Институтка

      Это была вторая неделя весны. Прохладный ветер, пришедший на смену лютым морозам, бушевавшим еще неделю назад, чувствовался куда приятнее при выходе из теплого здания института. Под ногами хрустел снег. Катарина спустилась по широким ступенькам и свернула на расчищенную мостовую, прижимая портфель к груди. В голове у нее еще вертелось волнение по поводу оценки за сегодняшнее сочинение, первые предстоящие контрольные, казавшиеся всему курсу несправедливо ранними для начала учебного года, а самое главное — новость, облетевшая, пожалуй, уже весь институт, да и наверняка всю столицу. Во дворце планировался смотр фрейлин для юной принцессы.       Мальчишка в официальной форме младших почтовых служащих, надрываясь на всю улицу так, что городская стража уже начинала косо на него смотреть, тоже не забывал упомянуть этот факт, разнося газеты. В последние годы крупных событий, не связанных с награждением генералов или празднованием других успехов на фронте, почти не было. Фестивали в городе проводились без большого размаха, бальные сезоны урезались, даже балы на официальные праздники во дворце, говорили, не отличались особым блеском. Кэт было всего десять, когда началась война — и она уже не застала тех пышных празднеств, которые рисовали в книжках и старых журналах матери.       Юный король и его окружение экономили. Сворачивали празднества, чтобы помочь воинам на границе. Поэтому и фрейлин для принцессы — до совершеннолетия ей можно было иметь целых пять — знали все, наберут меньше положенного. Возможно, всего одну.       «Что ж это делается? Его бабка имела при себе целую свиту в свои годы,» — вздыхал один из старых преподавателей. «А при прабабке успевали и танцевать, и воевать! Тут просто грамота правителю нужна да опыт…» — вторили ему друзья с маминых чаепитий. А Катарине, юной институтке, которая пока мало что понимала, но у которой на фронте был отец, экономия казалась правильной. И, хотя она до сих пор как в детстве засматривалась на наряды в книжках и по ночам позволяла себе помечтать о магических чаепитиях, днем ее занимали совсем другие заботы. В прошлом учебном году она едва успела подготовиться и к скромному зимнему балу в институте.       Отец тоже был в ее мыслях сейчас. Вот-вот должно было прийти письмо от него, Кэт каждый день проверяла. Как он там? Что у него нового? Не связанного с войной, а так, просто… Думает ли он о них? Скучает? Кэт успела свыкнуться с его отсутствием, но все равно скучала. И видела, как скучает мать, даже если она никогда не говорила об этом.       — До Вензельной, пожалуйста, — по привычке произнесла она, миновав кричащего разносчика и протянув деньги извозчику. Грифон, тихо стуча коготками, лениво потащил экипаж.       Ехать было недолго — как раз успела бы сделать устное домашнее задание. Но отчего-то об учебе сегодня думать было тоскливо.       Экипаж вдруг качнулся, пошатнулся, грифон громко фыркнул, останавливаясь, и злобно предупредительно чирикнул. Извозчик тихо выругался на староэльфийском.       — Опять этот?! Хватит мне птицу пугать!       — Прошу прощения! — улыбнулся парень в сдержанной, еще зимней, форме элитной военной академии, нагло забравшись внутрь прямо на ходу и беззаботно раскинувшись на все сидение.       — Тай! — ахнула Кэт. Ахала она уже давно не от удивления, а от возмущения.       — Не успел тебя выловить у твоей благородной занудодельни сегодня. Опять по шахматам задержали, чтоб у них доски сгорели.       — Прекрати так называть мой институт. И хватит цепляться к экипажам: ты во внутренних кругах, а не со своими растрепами по рыночным переулкам бегаешь. Как ты себя ведешь?       — Как обычно, — пробормотали в один голос знакомый извозчик и Тай: первый — тихо и недовольно, второй — лениво и пренебрежительно.       — Простите его, пожалуйста. Вам заплатить за дополнительного пассажира?       — Оставьте, госпожа. Я уж привык.       — Не переживай, сестрица, я оплачу, если его зверь душевное расстройство получит.       — Из наших средств.       — Родители отдадут, когда вернутся!       