Наша обычная жизнь

Токио просыпался медленно, как большой ленивый зверь. Солнце только начинало золотить крыши, пробиваясь сквозь утреннюю дымку. Где-то внизу уже гудели первые поезда, где-то хлопали двери конбини, где-то дворник шаркал метлой по асфальту. Город делал свой первый утренний вдох, набирая полные лёгкие воздуха, чтобы через час выдохнуть привычным многоголосым шумом. А в одном из старых спальных районов, в обшарпанном доме на втором этаже, просыпался Мамору Акааши. Мужчина лет сорока, чья жизнь уже давно перестала быть лёгкой. Судьба была жестока к нему и его семье, но он усвоил главное правило: как бы не было тяжело, нужно находить в себе силы вставать на ноги и идти дальше. Его маленькие сорванцы не давали ему права на слабость. Да и он сам не хотел снова падать в их глазах — и так уже оступался слишком много раз. Он лежал на футоне, уставившись в потолок, и пытался вспомнить, вчерашний день закончился виски или пивом. Судя по тому, как гудела голова — и тем, и другим. Но сейчас сквозь пелену похмелья и усталости в его нутро вползало что-то другое, гораздо более сильное. Запах. Тёплый, маслянистый, до боли родной. Запах омлета. Мамору прикрыл глаза и невольно улыбнулся. В такие моменты время словно отматывалось назад, и он снова чувствовал себя мальчишкой. Далёкие времена, когда единственной проблемой было, куда пригласить даму сердца. Он глубоко втянул носом воздух, смакуя его. И в этом простом, домашнем аромате вдруг растворилась вся накопившаяся усталость, растворились бесконечные унылые встречи в душных офисах, растворились годы тяжести, что он тянул практически в одиночку. Мужчина резко сел, хрустнув шеей, и глянул на часы. Семь утра. А его маленькая Каэдэ уже на ногах. Впрочем, чему удивляться? Он уже давно переложил на её хрупкие плечи заботы о доме и воспитании младших. Его задача, как хорошего отца, была проста и понятна: зарабатывать деньги и обеспечивать своих сорванцов всем необходимым и не очень. Правда, была одна история, когда он попытался влезть со своим «мудрым» словом и проучить младшего сына. Ответная «воспитательная» мера от Каэдэ была настолько убедительной, что спина до сих пор помнила этот урок. Больше он не лез. Да и, честно говоря, от этого невмешательства ему самому было легче. — Чёртова девчонка, — пробормотал Мамору, но в его голосе звучала неподдельная теплота. Он нащупал ногами тапки и тяжело поднялся. Акааши спустился вниз походкой человека, привыкшего занимать собой много пространства. Старая лестница жалобно скрипела под его весом, словно заезженная пластинка. Нужно было давно её починить, но не было времени и желания. Зевая и машинально почесывая грудь через майку, он приближался к кухне, где голоса становились всё отчётливее. — Сей, твою налево! Если ты сию секунду не выйдешь, я вылью этот омлет тебе прямо на голову! — громкий голос Каэдэ не оставлял сомнений в серьёзности намерений. — Ого, Кай, а где же твоё легендарное сестринское терпение? — дразнился младший брат. — Я-то думал, оно в комплекте с фартуком шло. — Комплект закончился в тот самый день, когда ты родился, — парировала сестра. Мамору фыркнул в кулак. Язва мелкая, весь в неё. Он любил такие утра — пусть шумные, пусть с перепалками, но такие живые и настоящие. Всё было на своих местах. Он шагнул в дверной проём кухни и замер на пороге, вбирая в себя эту картину целиком, словно пытаясь запечатлеть её в памяти. За небольшим столом, залитым утренним солнцем, сидел Сей — тринадцатилетний гений с вечно прищуренными глазами и лёгкой ироничной усмешкой на губах. Волосы стояли дыбом, но зато в чистой и глаженной рубашке. Мальчишка сидел с таким видом, будто он здесь единственный адекватный человек. Рядом с ним, ссутулившись и вжав голову в плечи, сидел Осаму. Младший смотрел в тарелку так, словно пытался силой мысли заставить омлет исчезнуть. Он даже не обернулся на шаги отца. А у плиты стояла Каэдэ. Старшая. Громкая, резкая, с растрепанным пучком на затылке и лопаткой в руке, которой она сейчас размахивала, как мечом. Перед ней шипела сковорода, и она, кажется, даже не заметила его появления — так увлеченно продолжала перепалку с братом. — О, Мицуя, и ты здесь, — Мамору удивленно уставился на постоянного гостя их дома. — Утро. Парнишка, нужно отметить, был что надо. Высокий, статный, симпатичный, а самое главное, по мнению старшего Акааши, — учтивый и добрый. Все его дети были от него без ума, да и Мамору, если честно, тоже питал к парню теплые чувства. — Доброе утро, Акааши-сан, — парень улыбнулся. По нему было видно, что он ещё наполовину спал, но уже сидел здесь, на кухне. Впрочем, для всех это стало уже привычным зрелищем. — Говорил же, просто Мамору. Така, мы с тобой уже как семья, хотя даже без всяких «как». Мы семья. Хочешь — можешь называть меня отцом, — мужчина тут же зашипел, чувствуя, как по спине прилетело полотенцем. Он знал, что нарывался, но видеть, как молодые люди хоть немного смущаются, того стоило. — Отстань от него! — Каэдэ сверкнула глазами. У кого-то было слишком тяжелое утро. — Ладно-ладно, — Мамору звонко рассмеялся и уселся напротив гостя, спиной к дочери. — Давно тут? — Минут двадцать, — подал голос Сей и отпил чай, с невинным видом глядя поверх кружки. — Назад вышел из комнаты сестрицы. Весь лохматый и заспанный. Так, будто и не спал всю ночь. Громкий кашель раздался на всю кухню. Такаши точно не ждал такой подставы от мальчишки. Мамору сжал губы и прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос — плечи мелко затряслись. Этот маленький шпион имел компромат на каждого, так что с ним даже спорить бесполезно. — Я не… — Мицуя уже просто махнул рукой, сдаваясь. Что он скажет? Что не ночевал здесь, потому что спустя неделю у него и его девушки наконец-то появилось время побыть просто вдвоём? Что они не проболтали полночи, сидя на кухне? Да кто ему в это поверит. За столько лет общения с этим семейством он вынес один важный урок: если кто-то из Акааши для себя что-то решил, то его уже не переубедить. Поэтому было легче просто кивнуть и принять свою участь. — Ками-сама, дай мне сил, — Каэдэ поставила стакан с соком перед младшим братом, который всё это время молчал. Ему и не нужно было участвовать во всей этой перепалке — главное просто слушать и иногда кивать, делая вид, что он вообще тут, а не в пучине своих мыслей. — Ты сегодня на работу идёшь? — девушка перевела взгляд на отца, который тут же притих, как провинившийся школьник. — А сколько время? — все одновременно посмотрели на часы, висевшие над холодильником. Двадцать минут восьмого. — Бля, — Мамору резво вскочил со своего места. Через час ему уже нужно было быть в офисе — одетым с иголочки, при параде и с ясной головой. Последнее, правда, было под вопросом. — Не матерись при детях, — и снова удар полотенцем. Иногда мужчине казалось, что его в этой семье вообще никто не любит. Особенно эта мелкая тиранша с пучком на голове. — Дочь моя любимая, — он взглянул на неё с преувеличенной болью в глазах, словно кот из Шрека, просящий подаяние. За что удостоился лишь тяжелого вздоха. — Кофе заварила, твоя порция омлета в сковородке, сигареты на балконе. Хочешь курить — домой не заходи, — Каэдэ обессиленно плюхнулась на стул рядом со своим парнем и шумно выдохнула. Будничные утра она терпеть не могла. Слишком много суеты, слишком мало времени на то, чтобы просто посидеть в тишине. — Чтобы я без тебя делал? — Мамору с гордостью и неподдельной благодарностью взглянул на старшую дочь. — Умер бы под горой мусора и грязного белья, — без тени сомнения ответила Каэдэ. — Или от голода. Скорее всего, от голода. — Верно! — Мамору хлопнул по карману, убеждаясь, что пачка «Мальборо» всё ещё там, и бодрым шагом направился прямиком в ванную. — Я сказала, курить на балконе! — донеслось ему вслед, но было уже