Sinking deep into your scars

Скажи мне… ответь… что это за блеск в твоих глазах? Я знаю этот блеск. Я изучил его вдоль и поперек, как слепой изучает лицо любимого — кончиками пальцев, до мурашек, до боли. Этот блеск появляется только тогда, когда ты смотришь на неё. Только на неё, будто оператор выключил свет для всего мира, оставив подсвеченной лишь её фигуру. Проклятая розововолосая дрянь. Я ненавижу её. Нет, не так. Я ненавижу то, как ты на неё смотришь. Если бы её не стало — этой стены из смеха и розовых волос, — может быть, этот свет достался бы и мне? Ты замечал бы мир. Замечал бы тишину в комнате ожидания. Замечал бы чашку остывшего чая, которую я ставлю рядом с твоими нотами. Замечал бы даже меня… Но она есть. Она есть, и она съедает этот свет без остатка. Ты тянешься к ней, как цветок к жестокому, палящему солнцу, не замечая, что оно обжигает лепестки. А я остаюсь здесь… в твоей тени. И знаешь, это не так уж плохо. Мне тепло в ней. Так тепло, как бывает только во сне, когда проваливаешься в бесконечную черноту, но она не пугает, а укутывает. Это тепло — просто быть рядом, даже не будучи замеченным. Я ведь с самого начала знал, кто пройдёт. Я видел твоё имя в списке и не понимал этой лихорадочной дрожи в твоих пальцах, этого нетерпения. Зачем тебе сцена? Тебе, который ненавидит клетку больше, чем я ненавижу одиночество? А потом я увидел её имя. И всё встало на свои места. Конечно. Ради неё ты готов запереть себя в самую яркую, самую опасную клетку. Сидеть рядом с тобой — это отдельный вид пытки, к которой я добровольно приговариваю себя снова и снова. Смотреть, как ты без конца пишешь песню, как режешь пальцы о стальные струны, до крови, срываешь голос до хрипа, а потом, замотанный пластырем, продолжаешь выдирать из гитары эти звуки. Эти моменты я ворую у реальности и храню под рёбрами, как редкие драгоценности. Наши моменты такого зыбкого, такого хрупкого покоя. Ты иногда поднимал глаза, вздрагивая, словно забыл, что я здесь, что вообще кто-то может быть здесь, в твоём мире, где есть только музыка и она. Ты смотрел сквозь меня, ища слова. Те самые слова, которые я готов был слушать вечно. Но они всегда, всегда были посвящены ей. Каждая чёртова нота, каждый выдох — всё летело к ней. А мне оставалось лишь эхо. Я прошёл этот дурацкий отбор не ради победы. Я прошёл, чтобы быть здесь. Рядом. Чтобы ловить твой случайный, рассеянный взгляд. Чтобы проводить с тобой время, пусть даже это время — ожидание смерти. Если это единственный способ быть с тобой — я согласен. Сейчас она на сцене. Поёт. Играет роль — лживую, фальшивую, как дешёвая побрякушка. Я не верю ни единой её ноте. Ни единому вздоху. Мизи, как в тебе умещается столько притворства? Как ты можешь не замечать, на что пошла Суа? Как ты смеешь стоять там и красть этот свет? А ты смотришь. Впиваешься взглядом в холодное полотно экрана с такой жадностью, словно тебе показали чудо. Нервничаешь, кусаешь пальцы — те самые, в старых мозолях от струн. Я вижу, как двигаются твои губы, беззвучно повторяя её партию. Ты боишься. Но не за Суа. Ты боишься только одного — что ОНА не допоёт. Что споткнётся. Что проиграет. В наушниках голос Суа. Она поёт тише. Она специально отдаёт ей эту песню, каждую ноту, каждое очко. Не надо. Пожалуйста, не надо, Суа… Это же твоя жизнь! Это твой голос! Ты же можешь взять эту ноту, можешь разорвать динамики, можешь заставить её замолчать! Сделай это! Сделай так, чтобы этот проклятый розовый свет погас навсегда! Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Я почти не дышу. Я смотрю не на сцену. Я смотрю на тебя. На то, как в твоих глазах плещется надежда. Не за себя. За неё. Один голос. Одно решение. Свет софитов гаснет, оставляя после себя только серый экран. Она прошла.  Дальше — твое выступление. Ты проходишь следом, и на твоём лице такое облегчение, будто тебя только что спасли от казни. Блеск в твоих глазах, Тилл, не становится тусклым. Он разгорается с новой силой. Я — следующий. Я сделаю всё, чтобы остаться. Не ради победы, не ради зрителей. Ради этого блеска. Ради того, чтобы быть рядом. Даже в тени. Даже незамеченным. Даже если ты снова посмотришь сквозь меня, ища её. Ищи. Ищи, и может быть, когда-то ты все же найдешь меня…