Тайсон жил с семьей Кэт уже несколько лет. Она могла бы назвать его своим братом: порой она даже забывала, что они не связаны кровно. Оба его родителя, уютный северный мужчина и дисциплинированная столичная воительница, которую маленькая Кэт порой побаивалась, были на фронте с самого первого дня. Последний раз они приезжали три года назад. Таю тогда было пятнадцать и он получил масштабную взбучку за все те годы, когда он жил при своей военной гимназии, из которой его и перенаправили в чужую семью, когда терпение лопнуло — впрочем, ни о чем не жалел. Тогда его родителей, как отличившихся воинов, представили королю и пригласили во дворец. С тех пор Тай ошивался там с завидной регулярностью, умудрившись с кем-то подружиться. А ведь ему все детство твердили, что с его поведением его не впустят ни в одно приличное общество.       С тех пор, впрочем, он сумел взяться за ум. Военная академия сумела привить ему дисциплину, которой гимназия и наставления родителей не добились. А может, дело было просто во взрослении. Но Тай больше не таскал рогатки, не воровал еду с кухни и даже не рвал казенную форму. У него даже появилось несколько отличных отметок в табеле — когда такое было? Хотя в физической подготовке равных ему не было никогда. Без нее ему бы не удавалось проворачивать большинство того, за что по поведению у него периодически красовался жирный «неуд», тщательно отрабатываемый потом на плацу.       Таю письмо от родителей пришло всего пару недель назад. Там они обещали скоро приехать: снова наступило затишье и офицерам раздавали отпуска. Письмо от отца Кэт же задерживалось, но это было обычным делом, так что она не переживала. Только очень надеялась, что его тоже отпустят повидаться с семьей.       — Слыхала уже про этот смотр фрейлин? Из твоего института тоже приглашают?       — Приглашают, — кивнула Кэт. — И я одна из кандидаток.       — Неудивительно, — фыркнул Тай, достав из кармана яблоко и откусив большой кусок. — Ты ж с детства была эталоном компаньонки для принцессы. Ну или хотя бы герцогини. Чистые фартучки, примерное поведение, манеры, достойные дворца…       — Не говори с набитым ртом.       — Во, я как раз об этом. Если б они с тобой пожили так же долго, как я, они б тебя вне конкурса взяли.       — Ну что ты такое говоришь, — Катарина посмотрела вниз, стараясь проявить положенную достойной институтке скромность и не признавать, что на своем курсе она и правда была одной из лучших. — Там будет много претенденток, с еще лучшим воспитанием…       — Тоже верно, — он сделал еще один укус. — В этих благорододельнях таких и готовят. Но все равно было бы здорово, если бы тебя взяли! Мы б вместе могли по дворцу бегать.       — Обязанности фрейлины требуют н...       Экипаж остановился, теперь уже правильно, на Вензельной улице. Подростки сошли — Кэт сошла, поблагодарив, а Тай спрыгнул — и направились сквозь узкие гранитные переулочки. Над ними высились характерные аккуратные особнячки с отделкой, похожей на кружева, и витыми заборами. Сейчас, пока снег еще не растаял и ничего не зацвело, можно было разглядеть их лучше: обычно же сады здесь утопали в темной зелени и цветах.       — Раз мы не у дома, я предположу, что ты куда-то хочешь зайти, как обычно? — Тай лениво швырнул огрызок в ближайшую урну (к счастью, попав) и взял ее портфель.       — Нужно забрать платье Викки у мастера, и купить леденцов для Лео: она приболела, — кивнула Кэт.       Помимо подобранного из добрых побуждений (в адрес несчастного руководства гимназии) Тая, у Катарины было три родных сестры. И все — младшие. Хотя Анжелика, или Энжи, поступала в военную академию на будущий год и должна была продолжить службу отца, именно она считалась наследницей. Однако Кэт все равно чувствовала ответственность за всех троих — четверых — и всеми силами помогала матери растить их чуть ли не с пеленок. Энжи нужно было отговаривать от повторения подвигов Тая, заключавшихся, в частности, от попыток разбить игрушечным мечом люстру или выкрасть из кабинета отца настоящую шпагу. Виктория, Викки, была в целом самой нежной и тихой из всех. При виде нее у всех троих включался инстинкт защищающего старшего сиблинга, хотя ее трудно было назвать всеобщей любимицей. Кэт все пыталась научить ее говорить чаще, чем раз в вечность, и не тащить за стол книги или вышивания. А Леонора или Лео пока и вовсе была совсем малышкой. Она родилась уже после того, как отец бывал дома в последний раз, и еще даже не видела его. Это было грустно, ведь она стремительно росла, и уже из крошки, которую Катарина укачивала в колыбели долгими ночами, порой прямо во время выполнения домашнего задания, превращалась в очаровательного, но любопытного и непоседливого ребенка. Она освоила первые шаги и первые слова, и теперь явно собиралась использовать эти инструменты для освоения всего остального.       