поздно — мужчина ловко нырнул внутрь и заперся изнутри. Дурацкая привычка ещё со студенческих времён, которая бесила и покойную жену, и теперь уже подросших детей. Мицуя мягко погладил её по спине, и Каэдэ почти сразу выдохнула, расслабляясь под его тёплой ладонью. Сколько раз он так делал? Она уже сбилась со счёта. Главное, что это работало до сих пор — его прикосновения действовали на неё лучше любого успокоительного. Девушка опустила голову ему на плечо, прикрывая глаза. Всего на минуту. Просто чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Чувствовать его вот так — рядом, живого, тёплого — было в тысячу раз лучше, чем просто слушать голос в телефоне на протяжении бесконечной недели разлуки. Но никто не говорил, что совмещать учёбу, подработку и быт будет легко. Особенно когда в твоём ведении ещё двое младших и вечно занятой родитель. Сей закатил глаза, но благоразумно промолчал. Он всеми фибрами души показывал, что ему якобы противно от этих нежностей, но в глубине души искренне радовался за сестру. Она заслужила своё маленькое счастье после стольких лет, проведённых в заботах о них. И лучше уж это будет Мицуя — проверенный годами, надёжный и спокойный, чем какой-нибудь бесхребетный Такемичи, вечно ноющий о своей никчёмности, или слишком крутой Чифуя, от которого вообще неизвестно чего ждать. Последнего он своей сестре просто не отдал бы — пусть лучше Мицуя страдает в окружении такой девушки. Осаму же, кажется, вообще не замечал этой сцены — он был полностью поглощён своим омлетом, в котором наконец-то появилась небольшая проталина. Младший брат методично сражался с завтраком, и вся романтика мира была ему глубоко безразлична. Их тихую утреннюю идиллию прервал резкий телефонный звонок Мицуя. Парень глянул на экран и глубоко вздохнул — звонили из дома. Обычно такие утренние звонки не предвещали ничего хорошего. Они всегда заканчивались тем, что ему приходилось срываться и бежать решать очередные проблемы, а день, едва начавшись, летел в тартарары. А ведь он так рассчитывал, что это утро, начавшееся с Каэдэ, задаст хороший тон всему дню. — Да? — его голос звучал ровно и спокойно, но Каэдэ, знавшая его как облупленного, уловила в нём нотки обречённости. — Нет. Нет. Да, я здесь, — он снова вздохнул, массируя переносицу. Девушка бесшумно поднялась со своего места, решив убрать грязную посуду, чтобы не мешать разговору. Всё равно потом он сам всё расскажет. — Хорошо, буду минут через тридцать, — продолжил Мицуя в трубку. — Скажи, чтобы она была готова. Зачем? Луна, не наглей. Моя очередь. Я больше не поведусь на твои манипуляции, — он перевёл взгляд на мальчишек. — Хорошо, передам. Ага, давай. Мицуя сбросил вызов и с глухим стуком уронил голову на стол. Он не жаловался — правда. Он уже давно смирился со всем происходящим в своей жизни. Но это не отменяло того факта, что иногда так хотелось забить на всё, растянуться на всю кровать, прижать к себе Кай и пролежать так целый день, никуда не спеша и ни о чём не думая. Когда они последний раз так делали? Никогда? — Что-то серьёзное? — Каэдэ поставила перед ним кружку с ароматным кофе и тут же развернулась к братьям, жестом приказывая им собираться. Те, прекрасно зная этот материнский тон, без лишних слов поплелись наверх. — Маму попросили выйти сегодня пораньше, — устало пояснил Мицуя, не поднимая головы. — У Луны, видите ли, переходный возраст стукнул, а Мана наотрез отказывается идти в школу. Всё в порядке, обычное утро, — парень всё же нашёл в себе силы повернуть голову и проследить взглядом за Каэдэ, убирающей со стола. — Неужели Луна стала девушкой? — в голосе Кай послышались смешливые нотки. — Простите, но упаси Ками-сама, — простонал Мицуя. — Я к этому ни морально, ни физически не готов. Легкий смех Каэдэ заставил его замереть на мгновение. Парень почувствовал, как напряжение, что комком сидело в груди всю неделю, вдруг ослабло, рассыпалось, и на его место хлынуло тепло — мягкое, разливающееся откуда-то изнутри. Губы дрогнули сами собой, и он улыбнулся в ответ, позволяя себе это здесь и сейчас, рядом с ней. — Ладно, надо идти, если хочу успеть в универ, — он резко выпрямился и принялся быстро допивать кофе, обжигаясь. Даже насладиться любимым напитком нормально не получалось. — Оставь, — Каэдэ мягко коснулась его руки. Такаши удивлённо поднял на неё глаза. — Мне сегодня ко второй паре. Я сама мелких отведу, а ты спокойно допей кофе и иди в универ. Мицуя замер, глядя на неё с такой нежностью, что Каэдэ на мгновение показалось, будто воздух вокруг них сгустился и стал тягучим, как мёд. В его взгляде читалось всё: благодарность, восхищение и какое-то щенячье обожание, которое он даже не пытался скрыть. — Я говорил, что люблю тебя? — он потянул её к себе, обнимая за талию и утыкаясь носом куда-то в район живота. Ему и правда жутко повезло с девушкой. Баджи раньше часто стебал его, мол, с таким «прицепом», как младшие сестры, парень никому не нужен. За эти шутки он получал и от Кай, и от самого Мицуя, но однажды это услышал Сей, не последний человек для Баджи. Он так вмазал Кейске, что тот эту тему закрыл навсегда. А Шиничиро потом ещё и отчитал парня за длинный язык. Лучший день в их жизни, определённо. — Можешь повторять сколько угодно, — Каэдэ запустила пальцы в его мягкие волосы, и Мицуя прикрыл глаза, чем-то напоминая большого довольного кота. — Никогда не устану это слушать. — Меня сейчас вырвет, — раздалось от двери. Сей замер в дверном проёме, скривив лицо так, будто только что увидел блюющего мужика, который упал лицом в собственную рвоту. Его актёрский талант иногда поражал. Каэдэ показала брату язык, пока Мицуя лишь сильнее прижимал её к себе. Надо же было хоть как-то отомстить этим маленьким проказникам за годы мучений. Мелочь, а приятно. — Да? — Такаши посмотрел на парня с прищуром настоящего хищника, вышедшего на охоту. — Тогда я, пожалуй, не буду говорить, что Луна ждёт тебя внизу. Она хотела прогуляться с тобой перед школой. Выражение лица Сея изменилось моментально. Глаза вспыхнули, щёки тронул лёгкий румянец, а высокомерная гримаса испарилась без следа. — Луна? — переспросил он охрипшим голосом. — Я… я побежал! — мальчишка схватил со стола свой обед, на бегу чмокнул сестру в щёку и рванул в прихожую обуваться. — Вечером может задержусь! Буду у Кейске! — Чтобы в десять был дома! — крикнула Каэдэ вдогонку, пытаясь успеть проводить младшего брата, но дверь уже хлопнула. — Окей! — донеслось глухо из-за двери. Каэдэ отрицательно покачала головой, улыбаясь. Когда-нибудь эти двое — её брат и Баджи — точно доведут её либо до больнички, либо до решётки. Всё будет зависеть исключительно от тяжести их очередного совместного косяка. — Расслабься, — Такаши подошёл к ней вплотную и упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от неё, заключая в надёжную ловушку. Каэдэ настороженно проследила взглядом сначала за его руками, а потом подняла глаза к его лицу — к этой знакомой до боли усмешке. Та, от которой у неё каждый раз подкашивались колени, сжималось что-то в груди, а сердце начинало жить своей отдельной жизнью. Сейчас оно уже жило. Билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — быстрее, громче, настойчивее. Она смотрела в его глаза и чувствовала, как тонет в этом взгляде, как проваливается в темноту его зрачков, где плясали черти. Но самое страшное — у неё внутри было то же самое. Тот же пожар, та же потеря контроля, то же желание, от которого становилось трудно дышать. Воздух между ними сгустился, стал вязким и тягучим. Каэдэ медленно подняла руку — каждое движение отдавалось дрожью где-то под рёбрами. Коснулась его подбородка, и этот простой жест отозвался во всём теле сладкой истомой. Едва заметная щетина колола подушечки, но она почти не чувствовала боли — только его, только момент, только то, как