***

Анакт был для меня пропуском в твой мир. Там я тебя встретил, там я испытал эмоции, о которых и мечтать не мог, и там я уже осознал, что мои к тебе чувства никогда не будут взаимными… Я никогда не принадлежал твоему миру, не понимал, что такое любовь. Я не знал, как себя вести… нормально. Жизнь в трущобах этому не учила, как и мой хозяин. Тот венок из цветов, что ты дал мне — я не понимал, зачем это? Что он означает? Но сердцевинки тех цветов напомнили мне всевидящие  камеры — я хотел, чтобы они перестали подсматривать, и закрыл им глаза… Я был счастлив, когда ты меня ударил — это тот язык, который я знал. Это единственное, что я мог понять. Видимо, боль стала нашим с тобой языком общения от самого начала…  Когда я увидел, как ты побежал в запретную зону, во мне все напряглось, я последовал за тобой. И там, конечно же, была она. И ты — на коленях перед пришельцем, что был готов разорвать вас. Но ты поднялся, чтобы закрыть испуганную розоволосую дрянь собой. Собрал волю в кулак, зная, что за протестом следует боль. Потому что там была она. Потому что ей грозила опасность. Я смотрел и задыхался. От восхищения. Твоя жертвенность и готовность защитить тех, кто тебе дорог — моя самая прекрасная и самая недостижимая из мечт.  Тебя забрали. Просто стёрли из пространства, словно и не было. Надзиратели заперли тебя в камере, куда не проникал даже свет. Я искал. Бродил по этим серым коридорам, как призрак, как тень, которая потеряла своё тело. Я искал тебя так, как ищут воду в пустыне — с каждой секундой всё отчаяннее, с каждым вздохом чувствуя, как горло сжигает жажда. А когда нашёл… Связанный. Обессиленный. Пустой. Что они с тобой сделали, Тилл? Кто посмел погасить этот огонь в твоих глазах? Но я вытащу тебя. Слышишь? Я покажу тебе, как выглядит небо. Настоящее. Не эта плёнка над Анактом. Я навсегда освобожу тебя от этого кошмара. Пойдём со мной?.. Метеоритный дождь, так похожий на звездопад, что я видел в детстве — озарял небо. Смотри, Тилл. Этот миг — только для тебя. Смотри — это моя душа разрывается на части, падая вниз, к твоим ногам. Я хотел подарить тебе все звёзды, которые только мог достать… Я держал тебя за руку несколько сладостных, украденных у судьбы мгновений. Скорее. Мы убежим отсюда, мы убежим из этого кошмара туда, где только я и ты будем вместе. Туда, где нет покровителей, надзирателей и жестоких тестов. Только бескрайнее звёздное небо над головой. Почему же ты отпускаешь мою руку, Тилл? Почему ты возвращаешься обратно в клетку?.. Мой мир разрывается надвое. Только что — я видел будущее, в котором все иначе, в котором мы с тобой вместе. А теперь, с каждым твоим шагом назад — я понимаю, что все это была лишь моя недостижимая мечта. Как ты мог сбежать со мной в мир, где не будет её? Для тебя такой мир — ад. Для меня — рай. Единственный рай, который я мог себе представить. Я смеюсь. Смеюсь тебе вслед. Как же это больно — смеяться, когда внутри всё горит, когда каждый вздох разрезает лёгкие изнутри. Ты возвращаешься в клетку. К ней. А я стою под осколками неба и понимаю окончательно, бесповоротно: ты никогда не выберешь меня. Никогда. Тилл… Я сделал шаг к тебе. Сделаю и ещё один. Я пойду за тобой, даже если твой путь лежит через боль. Я пойду, чтобы эта боль не жгла тебе спину. Чтобы встретить её самому. Закрыть тебя. Защитить. Хоть так. Я всегда буду рядом. Даже если ты этого не видишь. Даже если для тебя я — всего лишь тень. Во тьме, что холоднее льда, где меркнет даже звёздный свет — если твой взгляд упадёт сюда, я буду ждать… 