Именно наличие трех младших сестер и уставшей матери заставляло Катарину всерьез думать о карьере фрейлины. Это была большая возможность, пропуск в высшее общество, шанс на удачное замужество… Если бы Кэт могла себе позволить мечтать столько же, сколько мечтали Тай (о приключениях и битвах!), Энжи (о битвах и подвигах!), Викки (о волшебных сокровищах и сказочных чаепитиях!) и Лео (о бесконечных игрушках и конфетах!), она бы помечтала о магической академии, об изучении заклинаний, о работе с магией. Но у нее было три младшие сестры. И ей следовало думать о повседневных заботах и реалистичном будущем.       К кондитеру они зашли первым делом. Он жил в строгом особняке на окраине улицы, где селились все мастера, которым было дозволено жить среди аристократов. Кэт знала, что Тай не слишком любил это место. Не только из-за равнодушия к сладкому, если это не пирог, но и из-за того, что это место трудно было принять за кондитерскую лавку на первый взгляд.       — Тут чисто, как в военном госпитале, только стены темнее, — шепнул он недовольно, рассматривая строгие картины с пышными изделиями на стенах. — Но хотя б тепло.       Катарина же уже расплачивалась за два пакета леденцов, стараясь не смотреть на витрины. Кондитер был мастером, бравшим заказы для более богатых аристократов, чем ее семья, так что позволить себе помечтать о тортах, похожих на маленькие произведения искусства, они могли только по праздникам. И обычно не позволяли: мать с Катариной на праздники пекли сами, отпустив кухарку. Тай и сестры видели в этом теплую традицию, и Кэт она тоже нравилась, хоть она и понимала, что отсутствие изысканных угощений в первую очередь экономит жалование отца.       Кондитер, при всей своей строгости и той особой важности, что появляется у ремесленников (мастеров!) внутренних кругов, был всегда обходителен со скромной графиней, даже при отсутствии при той больших средств: Кэт была добра к его дочери. А вот на Тая недовольно косился, явно наслышанный от соседей о его детских подвигах.       У портного же было куда веселее: он улыбался и приветливо соглашался обсудить последние новости. Но на Тайсона сплетни, ткани, платья и костюмы наводили не меньшую тоску, чем сдержанность и высокомерие. Он вздыхал, прислонившись к стене, пока Кэт проверяла выходное платье Викки. Его отдали на небольшой косметический ремонт: подшить разошедшийся шов, добавить кружев и новой вышивки. Можно было бы послать за ним лакея, но лучше все проконтролировать лично, ведь расстраивать Викки не хотелось.       В бутике они встретили бывшую однокурсницу Кэт: она как раз примеряла новое платье и вышла из-за занавески под одобрительный кивок мастера. Даже Тай присвистнул. А Кэт лишь приветственно кивнула.       — Здравствуй, Лэйси. Ты прекрасно выглядишь.       — Катарина… то есть, Кэтти, — улыбнулась Лэйси, слегка удивенно кивнув в ответ. — Благодарю.       Она повертелась и пышный, кукольный подол, подбитый очаровательными кружевами и оборками, изящно взмыл, обнажив несколько внешних нижних юбок. Корсет скрывался простым широким поясом из нежно-голубого шелка, на тон темнее самого платья, завязанным в аккуратный бант, похожий на те, что всегда красовались на ее гимназистской форме.       