он замер под её пальцами. Большой палец сам потянулся к его губам. Провёл по нижней — медленно, изучающе, наслаждаясь каждой секундой этой власти. И когда Мицуя замер, когда перестал дышать, когда всё его существо превратилось в одно сплошное ожидание — Каэдэ почувствовала, как у неё самой перехватило дыхание. — А кто сказал, что я напряжена? — её голос звучал ниже обычного, с хрипотцой, что всегда заставляла его кровь бежать быстрее. Она и сама чувствовала, как дрожит этот голос — от того, как он на неё смотрел, от его близости, от того, что сейчас было между ними. — Правда? Она видела, как в его глазах зажглось что-то тёмное и довольное. А потом он прикусил её палец — легонько, едва касаясь зубами подушечки, и этот простой жест прострелил её всю, от кончиков пальцев до самого низа живота. Каэдэ дёрнулась будто от удара током, и пальцы сами вцепились в ворот его футболки, рванули на себя, притягивая вплотную. — А мне казалось... Он не договорил. И слава богу. Потому что если бы он произнёс ещё хоть слово, она бы просто сошла с ума. Их губы встретились — жадно, нетерпеливо, словно каждый из них пытался втиснуть в этот поцелуй всё то, на что у них вечно не хватало времени. Никакой нежности, никаких прелюдий — только голод двух людей, которые вечно кого-то кормили, за кем-то убирали, кого-то воспитывали, но самим им всегда доставались лишь крохи личного пространства и времени друг для друга. Руки Мицуя скользнули ей на талию, прижимая ближе, вжимая в столешницу так, что край больно врезался в поясницу, но Каэдэ было плевать. Она запустила пальцы в его ещё влажные после душа волосы, потянула, заставляя запрокинуть голову, и углубила поцелуй сама — кусая его губу, дразня языком, чувствуя, как он выдыхает ей в рот что-то неразборчивое, почти умоляющее. Наверху предательски заскрипели половицы. — Бесит, — выдохнул Мицуя, переводя дыхание и тут же вжимаясь губами в её шею, покрывая быстрыми, жадными поцелуями ключицы, ворот футболки, всё, до чего мог дотянуться. — Бесит, что мы вечно как воры. Что не можем просто... — Тш-ш, — Каэдэ запрокинула голову, открывая ему больше доступа, но пальцы уже сами потянули его обратно — к губам, ближе, ещё ближе. — Мы успеваем. Всё успеваем. Он снова поцеловал её — так же жадно, так же отчаянно, приподнимая за бёдра и усаживая на холодную столешницу, вставая между её ног. Контраст был с ума сводящим: холодный гранит под ней и горячее тело напротив, и этот дурацкий пульс, зашкаливающий так, что в ушах начинало шуметь. Мицуя оторвался от её губ ровно на секунду — только чтобы заглянуть в глаза. Мутные, с огромными расширенными зрачками, такие родные, что сердце каждый раз заходилось, как в первый раз. — Ты даже не представляешь, как я хочу однажды просто лечь с тобой в кровать и не вскакивать по будильнику, — прошептал он хрипло, почти неслышно. — Хотя бы на час. — Мечтатель, — усмехнулась Каэдэ, но усмешка вышла какой-то слишком тёплой, слишком интимной для этого утра, для этой кухни, для всего этого безумного мира. Она снова притянула его к себе. Поцелуй стал глубже, тягучее, но от этого не менее отчаянным. Теперь они словно пробовали друг друга на вкус, растягивая удовольствие, прекрасно понимая, что через минуту всё закончится и снова начнётся эта бесконечная гонка под названием «жизнь». Рука Мицуя скользнула под её футболку — просто коснуться горячей кожи, просто убедиться, что она настоящая, что это не сон. Каэдэ выдохнула ему в рот что-то одобрительное и подалась навстречу, когда он провёл пальцами по пояснице, выше, между лопаток, очерчивая каждый позвонок... — Кхм-кхм. Кашель был тихий, деликатный и абсолютно убийственный своей несвоевременностью. Они замерли, как в замедленной съёмке. Осаму стоял в дверях кухни — уже полностью одетый в школьную форму, с аккуратно уложенными волосами и абсолютно невозмутимым выражением лица. Только лёгкий, едва заметный румянец на скулах выдавал, что происходящее не оставило его равнодушным. Впрочем, за годы жизни в этой семье он научился держать лицо в любых обстоятельствах. — Папа сейчас выйдет из душа, — сказал он ровно, глядя куда-то в район холодильника за их спинами. — Я просто предупредил. Секунду назад Каэдэ была готова убить любого, кто посмеет вмешаться. Сейчас она была готова провалиться сквозь землю. Или убить Осаму. Или себя. Или всех вместе. — Осаму, ты... — начала она хрипло, но так и не закончила, потому что совершенно не представляла, что вообще можно сказать в такой ситуации. «Спасибо, что предупредил»? «Проваливай»? «Это не то, что ты подумал»? Последнее звучало бы особенно глупо. Мицуя медленно, очень медленно отстранился. Опустил руки. Выдохнул так тяжело, будто только что пробежал марафон, а не целовался с девушкой на кухне. — Спасибо, — сказал он Осаму. Абсолютно серьёзно. Без тени сарказма. Потому что он и правда был благодарен — за то, что тот хотя бы предупредил, а не дал отцу застать их в таком виде. Это сохранило им пару минут форы и остатки нервных клеток. Осаму коротко кивнул и, развернувшись, вышел так же тихо, как появился. Однако лёгкий скрип половицы в коридоре выдал его уход. В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как наверху Мамору заканчивал намыливаться в душе и перекрывал воду. Абсолютно счастливый, ничего не подозревающий отец семейства, который сейчас спустится и потребует свой завтрак. Каэдэ сползла со столешницы — ноги слушались плохо, будто чужие. Поправила сбившуюся футболку, провела дрожащей рукой по волосам, заправляя выбившиеся пряди за уши. Щёки горели огнём, и никакой холодный гранит не мог это исправить. Их застукали. Как подростков в пубертате. Она была готова поклясться, что с таким позором попадётся только Сей — вездесущий и язвительный. Но нет, удар пришёл оттуда, откуда не ждали. — Чёрт, — выдохнула Кай, прикрывая глаза ладонью. Мицуя шагнул к ней и уткнулся лбом в её плечо. Замер. Просто стоял и дышал — тяжело, глубоко, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и вернуть себе человеческий облик. В какой-то степени ему даже было смешно, но по большей части — обидно и до ужаса грустно. Сколько раз их уже прерывали за все эти годы? Он сбился со счёта. Даже поцеловать её нормально не мог без оглядки на чужие шаги, а о чём-то большем и мечтать было бессмысленно. Словно они вечно крали эти минуты у кого-то другого. — Така, — тихо позвала она. Это звучало слишком по родному, слишком лично из её уст. Он уже давно смирился со своим прозвищем в семье Акааши, когда к нему так стали обращаться младшие, — но когда Каэдэ произносила это короткое «Така», внутри что-то болезненно сжималось. — Я в порядке, — глухо ответил он, не поднимая головы. — Просто... — Мицуя всё же заставил себя посмотреть на неё. В глазах действительно плескалась досада — горькая, въедливая. Но не злость. В них никогда не было злости, всё, что угодно, но не она. Сейчас там была усталость и смирение. — Я знаю, что мы не можем иначе. Просто не сдержался. Каэдэ провела ладонью по его щеке — медленно, бережно, будто пыталась запомнить каждую чёрточку на ощупь. Задержалась на скуле, чувствуя под пальцами напряжение, которое он так старательно прятал за этой своей вечной усмешкой. Большой палец сам потянулся погладить — успокаивающе, нежно, хотя внутри у неё самой не было ни капли спокойствия. Годами они жили в этом ритме — чужие желания превыше своих, чужие проблемы важнее собственных. И она привыкла. Приняла. Даже не пыталась протестовать. Но в последнее время что-то изменилось. Каэдэ чувствовала это каждой клеткой, особенно когда оставалась с ним наедине. Воздух между ними будто звенел, натянутый до предела. Она смотрела в его глаза и видела там то же самое — отражение собственной тоски, собственного голода и страха. — Знаю, — шепнула она почти беззвучно. — Мне тоже тяжело.