***

Она пропала. Сначала я не поверил. Думал — очередной трюк, очередное исчезновение, чтобы потом появиться с улыбкой и украсть твой взгляд снова. Но дни шли. Она не возвращалась. Моя мечта сбылась. Твой мир был чист. Впервые в жизни в нём не было розового пятна, которое заслоняло мне тебя. Весь ты — весь без остатка — мог принадлежать только мне. Я смотрел на тебя и не верил своему счастью. Наконец-то. Наконец ты мой. А потом я увидел турнирную таблицу. Мы с тобой. Друг против друга. Ирония судьбы? Или её злая усмешка с того света? На что ещё мы могли надеяться, принимая участие в этом зверстве? Был ли у нас выбор?  Тебя, кажется, вовсе это не расстроило. Её исчезновение — вот что перевернуло твой мир. Не смерть, которая ждёт нас на сцене. Не я, который стоял рядом и готов был молиться на каждый твой вздох. А она.  Свет погас: его заменил блеск иголок шприцов, запах веществ, которыми нас пичкали, как лабораторных крыс. Каждый опыт, каждый тест — выкачивали из тебя свет. Пока не осталась лишь тьма, что залегла в глубине твоих потухших глаз. И тьма ширилась, расползалась: в ней тонул мой мир. В ней тонул ты сам. Твоя пустота выжгла во мне всё, кроме одного — желания быть рядом. Вечеринка для спонсоров. Показуха. Цирк. Нас выставили напоказ, как дрессированных зверей: пойте, танцуйте, развлекайте наших угнетателей. Лайте по приказу, виляйте хвостом — может быть, этими унижениями вы купите себе ещё один день. Ещё один вдох.  Они хотели, чтобы ты пел. Пел её песню. Ты противился, сорвался. Они выместили на тебе весь свой гнев. Я был там, Тилл. Когда они выволокли тебя из караоке, когда грубо швырнули о стену, начали сдирать с тебя одежду. Тот пришелец, которого ты ударил решил отыграться. А я должен был петь. Пока тебя насиловали в той комнате. Я должен был заглушить своим голосом те звуки…  Я пел. Голос срывался, но я пел. Заглушал. Делал вид, что ничего не происходит. Что в соседней комнате не разбивают о стену самое дорогое, что у меня есть. Если бы я мог поменяться с тобой местами, забрать твою боль себе в тот момент, я бы тысячу раз это сделал… Чернота все шириться, затягивает глубже. Тилл, держись… Я вошёл в ту комнату, где они тебя оставили, как сломанную игрушку. Избитого, с кляпом во рту. Подошёл ближе, падая перед тобой на колени, чтобы снять кляп. Я здесь, я рядом, слышишь?.. Ты без сознания. Они могут пятнать твоё тело сколько угодно, для меня ты навсегда останешься чист, Тилл. Мой недостижимый идеал… Провожу пальцами по татуировке с твоим именем на шее. Тянусь ближе, чувствуя как тьма поглощает меня с каждым прикосновением. Отдай мне всю эту грязь, отдай — я заберу, я выдержу. Только бы ты вернул свой свет, только бы ты сиял вновь.  Скоро наше выступление. Я знаю, что буду делать, Тилл. Я не дам этой тьме поглотить тебя. Я обещал себе, что заберу с собой это чёрное море вечной печали…