Лэйси была гордостью гимназии в свое время, безупречно сдав и вступительные, и выпускные экзамены. Лучше самой Кэт, а ведь та тоже была отличницей. Соответственно, все пять лет между этими экзаменами они обе радовали родителей одинаково идеальными табелями с оценками, и в какой-то момент поладили на этой почве: раз в год одну назначали старостой, а другую — ее заместительницей. Сидеть они тоже предпочитали вместе, за первой партой, если только к одной из них не норовили подсадить отстающего ученика «для положительного влияния». В общем, из Лэйси тоже могла бы сойти идеальная институтка, и если бы она была кандидаткой во фрейлины сейчас, у Кэт не осталось бы шансов: какой бы прилежной она ни была, тягаться с безупречной Лэйси ей было не по силам. Лэйси-то наверняка никогда не открывала книжек по внеучебной магии, занимаясь ей вместо этикета, не притрагивалась порой к картам на переменах (и для игр, и для гадания) и уж точно думать не смела о том, чтобы таскать с улиц бездомных котят в обход запретов родителей. Вполне возможно, она вообще ни разу не была во внешних кругах.       Но Лэйси, в отличие от Кэт, поступила не в благородный институт, а в одну из лучших управленческих академий и явно была настроена не сопровождать кого-то, а блистать самой.       — Да, я слышала новости, — с мягкой улыбкой кивнула она, поправляя перед зеркалом уже идеальный манжеты на воротнике, а затем снова обернулась к приятельнице. — Ты наверняка тоже в кандидатках, верно?       — Институт выдвинул меня в предварительные списки, да. Осталось только дать мое согласие на участие.       — Поздравляю. Ты этого заслуживаешь.       — Спасибо. Ты тоже заслуживаешь, эм… чем ты будешь заниматься?       — Я планирую карьеру в Сенате. Хотя дядя говорит, я могу пригодиться и в министерстве.       Катарина почувствовала, что ее щеки порозовели от какого-то необъяснимого стыда. Не то, чтобы она завидовала пути государственного деятеля. Тем более, без возможностей академии Лэйси, ей грозило разве что быть канцелярской крысой, и это казалось не сильно лучше, чем быть женой, матерью и компаньонкой — пусть и прибавило бы уважения. И она даже подавила в себе желание вздохнуть, глядя на то, как приятельница закончила обсуждать платье с мастером и снова ушла в занавешенную комнату, пока Кэт сжимала в руках свой сверток с платьем. Нарядным, почти новым, но таким далеким от того, что Викки рисовала порой в альбомах. И что Лэйси могла позволить носить себе так часто. В конце концов, платья — дело наживное. Но то, с какой легкостью Лэйси говорила о своих амбициях, обожгло куда сильнее. Вот бы и ей однажды сказать «Я планирую изучать синюю, фиолетовую и серую ветви магии, планирую карьеру в…»       Нет, Кэт, нет. Откуда эти мысли? Вот закончится война, отец вернется, и, возможно, поддержит. Денег будет больше, экономить не придется, сестры тоже преуспеют… Жизнь же не заканчивается. Вот тогда, наверное, можно будет подумать и о себе. А пока что, в отсутствие отца, нужно быть опорой матери. Опора крепко стоит на ногах, а не в облаках парит. И уж точно не думает расстраиваться из-за этого.       — Ну и зануда! — фыркнул Тай, навьюченный теперь помимо портфеля сестры сумкой с платьем и пакетами с леденцами. — Хуже тебя! Как картинка с портрета в учебнике, улыбка — ничего живого. Министерство… туда ей и дорога.       — Тай! Нельзя так говорить! Это же Лэйси, гордость гимназии! Она старательная и прилежная и…       — Ты тоже старательная и прилежная. Но ты в карты здорово играешь. И когда смеешься хрюкаешь иногда, если Энжи тебя щекочет.       — Тай! — вспыхнула Кэт. — Это… совершенно неуместно!       — Ну я ж тебя не оскорбляю, — Тайсон пожал плечами, хмыкнув, и пнул ком снега. — Я просто сравниваю.       — Сравнения тоже неуместны. У нас разные пути, и каждый по-своему ценен. Кто-то должен быть образцовым канцлером или министром, кто-то вашей сестрой, чтоб вы грязь в дом не натаскали.       — Точно, точно, — он усмехнулся. — Разные оттенки зануд, об этом я и говорю!       Катарина закатила глаза, но тоже улыбнулась. До дома оставалось всего несколько шагов. Вензельная улица погружалась в приятную вечернюю тишину, предзакатный час уже подкрашивал крыши и фасады, по заснеженным дорожкам сновали вороны.       