***

Такаши, Осаму и Каэдэ вышли из дома вместе, но на ближайшем перекрёстке их пути расходились. Парню — направо, на станцию метро, чтобы успеть к первой паре. Каэдэ с Осаму — прямо, к дому Мицуя, чтобы забрать Ману, которая, по словам её брата, со сто процентной вероятностью так и не собралась и теперь сидела где-нибудь посреди комнаты в пижаме с максимально несчастным видом. — Ладно, я побежал, — Мицуя поправил лямку рюкзака, бросил беглый взгляд на часы и уже сделал шаг в сторону станции, готовый раствориться в утреннем потоке людей. Но вдруг замер и резко развернулся. Каэдэ даже моргнуть не успела, как он оказался рядом — стремительный, решительный, совсем не похожий на того сдержанного Мицуя, которого она знала все эти годы. Он схватил её за запястье, притягивая к себе, и быстро, но уверенно поцеловал. Прямо посреди улицы... Перед перекрёстком, где мимо проходили люди с сумками и портфелями, где стоял Осаму с глазами размером с два блюдца, где утреннее солнце било прямо в лицо, заставляя щуриться. Это было так не в его духе, что Каэдэ на пару секунд просто зависла, превратившись в статую. Такаши никогда не позволял себе такого на людях — слишком ответственный, слишком правильный, слишком «не создавать неловких ситуаций». Он был тем парнем, который сто раз подумает, прежде чем взять её за руку в общественном месте, чтобы кого-нибудь не смутить. Но сегодня кто-то явно проснулся в игривом настроении. Или просто слишком сильно изголодался. Или утренний поцелуй на кухне разбудил в нём что-то, что теперь рвалось наружу. Мицуя отстранился, довольно улыбаясь, глядя на неё сверху вниз с таким видом, будто только что сорвал джек-пот в казино и прикупил на выигрыш остров в Тихом океане. — До вечера, — пояснил он совершенно серьёзным тоном, но в глазах откровенно плясали те самые черти, которых Каэдэ так любила в нём. И развернулся, чтобы уйти, даже не дав ей опомниться и сказать хоть слово. Девушка стояла с приоткрытым ртом, провожая его взглядом. Щёки предательски горели, хотя утренний воздух был довольно прохладным. Обычно инициатором всех публичных проявлений нежности была именно она — в их паре Каэдэ решала, когда можно украсть поцелуй, когда прижаться, когда схватить за воротник и потянуть на себя. Мицуя был сдержанным, вежливым, всегда думающим о том, удобно ли окружающим. А тут... — Чёрт, — выдохнула она, когда до неё наконец дошло, что только что произошло. Такой Мицуя её будоражил намного быстрее, чем обычно. Гораздо быстрее. — Кай, — раздался рядом тихий голос Осаму. Она моргнула и повернулась к брату. Тот стоял с абсолютно невозмутимым лицом, но в глазах читалось что-то среднее между «я только что стал свидетелем преступления» и «мило». — Что? — спросила Каэдэ, пытаясь вернуть себе нормальный цвет лица. — Мы идём или как? — уточнил Осаму максимально будничным тоном. — Мана, наверное, уже всё окно выглядела. Каэдэ глубоко вздохнула, тряхнула головой, прогоняя наваждение, и взяла себя в руки. Осаму прав — нельзя заставлять Ману ждать. Эта маленькая копия своей сестры умела дуться так, что потом отмывать стены от обиды приходилось неделю. — Идём, — кивнула она, наконец сдвинувшись с места. Но лёгкая улыбка всё ещё пряталась в уголках губ. Сегодня Мицуя сделал то, чего никто от него не ожидал. И ей это чертовски нравилось.

***

Хорошего в этом дне было только название: он явно собирался трепать ей нервы. Утро и вправду выдалось великолепным: приятное пробуждение с Такаши, который вчера вырубился мгновенно, едва его голова коснулась подушки. Вкусный завтрак, который она успела приготовить, несмотря на то, что проспала. Тот самый поцелуй на перекрёстке, от которого до сих пор где-то под ложечкой разливалось тепло, стоило только вспомнить его нахальную улыбку и пляшущих в глазах чертей. Она даже не опоздала с детьми в школу и сама успела на свои пары — редкое везение по меркам обычного утра Акааши. Но чем ближе время подходило к обеду, тем отчётливее Каэдэ понимала: лучше бы она сегодня вообще не приходила. Всё дело было в Сакамото. Он появился в её жизни на второй неделе семестра — подсел на соседнее место в лекционной аудитории и завёл разговор о погоде. Тогда Каэдэ не придала этому значения: мало ли кто с кем хочет подружиться. Потом он начал «случайно» оказываться рядом в столовой, подсаживаться за её столик, комментировать её конспекты. Комплименты посыпались как из рога изобилия — про глаза, про волосы, про то, как «удивительно, что такая красивая девушка до сих пор одна». Акааши терпеливо объясняла: она не одна. У неё есть парень. Сакамото кивал, улыбался и продолжал делать вид, что ничего не слышал. Сейчас она сидела за партой, уткнувшись в тетрадь, и старательно делала вид, что очень занята конспектом. На самом деле девушка уже минут пять механически рисовала на полях каких-то чертей — исключительно потому, что чувствовала спиной прожигающий взгляд. Сакамото сидел через ряд и сверлил её глазами с таким упорством, что хоть дыру в стене прожигай. — Акааши-сан, — раздалось над самым ухом. Каэдэ вздрогнула и едва не проткнула ручкой тетрадный лист. Сакамото стоял прямо над ней, опираясь рукой на её парту, и улыбался самой, по его мнению, обаятельной улыбкой. Высокий, симпатичный, с модной стрижкой, уложенной гелем, и дорогими часами на запястье — такие она видела в витринах токийских универмагов и примерно представляла, сколько они стоят. Для кого-то такой парень был бы мечтой. Для Каэдэ — проблемой, которую требовалось решить. Желательно без трупов. — А не хотите сегодня после пар зайти в новое кафе? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Говорят, там отличный кофе. И десерты просто божественные. Акааши подняла глаза. Максимально вежливо улыбнулась. И включила в зрачках режим «лёд» — тот самый, который хорошо знали её братья и часть Тосвы, когда переходили все мыслимые границы. — Сакамото-кун, — произнесла она ровно. — Я же говорила. У меня есть парень. — Ну что вы всё отмазываетесь? — он отмахнулся от её слов, как от назойливой мухи. — Я же вижу: никто вас не встречает, не провожает. Нет у вас никакого парня. Или есть, но ему тогда глубоко плевать на вас, раз одну везде отпускает. Пальцы Каэдэ сжали ручку так, что пластик жалобно хрустнул. — Слушай, — она перестала улыбаться. Голос стал ровным, как лезвие ножа. — Это называется личное пространство, которые, кстати, ты не соблюдаешь. Мои отношения — не твоё дело. Я сказала «нет». Значит, нет. Всё просто. Или тебе нужна схема с картинками? Сакамото на секунду опешил — видимо, не привык к такому отпору. Но быстро справился с собой и наклонился ближе, понижая голос до доверительного шёпота: — Да ладно вам, Акааши-сан. Просто кофе. Что вы теряете? — Время, — отрезала Каэдэ и демонстративно отвернулась к тетради, давая понять, что разговор окончен. Он постоял ещё пару секунд — Каэдэ чувствовала его взгляд затылком — потом хмыкнул и отошёл. Наконец-то. Она позволила себе выдохнуть только сейчас. Ну хоть капля здравого смысла у него есть. Оставшееся время пары Акааши провела в относительном спокойствии. Мысли текли своим чередом: вечером увидит Такаши — хорошо бы он не сильно устал на подработке. Надо будет забрать Осаму из школы, потому что если оставить его на самовыгул, он может просидеть в парке до темноты. Сей опять, скорее всего, не сходит в магазин — будет торчать у Кейске, делать вид, что они там домашку выполняют, хотя на самом деле просто тупят в телефоны или обсуждают свои подростковые дела. Самая обычная домашняя суета, от которой у девушки становилось тепло на душе. Ведь это было её — её семья, её дом, её родные. Даже индюк Кейске в такие моменты для неё казался вполне сносным. Преподаватель