***

Наш выход, Тилл. Я бы взял тебя за руку, как когда-то, но ты ничего перед собой не видишь. Тьма застилает тебе глаза.  Ещё немного… ещё чуть-чуть. Потерпи, Тилл. Дай этой черноте пролиться в песне — дай мне её забрать. И станет легче.  Но ты поешь так тихо, так вымученно. Они выжали из тебя душу. Нет, это она… все из-за неё. Но я не дам тебе погрязнуть глубже, Тилл.  Я выхожу на сцену полностью в белом — как белый лист, готовый впитать в себя чернила. Как самая видимая мишень. И я отведу их грязные лапающие взгляды от тебя. Смотрите! Смотрите на меня, уроды! Я приму эту грязь за него, я приму эту боль, эти шрамы…  Пой, Тилл, дай своим эмоциям выход. Пой так, как можешь только ты — с надрывом, с борьбой в каждой ноте. Ты создан, чтобы бороться, ты создан, чтобы побеждать. А я… я растворюсь в тебе, в твоём голосе, чтобы дать тебе этот шанс. Это было моё место, моя роль, от самого начала… Сцену заливает дождь. Дождь, что смоет с нас эту тьму. Расправь плечи, Тилл, сделай полный вдох. Потому что я уже тону. Тону в твоём море черноты, что расползается вокруг с каждой твоей нотой. Мне уже не увидеть свет. Я выбрал это сам… Тонкой нитью через все мои ночи без сна, заполненные мыслями о тебе — свяжи меня. Своим взглядом, в котором я не нашёл моего отражения — поглоти. Поглоти мой голос, мою боль, меня всего. Пусть меня кружит в этом водовороте до тошноты, пусть этот танец выпьет из меня все силы… Ещё несколько нот осталось допеть. Ещё немного осталось — я выпил твое море до капли. Цифры над нами замерцали, затрепетали в своём беге — сейчас все будет решено. Но я не дам этому сбыться. Тилл, прости меня. Я бросаю микрофон и твёрдым шагом иду к тебе, к твоей тонкой фигуре в чёрном. Касаюсь тебя на глазах у всех — об этом я мог только мечтать, но не так, как сейчас. Касаюсь твоего лица. Тилл… посмотри на меня, заметь же меня. В свете этих софитов, среди капель дождя. Посмотри же, наконец, на меня. Я впиваюсь в тебя поцелуем, отчаянным, резким. Этот миг — я украл его у всех: у тебя, у Мизи, у самой судьбы. Прости, если я не тот, кому ты хотел его отдать. У тебя такие тёплые мягкие губы, что я только усилием воли заставляю себя оторваться. Ну же, Тилл, ещё немного. Я прошу тебя. Хотя бы сейчас… Увидь. Заметь. Меня… Мои руки хватают тебя за шею, сжимаются крепко. Твои глаза расширились от изумления и ужаса. И ты смотришь на меня, заглядываешь в самую мою суть. Наконец-то… Наконец-то в твоих глазах я вижу не её, а свое отражение.  Мне так больно, так все сжимается внутри. Почему этот миг из моих снов, из моих мечт происходит именно сейчас, когда цена за это — чья-то жизнь? Но даже так — я готов платить. Ещё… прошу, ещё… Я вновь тянусь к тебе, уже мягче. Позволь мне ощутить этот момент сполна, позволь мне утонуть в этой боли. Ощутить твой вкус единственный раз, вдохнуть твой воздух — я бы стал паразитом, чтобы жить в тебе, я бы стал чем угодно, лишь бы меня никогда и ни за что не отняли от тебя. Но все сложилось иначе. Я смотрю на цифры, вижу как моя неустанно ползёт вверх. Нет, ни за что. Я не дам тебе умереть… Мои пальцы сдавливают твою шею — отчаянно, так будто боятся, что если ослабить, то ты исчезнешь. Всё хорошо, Тилл, верь мне. Я сделаю всё так, как должен. Поцелуй на прощание — едва-едва касаюсь твоих губ и отстраняюсь. Вдохни поглубже, Тилл, пусть они поверят, что я пытался тебя задушить.  Ну же… ну же, убей меня.  Я готов. Выстрел. Меня пронзает болью. Так и должно быть, я знал, что так будет… Держу тебя крепко, и ты держись. Ещё немного… Я подставляю пулям свое тело, держа тебя на вытянутых руках, подальше от себя — чтобы в тебя не попали. Моё тело — мишень. Уже нет пути назад. Боль разрывает изнутри, выливаясь наружу обжигающей кровью. Всё хорошо, Тилл, открой глаза. Я справился, я кх… я.. спас тебя. Звуки музыки затихают. Мир сужается для меня лишь до твоих глаз — таких живых, таких прекрасных. Наполненных страхом и блеском: так блестят на небе звезды, когда, сгорая, падают вниз.  Кх…гхх… Скажи мне… ответь… что это за блеск в твоих глазах, Тилл?  Ну… почему же… ты молчишь? Свет погас. Меня теперь обнимает тьма. Холодно. Но я сделал все, чтобы ты жил.  Каким будет мир, в котором нет меня, Тилл? Я хотел бы знать… Я хотел бы иметь ещё один шанс, чтобы прожить жизнь заново и встретить тебя в ней вновь. Может, я бы сумел стать для тебя таким светом, каким была она… Холодно. Больно. Одиноко. Здесь так одиноко, Тилл… Неужели так было всегда?! Нет… нет, если в этой вязкой густой тьме где-то там далеко есть ты — мне не будет одиноко.  Но что это? Я вижу неясные очертания. Они плывут, расплываются, собираются снова. Хочется открыть глаза, но веки такие тяжёлые. Будто я спал целую вечность. Будто я умер и только сейчас вспомнил, как дышать. Я приложу все усилия. Вот так. Ещё чуть-чуть. Сейчас. Глаза открываются. Я лежу рядом с тобой, нам проводят какие-то тесты. Руки, усеянные следами капельниц, как укусами. Но ты со мной, Тилл и я живой… Я касаюсь твоей щёки в пластыре. Ты тёплый. Это не сон. И сейчас мы ещё дети.  Моё желание сбылось. Я рядом Тилл. Я… в этот раз я смогу сделать так, чтобы мы были вместе. Обещаю…  И впервые за всю свою жизнь — за эту ли, за прошлую ли — я засыпаю с улыбкой. Потому что ты рядом. Потому что ты тёплый. Потому что у нас ещё есть шанс. Обещаю, Тилл.  Я покажу тебе настоящие звёзды…