Завтра она, наверное, даст свое согласие. И начнется долгая, старательная подготовка к смотру фрейлин. Даже если она не пройдет, ее представят в королевском дворце. Она побывает на настоящем балу, который обещает быть самым пышным за последние годы! А затем вернется к своей учебе и горячо любимому хобби. И жизнь снова потечет в привычном ритме, без тяжелых мыслей. С сестрами, пирогами по праздникам, подшитыми платьями и письмами от отца. И он обязательно скоро приедет. А может, и навсегда в этот раз. Надеяться во время каждого затишья после всех этих лет было страшно. Но они с сестрами и братом все равно надеялись, и ждали, и ждали. Ждали…       А уж если она пройдет, то для ее семьи начнется новая жизнь. И, когда бы он ни вернулся, будет ею гордиться. И Энжи с ее военным делом. И младшими девочками тоже, просто за то, какими большими они выросли.       Тай с вещами пошел домой, а Кэт остановилась у ворот, проверяя почтовый ящик. Снова пусто.       Дома было жарко: кухарка что-то стряпала к ужину, а треск камина в гостиной слышался уже из холла. Катарина сняла пальто, отдав его горничной, поправила брошенные сапоги Тая, благо, брошенные даже почти у нужной полочки, и позвала сестер. Девчонки столпились на лестнице, с восторгом и нетерпением глядя на старшую сестру. Энжи уселась на перила, с видом кошки, знающей, что ей ничего не перепадет, но все равно довольной наблюдением за процессом — Кэт мысленно поставила галочку купить ей и Таю новые пряжки для ремней. Викки скромно выглядывала, стоя чуть позади, но глазки ее бегали по оставленной на тахте сумке. Лео же тут же нетерпеливо посеменила вперед всех, чуть не свалившись с последних ступенек. Кэт уже метнулась к ней, но Викки оказалась ближе и успела подхватить малышку на руки. Довольно ловко для существа, предпочитавшего ленивое вышивание, чтение и рисование беготне с остальными.       — Твое платье, милая. Повесь в шкаф, аккуратно, или отдай горничным, они разберутся. Не помни, оно почти новое!       Лео нетерпеливо потянулась к леденцам, но Кэт усмехнулась и протянула их тоже Викки, под возмущенный писк младшей.       — Не давай ей их перед ужином.       — Кэтти — злая, — возмущенным тоном констатировала Леонора, из которой мигом испарилась вся радость, тыча в старшую сестру крошечным пальчиком. И надулась.       — Ага, — согласились хором остальные трое, включая Тая, который уже возвращался с кухни, жуя что-то, явно найденное на кухне под носом у кухарки.       Катарина вздохнула и потрепала Лео по голове, улыбаясь. Но что-то внутри не давало ей покоя, какое-то тянущее тревожное ощущение. Словно чего-то не хватало. Когда девчонки снова ускакали наверх, а Тай ушел обратно проводить дальнейшую ревизию кладовой, Кэт, сделав глубоких вдох, чтобы подавить тревогу, прошла в гостиную.       Она поняла, что насторожило ее. Мать не вышла ее встречать. Обычно она, если не была слишком занята хозяйством в кабинете, что случалось редко, появлялась в арке, ведущей в гостиную сразу, как слуги уносили верхнюю одежду Кэт и сестры уже бросались с их делами. Мать стояла, чуть склонив голову, с ее неизменной легкой полуулыбкой на темных губах — она любила темный макияж, как символ принадлежности к магии, что текла в ее крови, но никогда не была развита дальше бытовой ветви — и в широком домашнем платье с ручной вышивкой. Она приветствовала старшую дочь кивком, и только потом возвращалась к своим делам. Ее присутствие было… частью повседневного ритуала.       Но сегодня мать сидела в гостиной, не в кабинете. Катарина увидела ее в любимом старом кресле, лицом к камину. Ее обычно мягкие плечи были неестественно напряжены, а не расслаблены, как когда она вязала или читала у огня — да и делала она это после ужина, а не перед ним. На невысоком столике рядом с креслом были разложены какие-то бумаги, поэтому Кэт сначала подумала, что мать просто снова занята. Возможно, очередные письма от родственников и знакомых, семейный бюджет, закупки, указания прислуге… О том, что это может быть то самое письмо, Кэт даже не задумалась. Оно бы тогда было одно, торжественно лежащее в середине стола, готовое к тому, чтобы вся семья собралась у камина и прочитала его, а потом обсудила за ужином.       Но это было оно.       