наконец объявил об окончании пары, и Каэдэ торопливо закинула вещи в сумку, надеясь улизнуть раньше, чем Сакамото снова к ней подойдет. На выходе из аудитории она бросила взгляд на часы. Ужин надо будет приготовить с расчётом на то, что Такаши снова на подработке допоздна, значит, девочек тоже кормит она. Лучше приготовить еду в доме Мицуя, а на своих просто взять с собой. Тогда и Мицуя-сан сможет обед на работу с собой взять. Каэдэ улыбнулась своим мыслям и ускорила шаг. Она даже не заметила, что Сакамото провожал её взглядом до самого выхода. — Акааши-сан, подождите! Девушка закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный затылок. Ну всё, этот товарищ окончательно потерял связь с реальностью. Сакамото догнал её в коридоре и ловко преградил путь, раскинув руки в стороны, будто собирался ловить курицу. Парочка студентов рядом заинтересованно замерла — бесплатный театр, видимо. — Слушайте, я понимаю, вы очень занятая, — затараторил он, сверкая улыбкой, которая, видимо, по его мнению, должна была растопить любое сердце. — Но может, хотя бы номер телефона? Просто пообщаться, без обязательств! Каэдэ посмотрела на него. Потом на его зубы. Потом снова в глаза. — Я уже всё сказала, — максимально спокойно ответила она и попыталась обойти препятствие слева. Сакамото шагнул следом. — Ну чего вы ломаетесь? Все девушки так сначала говорят, а потом... — А потом что? — Каэдэ остановилась и посмотрела на него в упор. Без улыбки. Без намёка на вежливость. Просто смотрела, как смотрят на таракана, который слишком долго бегает по кухне. Сакамото дёрнулся. В его глазах на секунду мелькнуло сомнение — то ли от её тона, то ли от того, что Каэдэ вдруг перестала быть «милой одногруппницей» и превратилась в кого-то, с кем лучше не связываться. Но отступать было поздно: вокруг уже маячили зеваки, и терять лицо перед ними он не хотел. — Да что ты мне сделаешь? — усмехнулся он, но вышло нервно. — Позвонишь своему мифическому парню? Где он, кстати? Я его ни разу не видел. Может, он вообще не существует? Каэдэ сжала кулаки. Вариантов было немного: 1. Вмазать ему прямо здесь — быстро, чисто, профессионально. 2. Продолжать игнорировать и надеяться, что до него дойдёт. 3. Позвать охрану и объяснять потом полчаса, что произошло. Первый вариант был самым привлекательным, но чреватым проблемами в универе. Второй уже не работал. Третий — слишком муторно. И тут она увидела его. За стеклянными дверями главного входа, на парковке перед университетом, стоял мотоцикл. Чёрный, хищный, весь в наклейках, которые Каэдэ знала наизусть. А рядом, опершись на сиденье, залипал в телефон Кейске Баджи. Он что-то раздражённо объяснял собеседнику, активно жестикулируя свободной рукой. Даже через стекло было видно, как ему всё это надоело. На нём была та самая куртка с символикой «Тосвы» — банды, про которую слышали все, но предпочитали помалкивать. Те, кто держал район в узде, разбирался с проблемами быстрее полиции и при этом умудрялся как-то не попадать за решётку. Баджи терпеть не мог этот университет. Он поклялся, что ноги его здесь не будет, потому что «там слишком много умников с квадратными головами». Исключением была только Каэдэ, потому что у той в принципе мозги отсутствовали. Каэдэ улыбнулась. Широко, хищно, с чувством глубочайшего удовлетворения. Она даже не взглянула на Сакамото — просто развернулась и быстрым шагом направилась к выходу. Тот на секунду опешил, но потом двинулся следом, видимо, решив, что она пытается сбежать. — Эй, Акааши-сан! Я не договорил! Каэдэ толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но ей было плевать — после духоты университетского коридора это даже приятно. — Кей! — крикнула она так, что он реально подскочил. Баджи поднял голову от телефона и моргнул, явно не ожидая увидеть её такой. Он ждал криков, скандалов, мата, упрёков за форму, но уж точно не это. Через секунду Каэдэ уже висела на его шее, вцепившись так, будто он был единственным живым существом в радиусе километра. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть, — выдохнула она куда-то ему в плечо. Баджи замер. Руки зависли в воздухе, потому что он вообще не знал, куда их девать в такой ситуации. За все годы вместе Каэдэ его обнимала... ну, может, раза два. И оба раза от отчаяния. Хотя нет, был ещё один случай по пьяни, но они оба не считали этот случай. Слишком стыдно. — Э-э... Кай? — осторожно позвал он, косясь на её макушку. — Ты чего? Я, конечно, понимаю, что университет бьёт по твоей пустой черепушки, но такой тёплый приём... Он похлопал её по спине — аккуратно, будто боялся, что она рассыплется. — Я перезвоню! — рявкнул он в трубку, про которую он и вовсе забыл, и сунул телефон в карман. — Кай, серьёзно, ты чего? — Баджи отодвинул её от себя и без спроса приложил ладонь к её лбу. — Температура? Ты умираешь? Говори сразу, мне готовиться к похоронам или мы все успеем покаяться? В его глазах действительно мелькнуло что-то тревожное. Каэдэ прекрасно знала этот взгляд — так Баджи смотрел на мелких, когда они болели, и на друзей, когда те влипали в истории. Сейчас этот взгляд был направлен на неё. Она тихо засмеялась. — Знаю-знаю, — девушка убрала его руку со лба, но улыбаться не перестала. — Просто правда рада тебя видеть. Особенно при таком параде, — она кивнула на его куртку с символикой Тосвы. Баджи глянул вниз, будто забыл, во что одет. — А, это. Не успел переодеться, я после собрания сразу. Майки просил тебя привезти, там Эмме помощь нужна по дому или типа того. — И он отправил тебя? — удивилась Каэдэ. — А сам что? — Голове Тосвы нехуй здесь светиться, — фыркнул Баджи. — Он слишком приметный, его каждая собака знает. — А ты, значит, неприметный? — Бля, сядь уже и поехали, — он прищурился, глядя куда-то поверх её плеча. — А то у тебя там зрителей много. Каэдэ обернулась. За стеклянными дверями главного входа маячила кучка студентов. В центре, бледный как мел, стоял Сакамото и смотрел на них с таким выражением, будто только что понял, что его членство в клубе жизни аннулировано. Баджи проследил за её взглядом, усмехнулся и, глядя парню прямо в глаза, снял с себя куртку и накинул на Каэдэ. — Замёрзнешь, — коротко бросил он, но её вопросительный взгляд, заставил сразу отвернуться и завести байк. — Не только у тебя, блин, горячка. Девушка фыркнула. Они всегда так — без слов, без лишних объяснений. Баджи видел ситуацию, делал выводы и действовал. Ей даже рассказывать ничего не приходилось. Они были как близнецы. Только с разными родителями. Это бросалось в глаза всем, кто их видел рядом. Тёмные волосы — у обоих. У неё чуть длиннее, вечно собранные в небрежный пучок и с белыми прядками, у него — чуть короче, вечно растрёпанные ветром. Клыки — у неё чуть острее, у него — чуть заметнее, из-за чего он вечно дразнил её «вампирской семейкой». Каэдэ в ответ советовала ему провериться на бешенство. Глаза — разные по цвету, но по выражению — одинаковые. У Акааши — янтарные, с вечной хитринкой, которые в темноте становились почти медовыми. У Баджи — карие, но при определённом освещении, особенно в закатных лучах или под уличными фонарями, они отливали тем же золотом. Будто природа специально подшутила, сделав их почти зеркальным отражением друг друга. Характеры — тоже под копирку. Взрывные, прямолинейные, не терпящие, когда им врут или лезут в душу без спроса. И при этом оба — с каким-то внутренним стержнем, который не давал сломаться, даже когда всё вокруг шло по одному месту. Каэдэ бесило, когда их называли братом и сестрой. Баджи — тоже. Они могли одновременно рявкнуть: «Мы не родственники, мать вашу!» — переглянуться и разойтись в разные стороны, злые друг на друга уже за