если». И отвечаем честно. Очень честно. Потому что врать в этой игре — себе дороже. Я усмехнулась, чувствуя, как внутри оттаивает последний лёд. — И давно ты в неё играешь? — Всю жизнь. — Она улыбнулась, и улыбка у неё была теперь другая — не та, ослепительно-кокетливая, а тихая, почти грустная. — Хочешь попробовать? Вместо шахмат. Все равно я тебе проиграю в шесть ходов, сама же сказала. — Я сказала, что поставлю тебе мат. А не что выиграю. — Какая разница? — Большая. Мат — это красивый финал. А выигрыш — это просто очки в турнирной таблице. Она рассмеялась — легко, искренне, и в этом смехе мне послышалось что-то давно забытое. — Тогда тем более. Сыграем? Я посмотрела в окно. Там, в непроглядной темноте, изредка вспыхивали огоньки — деревни, полустанки, чужие жизни, мимо которых я проносилась, даже не задерживая взгляда. И вдруг мне отчаянно, до боли в груди, захотелось задержаться. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. — Хорошо, — кивнула я. — Твой первый ход. Она откинулась на спинку сиденья, задумалась, глядя в потолок, и я вдруг заметила, какие у нее длинные ресницы и как красиво падает свет на её скулы. — А что, если... — медленно, смакуя каждое слово, начала она,— ...мы сейчас выйдем на ближайшей станции? Я подняла бровь, но внутри уже всё пело. — Среди ночи? Бог знает где? — Именно. — Её глаза заблестели. — Возьмем такси, доедем до ближайшего города, найдем там круглосуточное кафе, закажем самый странный коктейль в меню и просидим до утра, разговаривая. Обо всем. — Ты с ума сошла. — Возможно. — Она ничуть не смутилась. — А что, если это лучшее, что могло с нами случиться за последние полгода? Я промолчала. Потому что она попала в самую точку. Последние полгода у меня не случалось ничего. Вообще. Пустота, замороженность, существование на автопилоте. И вот — она. — А что, если... — теперь настала моя очередь, и я удивилась тому, как легко мне даётся эта игра, — ...ты окажешься маньячкой, которая коллекционирует одиноких женщин в поездах? — А что, если я коллекционирую не одиноких женщин, — парировала она мгновенно, — а моменты, которые потом можно нарисовать? И ты — идеальный момент. Свет падает на тебя так, что хочется схватить кисть. Я смутилась. Спрятала смущение за иронией. — Художница, значит. А не шахматистка. — А что, если художница умеет видеть то, что шахматистки прячут за ферзями и пешками? — она подалась вперед, и наши лица оказались совсем близко, так близко, что я видела золотистые крапинки в её зелёных глазах. — Например, я вижу, что ты давно не плакала. И не смеялась по-настоящему. И что внутри у тебя — глухая защита, которую ты выстроила, но она трещит по швам. Я отшатнулась, будто меня ударили. Слишком честно, слишком больно, слишком обнажённо. — Это уже не игра, — глухо сказала я. — Это допрос. — Это называется «быть увиденной», — тихо ответила она, не отводя взгляда. — Я знаю, страшно. Но если это именно то, что тебе нужно? В её голосе не было нажима, только вопрос. Искренний, открытый, без капли кокетства или игры. Я смотрела на неё — на рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, на зелёные глаза, в которых плескалась тревога за меня, чужую, случайную, и вдруг почувствовала, как защита, которую я носила годами, даёт первую, тонкую, но спасительную трещину. — А что, если... — мой голос дрогнул, пришлось откашляться и начать заново, — ...если я соглашусь, а завтра утром ты исчезнешь? И я останусь одна в чужом городе с чувством, что меня разыграли? Она взяла меня за руку. Просто, будто мы были знакомы сто лет, будто имела на это право. Её пальцы были тёплыми и нежными. — А что, если не исчезну? — спросила она, глядя мне прямо в глаза. — Что, если я тоже ищу попутчика в этом бесконечном путешествии под названием «жизнь»? Что, если мы созданы для того, чтобы встретиться именно здесь, именно сейчас, чтобы напомнить друг другу, что мы всё ещё живые? Поезд снова дернулся, за окном поплыли огни — мы приближались к какой-то станции. Я посмотрела на табло: стоянка три минуты. — У нас мало времени, — сказала я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Времени всегда мало, — кивнула она, не отпуская мою руку. — Так что ты выбираешь, таинственная незнакомка? Остаться в поезде и доехать до своей «конечной» станции или рискнуть и выйти неизвестно где с неизвестно с кем? Я закрыла глаза. В голове вихрем пронеслось: работа, от которой я так устала, отношения, которые давно умерли, но продолжают мумифицированно существовать, как бремя. Бесконечные «надо» и «должна», напрочь вытеснившие простое, живое «хочу» и «могу». Исход известен. И всё же... Я открыла глаза и посмотрела на неё. На её рыжие волосы, на её решительное лицо, на её руку, сжимающую мою. — А что, если я передумала играть чёрными? — спросила я. — В смысле? — В смысле, — я встала, высвобождая руку, и решительно достала с полки свою сумку, — первый ход за мной. И мой ход — выход на этой станции. Если ты не шутила. Её лицо озарилось такой улыбкой, что в вагоне стало светлее, словно включили солнце. — Я никогда не шучу, когда предлагаю приключения. Она вскочила, накинула рюкзак на одно плечо, и через минуту мы уже стояли в тамбуре, прижавшись к холодной двери, и жадно глядели, как приближается платформа с одиноким жёлтым фонарём. — А что, если в этом городе нет круглосуточных кафе? — вдохнула я, когда поезд затормозил. — А что, если есть? — парировала она, толкая дверь, и мы шагнули в ночь, в темноту, в неизвестность. Поезд ушёл, увозя мои сомнения, мою прошлую жизнь и билет до «конечной». А мы остались стоять вдвоём на пустом, холодном перроне, и где-то вдалеке, за путями, действительно горели огни, обещая ночь, полную разговоров, и утро, полное надежд. — Твой ход, — сказала я, глядя на рыжую художницу, которая ворвалась в мою жизнь сорок минут назад и успела переставить все фигуры на моей доске, смешав все планы. Она улыбнулась и, сжав мою руку, потянула в сторону огней. — Ход ферзем на h5. Шах и мат. — прошептала она мне на ухо, и от её шёпота по спине побежали мурашки.— Шучу. Просто идем. И мы пошли. В никуда. В неизвестность. В игру под названием «А что, если», где каждый следующий ход непредсказуем, а исход не важен. Не важен, потому что важен только процесс, только это мгновение, только её рука в моей руке, только этот холодный воздух и огни впереди, только то, что я снова, впервые за полгода, чувствую себя живой.