Руки матери держали тот самый, долгожданный конверт, с особой печатью королевских войск. Нет, не держали. Сжимали. Сжимали до сминания бумаги — той самой бумаги, на которую даже Энжи дышать боялась. Мать все предыдущие письма хранила в серванте, как самое важное сокровище, в идеальном состоянии. А это… это… было неправильно. Совсем неправильно…       Катарина почувствовала, как ее сердце упало куда-то в пятки. Возможно, и вовсе на холодный пол, и осталось там лежать, коченея от ужаса. Нет, нет… не может такого быть… это не может быть… тогда письмо выглядело бы по-другому, верно? Тогда оно было бы не в белом конверте… тогда…       Она сглотнула и, забыв даже спросить разрешение или хотя бы обозначить свое присутствие, поздороваться, выхватила письмо из вмиг ослабевших пальцев матери. И быстро, почти отчаянно, пробежалась глазами по строкам. Она никогда ничего не читала поспешно. Тем более письма отца. Только вдумчиво, внимательно, с уважением. Как положено, как учили. Но сейчас ей не было дела ни до чего, что было написано, только до отчаянного желания найти слова, не подтверждающие ее догадку. Это пишет он. Это пишет он…       Смысл прочитанного дошел до нее не сразу. Да, разумеется, письмо от отца. Он не умер.       Он требует развода.       Вздох облегчения застыл у Кэт где-то в глотке. Она почувствовала, как ноги становятся ватными, и тяжело облокотилась на кресло, чтобы не упасть. Глаза ее все еще тупо бегали по строчкам, теперь уже не стремясь что-то найти, а просто перечитывая их раз за разом, словно пытаясь поверить в реальность написанного. «Я полюбил другого…», «… впервые чувствую себя живым, мысли о возвращении навевают на меня тоску…», «Не жди домой, я не вернусь в столицу…», «… моя часть заявления уже подписана, высылаю с остальными бумагами… «… дом остается вам, с деньгами на содержание девочек разберусь…», «Прости.»       «Прости.»       И волна осознания наконец обрушилась на Катарину. Ей вдруг стало так горько и больно, как не было еще никогда. Глаза обожгло, будто ворохом искр из камина, воздух вдруг перестал поступать в легкие, а ноги наконец подкосились — упасть не дала мать.       — Кэтти… — прошептала она. — Дыши, моя девочка, все в порядке… мы справимся…       Но Катарина уже не могла ее слушать, в ушах звенело как от головокружения. Мир вокруг ощущался сквозь пелену воды, как когда они в детстве ныряли в реку где-то в загородной резиденции. Та же тяжесть в груди, те же мутные, нечеткие силуэты вокруг, все темнее и темнее, тот же легкий страх так и не всплыть — а она ведь втайне была такой трусихой. Только теперь не было смеха и криков. Воспоминания о них вдруг показались такими блеклыми и ничтожными, лживыми даже. Вмиг перестали иметь значение пироги по праздникам, рисунки в альбомах, цветущие сады на их улице и эти… эти вечера у камина. Какой в этом всем был теперь смысл, раз все эти годы ничего не значили для него? Раз все это время он давно уже был занят кем-то другим — или наоборот, отбросил их ради кого-то только встреченного? Она даже не знала, что хуже.       А слезы из ее горящих глаз так и не пролились.       Что было хорошего в слезах сейчас? Если бы он еще умер, тогда плакать было бы не зазорно, даже правильно. Ей следовало бы как хорошей дочери опуститься на колени, спрятать лицо в ладони и разрыдаться, не сдерживаясь, скорбя и оплакивая потерю. Но потери не было. Они его не потеряли. Это он их… вычеркнул. Они были больше ему не нужны.       Катарина глубоко вдохнула, мягко отстраняясь из объятий матери, и отвернулась, чтобы не видеть ее вдруг так постаревшее лицо и потухшие глаза.       Бедная мама. Как долго она ждала его оттуда, как бережно хранила каждое письмо, как старалась сейчас, в его отсутствие, быть хорошей хозяйкой и матерью. Катарина ни разу не видела, чтобы мама от усталости вышла из себя или сорвалась на них, даже если младшие доводили ее до нервного тика. А между тем ее спина порой сгибалась от ужасной усталости, взгляд замирал вдруг, немигая, глядя куда-то в окно, вдаль, а между бровями залегала глубокая складка. Никто этого не видел. Им было ни к чему. Для окружающих мать оставалась примерной домохозяйкой воина, для сестер — теплым и надежным приютом, руки которого обнимали их без дрожи. Даже для Тая нашлось свое место. Но Катарина… Катарина видела все это. Видела, и старалась всеми силами облегчить. А теперь мама нуждалась в ней в сто раз сильнее.       