то, что их вообще сравнивают. Но если кто-то чужой позволял себе косой взгляд в сторону одного из них — второй появлялся из ниоткуда. Всегда. Без вопросов, без объяснений. Просто вставал рядом и смотрел так, что желающих проверять отношения между этими двумя резко убывало. Их споры были легендарными. Они могли разругаться в хлам из-за любой ерунды. Из-за того, кто платит за кофе. Из-за фильма, который один хотел посмотреть, а второй — нет. Из-за того, что один сказал что-то не так, а второй неправильно понял. Обычно всё начиналось с мелочи, а заканчивалось тем, что оба хлопали дверьми и не разговаривали неделями. Они просто не замечали друг друга. Проходили мимо, как чужие. В компании повисало напряжение, потому что все знали: эти двое в ссоре — значит, ходи по струнке. Если попытаться их помирить — пошлют обоих. Если встать на чью-то сторону — второй запомнит. Если сделать вид, что ничего не происходит — всё равно будет происходить, просто в фоновом режиме, и эта тишина давила на окружающих сильнее, чем любые крики. Самое поганое было в том, что самим им в эти периоды было хреново. Каэдэ злилась на него, на себя, на ситуацию, но подойти первой — язык не поворачивался. Гордость. Дурацкая, непробиваемая гордость, которую они оба вдыхали с первыми секунды жизни. Баджи точно так же ходил мрачнее тучи, срывался на других, но сделать шаг навстречу — нет, никогда. Они не умели просить прощения. Не умели говорить «я скучал» или «я переживал». Это было не для них. Слова казались лишними, фальшивыми, ненужными. Но если ночью, в три часа, у Каэдэ звонил телефон и на экране загоралось «Идиот» — она брала трубку. Всегда. — Чего? — рявкала она в трубку. — Ничего, — отвечал Баджи. И молчал. Она тоже молчала. Минуту, две, иногда дольше. А потом он сбрасывал. И наутро ссора чудесным образом заканчивалась. Они просто начинали разговаривать, будто ничего и не было. Никто не понимал, как это работает. Они и сами не понимали. Просто так было всегда. Ветер бил в лицо, выдувая из головы остатки универской духоты и Сакамото со всеми его потугами. Каэдэ прикрыла глаза и просто дышала. С Баджи всегда было легко в такие моменты — он не лез с расспросами, не пытался утешать, не говорил ничего лишнего. Просто был рядом. Молча. И этого хватало за глаза. — Нормально всё? — крикнул Баджи через плечо, перекрывая шум ветра. — Да! — крикнула она в ответ. И этого было достаточно. Он не спрашивал про Сакамото. Она не объясняла. Они просто ехали дальше, и это было правильно.

***

Часы показывали половину первого, а его всё ещё не было. На кухне горел только маленький светильник над плитой — жёлтый, тусклый, от него по углам расползались длинные тени. Каэдэ сидела за столом, поджав под себя ноги, и пялилась в телефон, прокручивая ленту в двадцатый раз, а рядом стояла кружка с давно остывшим кофе. Она уже и злиться перестала. Сначала злилась — ну сколько можно, обещал вернуться к десяти, потом отправил сообщение «задерживаюсь», потом ещё одно, потом пропал. Потом она начала переживать — а вдруг что-то случилось? Вдруг эти его дурацкие разборки с бандами? Вдруг... Потом она плюнула и решила просто ждать. Потому что всё равно не уснёт, пока он не вернётся. И неважно, сколько раз она себе говорила, что надо просто лечь и не дёргаться. Если бы что-то случилось, кто-нибудь да написал бы ей об этом. Когда в замке наконец заскрежетал ключ, Каэдэ дёрнулась всем телом, но с места не встала. Уставилась в экран с таким видом, словно там происходило что-то архиважное. Дверь открылась, впуская в прихожую холодный ночной воздух и ели слышимые, уставшие шаги. — Не спишь? — голос Мицуя звучал тихо, с хрипотцой, как будто он весь день не разговаривал, а теперь с трудом выдавливал слова. — А похоже? — буркнула Кай, не отрываясь от телефона. Парень зашёл на кухню, и Каэдэ всё-таки подняла глаза. И всё недовольство, которое она так старательно в себе лелеяла последние пару часов, куда-то ушло. Вид у него был... никакой. Уставший до такой степени, что это читалось во всём. В плечах, которые будто стали тяжелее. В походке — медленной, слегка шаркающей. В том, как он моргал — слишком медленно, будто глаза слипались прямо на ходу. Волосы растрепаны, под глазами тени, рубашка наполовину выбилась из брюк, и даже воротник торчал как-то криво. — Прости, — выдохнул он, прислоняясь плечом к косяку. Голос сел окончательно. — На подработке запара. Никого будить не хотел, думал, может, у Хаккая перекантуюсь, но... — С ума сошёл? — девушка вскочила так резко, что стул едва не опрокинулся, но она даже не обернулась на грохот. В пару шагов Кай преодолела расстояние, отделяющее её от парня. Она встала почти вплотную и, чуть запрокинув голову, впилась взглядом в его лицо. Было огромное желание чем-нибудь хорошенько треснуть этого засранца. — Чтобы я тут одна сидела и думала всякое? Такаши слабо улыбнулся. Устало, но тепло. Глядя на неё сверху вниз — потому что даже уставший, он был выше. — Ты думаешь обо мне, даже когда меня рядом нет? Это льстит. — Заткнись, — беззлобно огрызнулась она и потянула его за руку в глубь кухни. — Садись. Есть будешь? — Не хочу, — начал было он, но Акааши уже открывала микроволновку. — Это был риторический вопрос. Ты с утра не жрал нормально, — Такаши хотел возразить, но не успел, — даже не думай врать. Мицуя не стал спорить. Каэдэ знала его как облупленного, врать ей — всё равно что пытаться переиграть собственное отражение. Бесполезно. Парень послушно сел за стол и уронил голову на сложенные руки, прикрывая глаза. Плечи расслабились, будто здесь, на этой кухне, он наконец мог позволить себе выдохнуть. Сейчас ему не нужно было никуда спешить, не нужно было изображать бодрость и надевать маску «у меня всё под контролем». Перед Кай можно было не притворяться сильным — она и так знала, что он такой. А ещё она знала, что Такаши обычный человек, который также уставал, как и все. Каэдэ поставила разогреваться тарелку с ужином — оставила специально для него, накрыв плёнкой, чтобы не заветрилось. Села напротив, положила подбородок на ладонь и просто смотрела. — Мицуя-сан сегодня дома, — сказала она негромко, чтобы не нарушать тишину, но и чтобы он услышал. — Так что можешь не переживать, никто тебя не загонит домой в три часа ночи. — М-м-м, — промычал он в рукав, даже не поднимая головы. — С Эммой встретилась, кстати, — Каэдэ усмехнулась, вспоминая. — Дракен опять вляпался в историю с каким-то новым чучелом. Пришлось вытаскивать его из участка. Он решил, что заткнуть ментов быстрее будет через кулаки. Мицуя приподнял голову, а в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — хоть какая-то искра жизни после мертвящей усталости. — Опять? — Ага. Эмма начала так на него орать, что я отходила ненароком. Сказала, что замуж за него не пойдёт, пока он не научится сначала думать, а потом драться. Мицуя слабо улыбнулся. — Пойдёт. Куда денется. — Это точно, — фыркнула Каэдэ. Микроволновка, по их мнению, слишком громко запищала. Девушка достала тарелку и поставила перед ним, протягивая палочки, а затем села обратно, снова поджав ноги. Такаши посмотрел на еду. Потом на неё. И в груди что-то привычно сжалось, но сегодня — особенно сильно. Он столько времени проводил в бегах, в делах, в вечном «надо» и «должен», что уже отвык от простого человеческого тепла. А здесь — вот оно. Сидит напротив, в старой вытянутой футболке, с дурацким растрёпанным пучком на голове и лицом, которое вечно кривится, будто он сделал что-то не так. Но глаза... глаза выдавали. Она ждала его всё это время, не спала и переживала. От этого понимания внутри разлилось что-то тягучее, горячее. Как мёд, смешанный с болью. Потому что такие моменты — слишком ценные и хрупкие. И оттого, что они у него есть, хотелось одновременно улыбаться и кричать на весь мир, чтобы никто не посмел это отнять. — Кай, — позвал он тихо. Так тихо, что она не сразу поняла, что это не ветер за окном. — М? — отозвалась она, не поворачивая головы. — Спасибо. Она фыркнула. Громко и наигранно, чтобы скрыть то, как предательски дрогнули губы. Но он всё равно увидел эту короткую, украденную улыбку, которую она тут же спрятала. — Ешь давай, — Акааши небрежно махнула рукой, делая вид, что поправляет несуществующую складку на футболке. Выдержала паузу ровно в три секунды и сдалась: — Единственное... ты это... — голос стал чуть тише, словно она выдавала государственную тайну. — В университете могут поползти слухи. Разные. Ты только не переживай сильно, ладно? Люди любят языками чесать. Каэдэ старалась звучать беззаботно, но в конце фразы проскользнула нотка виноватости. Будто это она была причиной всех возможных сплетен. Такаши поднял бровь, продолжая жевать с абсолютно невозмутимым видом. — Помнишь, я говорила про одного придурка? Который сначала казался милым, а на деле бабник... Мицуя нахмурился, перебирая в памяти её рассказы. Мелькнуло лицо и имя... — Сакамото? Каэдэ даже удивилась, что он запомнил. При том, что она упоминала его пару раз и вскользь. А главное — имя прозвучало без запинки, будто Мицуя держал его в голове наготове. — Ага. — Акааши постаралась согнать с лица неуместную улыбку. — Его новой целью стала я. Упёртый... — Что он сделал? — перебил Мицуя. Голос потерял ту сонную хрипотцу, с которой он пришёл, став резче, и Каэдэ заметила, как потемнел его взгляд. — Да ничего такого, — осторожно ответила она, чувствуя, как от его тяжёлого взгляда по спине побежали мурашки. — Просто... липнет, — девушка повела плечом, будто сбрасывая неприятное прикосновение. — Но я сама справилась. Ну, не совсем сама — Баджи подъехал. При упоминании Баджи бровь Мицуя дёрнулась, но он промолчал. — По Эмминой просьбе, кстати, — добавила Каэдэ, заметив это микродвижение. — Иногда кажется, что у неё какой-то радар срабатывает, когда кто-то из нас в неприятной ситуации. Мицуя молчал. Медленно жевал. Даже слишком медленно. Акааши видела, как напряглись желваки на его скулах — единственный признак того, что внутри него уже всё кипело. — И что случилось? — его голос звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Да ничего, говорю же, — Кай усмехнулась, пытаясь разрядить обстановку. Она уже пожалела, что подняла эту тему, хотя лучше он узнает это от неё, а не от кого-то в университете. — Этот Сакамото увидел Баджи на мотоцикле, в форме, и у него, кажется, поджилки затряслись. Так побелел, что смешно стало. Мне даже ничего делать не пришлось — просто подошла к Кейске, и этого хватило. Мицуя коротко выдохнул, почти незаметно. Но Каэдэ уловила — и внутри разлилось тепло. Видеть, как сдержанный Такаши, который постоянно прятал негативные эмоции, так реагировал — очень льстило. Парень опустил палочки на край тарелки и посмотрел на неё в упор. — То есть, — медленно начал он, — мою девушку достаёт какой-то хер, а разбирается с этим Баджи? Каэдэ моргнула, не понимая, что сегодня случилось с её обычно спокойным парнем. — Ты чего? — Ничего, — Такаши смотрел на неё, и в глазах было что-то странное. Не злость, нет. Скорее досада, даже обида. — Просто... я твой парень, Кай. Я должен был быть там и разбираться с этим куском дерьма, если он тебя не понимает. — Миц, — она подалась вперёд, сокращая расстояние между ними, — ты с утра до ночи на подработках, в универе, ещё и дома помогаешь. Тебе времени даже поспать нормально не хватает. Я не могу и не буду нагружать тебя ещё и своими неурядицами. — А Баджи можно? — Ну… — Каэдэ замялась. — Да? Баджи можно пилить постоянно. Он ближе к универу, у него график свободнее... — Ближе? — переспросил Мицуя, и в голосе что-то дрогнуло. — Да не в этом смысле! — она закатила глаза. — Ты прикалываешься, да? — Нет, — он покачал головой. — Я серьезно. Я не хочу, чтобы кто-то другой решал твои проблемы, когда у тебя есть я. Даже Баджи. Особенно Баджи. Каэдэ смотрела на него и не верила своим ушам. Сначала она просто моргала. Потом её лицо начало меняться — удивление сменилось недоверием, а потом... потом она резко выдохнула и тихо рассмеялась. — Ты ревнуешь меня к Кейске? — Нет, — слишком быстро ответил он. Кай сжала губы, пытаясь сдержать ухмылку, но тщетно. От того, как Такаши ревновал, как в нём просыпался этот тихий, опасный собственник, по венам разгонялся горячий ток. — Ревнуешь. — Я сказал — нет. — У тебя глаз дёргается. Мицуя потёр лицо ладонью и вздохнул. Он слишком быстро сдался даже по своим меркам. — Не ревную, — повторил он, но уже спокойнее. — Просто... вы с ним как одно целое иногда. Понимаете друг друга без слов, полуслова, полувзгляда. И это бесит. Каэдэ смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Её спокойный, уравновешенный, вечно всё понимающий Мицуя сидел сейчас на её кухне — сонный, уставший, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами — и ревновал её к Баджи. К Баджи, с которым они ругались чаще, чем разговаривали нормально. — Дурак, — сказала она мягко. Девушка встала из-за стола и без лишних слов уселась ему на колени. Мицуя дёрнулся от неожиданности — но руки уже сами легли ей на талию, придерживая, будто боялись, что она исчезнет. Она положила ладони ему на щеки, заставляя поднять голову, и посмотрела прямо в глаза. Так, чтобы он увидел. Чтобы понял без слов то, что она никогда не умела говорить вслух. Ты — мой. Только ты. С самого начала. — Мы с Кейске — это другое, — тихо сказала она, не отводя взгляда. — Совсем другое. — Знаю, — буркнул он, дёрнув щекой, и попытался отвернуться. — Посмотри на меня. Он послушался, хотя в глазах — выжидание, тень упрямства и где-то глубоко, на самом дне, та самая дурацкая обида, которую он даже себе не хотел признавать. — Ты — мой парень, — сказала Каэдэ чётко, по слогам. — Ты — тот, кого я жду ночами до последнего. Тот, кому я грею ужин, хотя могла бы лечь спать. Тот, с кем я хочу просыпаться по утрам. И люблю я тебя. Слышишь? Мицуя сглотнул. Горло саднило, будто он проглотил стекло. Он не ожидал такого откровения. Каэдэ никогда, никогда не говорила этого вслух. Девушка всегда показывала свою привязанность действиями, поступками, но её язык никогда не поворачивался сказать это вслух, хотя бы ему. А сейчас она сидела на его коленях, сжимала его лицо в ладонях... Каждое слово било прямо в грудь, проламывая рёбра, добираясь до того места, где он прятал все свои страхи. Что он недостаточно хорош. Что однажды она устанет ждать. Что найдёт кого-то, у кого больше времени. А она сидела на его коленях и говорила «мой парень» так, будто это самое важное звание в мире. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, тепло, и ещё что-то, от чего у Каэдэ сердце привычно пропустило удар. Что-то такое хрупкое, что она боялась дышать. Будто он смотрел на неё и не верил. Будто боялся, что она исчезнет, если моргнёт. — Слышу, — ответил он хрипло. И прижался лбом к её лбу, закрывая глаза, чтобы не видеть, как она на него смотрит. — Вот и не беси меня своей ревностью. Тут и без тебя идиотов хватает. Мицуя устало улыбнулся, но искренне. Притянул её ближе и уткнулся носом в плечо. Такая тёплая. Такая родная. Такая его. — Просто... я правда хочу быть рядом. Когда надо, а не когда получается. — Знаю, — Кай запустила пальца в его волосы и стало медленно массировать голову, снимая остаточное напряжение. — Знаю. Но мы справимся. Как-нибудь. Всегда справлялись. Она наклонилась и поцеловала его. Мягко. Совсем не так, как утром, когда они оба опаздывали и целовались на бегу, хватая ртами воздух и друг друга. Сейчас было время, была тишина. Только их дыхание и лёгкое касание губ — сначала робкое, пробующее, а потом увереннее и теплее. Мицуя выдохнул ей в губы — коротко, удивлённо — и ответил. Руки на талии сжались крепче, притягивая почти вплотную. А потом одна ладонь скользнула выше — по ребрам, по ключице, по шее — и остановилась на подбородке. Большой палец лег на скулу, чуть погладил, придерживая, а остальные пальцы мягко зарылись в волосы у затылка. Он чуть приподнял её лицо — самую малость — и углубил поцелуй. Медленно. Тягуче. С тем самым голодом, который уже не спрятать, но который всё ещё держат на коротком поводке. Каэдэ выдохнула ему в рот — шумно, сбивчиво, почти жалобно — и потянула за ворот рубашки, путаясь пальцами в ткани, царапая кожу. Хотелось ближе. Ещё ближе. Чтобы не осталось расстояния даже для вздоха. — Пойдём наверх, — шепнула она ему в губы. — Отца сегодня нет, а мелкие у Баджи. Такаши кивнул, поднимаясь вместе с ней. Тарелка так и осталась на столе — наполовину пустая, с остывшим ужином, но уже было совсем не до еды. Лестница скрипела под ногами, сколько они себя помнили. Но сейчас они двигались почти бесшумно — на цыпочках, стараясь не наступить на проверенные годами половицы. Не хотелось нарушать эту тишину, что обволакивала их со всех сторон. Каэдэ привычно перешагнула через третью ступеньку, Мицуя повторил за ней, не глядя. Кай оглянулась через плечо — медленно, лениво, будто у неё было всё время мира. В полумраке глаза горели: тёмные, глубокие, с поволокой, от которой у Мицуя внутри всё сжалось в тугой узел. Ни капли тепла. Ни капли той домашней Каэдэ, которая только что гладила его по голове и говорила «мы справимся». Сейчас перед ним была та, кого он редко видел. Та, от кого пересыхало в горле. Та, чей взгляд обещал что-то такое, о чём не говорят вслух. Дьявол во плоти. Самый красивый, самый желанный и самый опасный. Она чуть наклонила голову, усмехаясь, — едва заметно, но он увидел — и отвернулась, продолжая подниматься. А он стоял на ступеньке, сжимая перила, и пытался вспомнить, как дышать. В комнате было темно — только тусклый свет с улицы пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу длинные серые полосы. Знакомый запах: её духи, старые книги на полке, черный кофе, который она пила постоянно. Мицуя закрыл дверь, и в ту же секунду Каэдэ оказалась в его руках. Поцелуй стал глубже, жарче. Руки уже не гладили, они сжимали, притягивали, не оставляя расстояния. Каэдэ вцепилась в его рубашку. Тонкая ткань мялась под пальцами, пуговицы холодили кожу, но расстёгивать было некогда. Она просто тянула его ближе, вжимаясь в него так, будто хотела провалиться сквозь эту рубашку, сквозь кожу, сквозь рёбра — прямо в сердце. Мицуя сам потянулся к её домашней майке, пальцы скользнули по ткани, задирая край и касаясь горячей поясницы... Она толкнула его в грудь, заставляя сесть на кровать, и сама потянулась следом, нависая сверху. Рубашка на нём окончательно сбилась, пуговицы натянулись, открывая ключицы, ложбинку между ними, начало груди. Он лежал перед ней — красивый, уставший, распахнутый. И смотрел так, будто она была единственным, что имело значение. Каэдэ замерла на мгновение, вглядываясь в его лицо. В полумраке комнаты его глаза блестели — тёмные, влажные, с таким жаром, что девушка на мгновение забыла, как дышать. Она медленно наклонилась, чувствуя, как его дыхание касается её губ... Голова Мицуя коснулась подушки. И он просто... отключился. Сначала Каэдэ подумала, что он шутит. Замерла в миллиметре от его губ, выжидая. Но дыхание его стало ровным, глубоким, ресницы опустились и больше не дрожали. Руки, которые только что сжимали её бёдра, безвольно соскользнули на кровать. — Миц? — шепнула она, не веря. Тишина. Она приподнялась и посмотрела на его лицо. Расслабленное. Беззащитное. Тёмные круги под глазами, которые даже в темноте было видно. Губы чуть приоткрыты. И эта дурацкая рубашка, мятая, сбившаяся, расстегнутая наполовину... Каэдэ выдохнула. Шумно, протяжно, в пустоту. В груди плеснулось что-то тёплое и горькое одновременно — как глоток горячей воды, когда болеешь. Хотелось рассмеяться — и разрыдаться. Хотелось стукнуть его подушкой — и прижать к себе так крепко, чтобы забрать всю его усталость, забрать себе, разделить, чтобы ему стало легче. Кай смотрела на него сверху и не могла отвести взгляд. В полумраке комнаты его лицо казалось вырезанным из старой фотографии — резкие тени от скул, тёмные провалы глазниц, прядь волос, упавшая на лоб. Таким она его видела редко. Без масок. Без вечного «я в порядке». Просто спящий мальчишка, который забыл, когда в последний раз высыпался. Бедолага. Совсем никакой. Работа, учёба, семья, банда, ещё и за неё переживал. И ведь никогда не жаловался. Всегда держался, улыбался и говорил, что всё нормально. А по факту — валится с ног от усталости, и даже до кровати дойти не успевал. Прямо под ней, в её руках, в миллиметре от её губ — просто взял и отключился, как лампочка, у которой кончилось электричество. — Дурак, — прошептала она одними губами. Но в этом «дурак» поместилось столько нежности, сколько она не смогла бы выразить ни одним правильным словом. Осторожно, стараясь не делать резких движений, она слезла с него. Замерла на секунду, проверяя, не проснулся ли. Нет. Дышал ровно, даже бровью не повёл. Джинсы. Надо было снять джинсы. Она аккуратно расстегнула пуговицу, потянула за ткань — он приподнял бёдра во сне, будто помогая, хотя сам даже не проснулся. Акааши стащила и бросила куда-то в сторону, туда же, где уже валялась его рубашка. Накрыла одеялом, а затем и сама забралась рядом. Секунду она просто лежала на спине, глядя в потолок. Руки были сложены на груди, дыхание всё ещё не до конца успокоилось после этой дурацкой суеты с раздеванием и укутыванием. Она слушала, как он дышит рядом — мерно, спокойно, как большая уставшая кошка. Слушала, как затихает Токио — город выдыхал, укладывался спать и переставал суетиться. И в этой тишине она вдруг остро почувствовала, как далеко Такаши сейчас. Рядом, но не с ней. В своём сне, в своей усталости, в своём мире. А потом он развернулся. Кай даже не поняла, как это произошло — просто в следующую секунду рука Мицуя уже лежала на её талии, тяжёлая, горячая, не терпящая возражений. Парень притянул её к себе — не спрашивая, не выбирая позу, просто взял своё место рядом с ней. Нос уткнулся в макушку, а губы зарылись в волосы. Он вдохнул — глубоко, шумно, будто пил её запах, набираясь сил. И выдохнул, замирая. Довольный. Сытый. Спокойный. Каэдэ замерла. А потом улыбнулась в темноту. За окном затихал Токио. Большой ленивый зверь, который утром никак не хотел просыпаться, наконец закрыл глаза и позволил себе отдохнуть. Где-то внизу ещё гудели редкие машины — запоздалые такси, доставки, чьи-то отчаянные попытки успеть до закрытия метро. Где-то хлопнула дверь подъезда, где-то засмеялась компания запоздалых прохожих, где-то завыла сирена вдалеке. Но здесь, в маленькой комнате старого дома, было тихо. Стены хранили тепло. Старые половицы молчали — они своё отскрипели за день. Шторы чуть колыхались от сквозняка, пропуская внутрь полоски лунного света. Двое на кровати — сплетённые, тёплые и уставшие. Без спешки. Без вечного «надо бежать». Без мыслей о том, кто кого должен был спасать и кто кому что должен. Просто вдвоём. И этого было достаточно. Каэдэ прикрыла глаза и провалилась в тёплый, спокойный сон, под защитой его дыхания и рук, которые даже во сне не хотели её отпускать. И последнее, что она почувствовала перед тем, как сознание окончательно растворилось в темноте, — его губы, чуть шевельнувшиеся у её макушки.