В голове внезапно всплыла мысль о предстоящем смотре. И место в королевском дворце вдруг представилось не прекрасной возможностью, а отчаянной необходимостью, которую нельзя было никак упустить.       Развод оставит отпечаток на их семье. Репутационный, конечно же. Из хозяйки, хранительницы очага — роли менее престижной, чем служба, но по-своему уважаемой — мать превратится в «ничего не добившуюся» женщину, живущую на отчисления бывшего мужа. Денег станет еще меньше, чем с его жалования. Будет много возни с титулами, родством, бумагами… Возни, которую Катарина уже хорошо понимала. По крайней мере то, что будущее перед ними, вне зависимости от того, как скоро будет выиграна война, предстояло не такое уж и радостное. Но служба фрейлины… служба фрейлины серьезно его облегчит. Если бы Катарина точно была уверена, что пройдет на это место… если бы она была еще прилежнее, еще безупречнее, как та же Лэйси, еще красивее и умнее… Но на жалость к себе больше времени не оставалось.       А девочки…       Что она теперь скажет девочкам? Как она посмотрит в их глаза и признается им, что отец отказался от них? Что он даже в письме не удостоил их ни одной строчкой, ни даже словом. Даже сухим извинением. «Прости» — адресовал он одному человеку. Забыв про четверых, что любили его не меньше. Как ей вообще когда-либо в жизни найти силы рассказать Энжи, что отец, ее герой, тот самый, что носил ее на руках и подбрасывал к потолку, тот, чью форму она так любила примерять и кому всю жизнь подражает, считал ее не более чем нюансом, помехой более интересной, «не тоскливой» жизни? Как объяснить Викки, их тихой, нежной Викки, читающей перед сном сказки, почему папа вдруг разлюбил маму? Как ей теперь растить малышку Лео с необходимостью донести, что у нее никогда не будет второго родителя, как у других детей, что он не вернется, вопреки всем обещаниям, что он не познакомится с ней, что он даже не хотел ее увидеть, не интересоваться, хотя все ее детство они утверждали ей обратно?       И Тай… Тай так рвался на фронт, сразу после академии. И всегда мечтал о приключениях. Катарина знала, его всегда тянуло… в другие места. И теперь от мысли о том, что и он скоро уйдет, ее физически передергивало, тошнило даже. Но заставить его чувствовать за это вину казалось таким жестоким. Нет, ни в коем случае. Ей хотелось чтобы Тай чувствовал вину только за разбросанные повсюду вещи, не за… за глупые чувства названной сестры.       Сестры, которая и сама не понимала, чего ей хотелось. Чтобы отец вернулся и сказал, что пошутил и любит их всех? Чтобы его вернули насильно и заставили жить с ними, с нелюбимой женой и четырьмя — пятью — детьми? Чтобы сдержал свое обещание и она его больше никогда в жизни не видела? Чтобы он действительно умер, чтобы эта непонятная, сложная, запутанная боль в ее голове превратилась в простую и однозначную?       — Сестренка?       Катарина обернулась. Из холла высунулись четыре головы. Четыре прелестные, любимые, растрепанные под конец дня головы. Тай с крошками на лице. Энжи с любопытными глазенками. Викки с Лео на руках. И их лица. Счастливые, взволнованные, удивленные, не знающие еще ничего, что теперь тяжелым грузом висело над ней самой. Еще живущие в мире пирогов, леденцов и кружев.       Мысль, ужасная, импульсивная, недальновидная, пришла к ней в голову в тот же самый момент. Впервые в жизни Катарина не думала о последствиях, о том, как лучше все провернуть и предусмотреть, о том, выдержит ли она груз того, что собирается сделать, даже о том, что скажет стоящая рядом мать. Она думала лишь о том, что не может. Не может выпустить их из этого мира. Не может впустить их в ту кошмарную реальность, полную сложных проблем и вопросов, в которой теперь предстояло жить ей самой. Пусть… пусть их мир остается простым. Омраченным потерей, но простым.       Тяжело вздохнув, Катарина неспеша сложила письмо и, не оборачиваясь, тихо швырнула его в огонь, под легкий вдох матери. Руки ее почти не дрожали.       — Девочки. Наш отец погиб на войне.