Разглашать чужие беды — всем печаль

— Я слышал сам! — Не Минцзюэ грохнул кулаком по кровати и скривился от боли. — Я слышал сам! — Тише, Минцзюэ-сюн, — Сичэнь мягко, но непреклонно придержал его за плечо, заставив вновь опуститься на ложе. — Он признавал свою измену! Он говорил… — Я помню, Минцзюэ-сюн, я там был. Могли ли раны, истощение сил и гнев повлиять на память? Не Минцзюэ, безусловно, один из сильнейших заклинателей, а за время кампании Низвержения солнца сила его лишь возросла, но луна, достигнув полноты, начинает убывать, вода, наполнившись до краев, переливается, — Сичэнь слишком хорошо знал, как часто для рожденных в клане Не сила обращается для заклинателя ядом. — Ты слышал сам! Он… — Лежи спокойно, Минцзюэ-сюн, и не срывай компресс, — Сичэнь поправил пропитанную ледяным отваром ткань. За годы войны, да и до войны тоже, ему не раз доводилось врачевать раны Минцзюэ-сюна, но никогда тот настолько не приближался к последней черте. С другой стороны, он попал в плен к Вэням и вышел из Знойного дворца живым, такая удача выпадала немногим. И все же стоило вспомнить об увиденном на той поляне — Не Минцзюэ, пытающийся зарубить Мэн Яо, оба едва стоящие на ногах и с головы до ног в крови, — и Сичэнь вновь ощущал ужас и смятение, а от мысли, что опоздай он хоть на миг — и вмешиваться было бы поздно, холодело в груди. И то ужасное мгновение, когда казалось, что уговорить Минцзюэ не удастся и придется… эту мысль Сичэнь предпочитал не додумывать. — Я видел сам! — Не Минцзюэ снова рванулся, и Сичэнь вновь удержал его. — Минцзюэ-сюн! Умерь свой пыл, или мне придется вставить иглу и обездвижить тебя. Уйдя с поляны, Не Минцзюэ повалился, не пройдя и дюжины шагов. Удивительно, что и их-то прошел, учитывая, сколько он потерял крови — та, что покрывавала его и Мэн Яо, принадлежала Не Минцзюэ, и можно было только гадать, сколько еще осталось на плитах Знойного дворца и в его переходах. — Ты не посмеешь, — проворчал Не Минцзюэ, но уже без прежнего пыла. Оба знали — если возникнет нужда, Сичэнь посмеет и не такое, и Не Минцзюэ понимал это и принимал. Оба рано привыкли нести ответственность не только за себя, но и за других, и недаром считали друг друга братьями — зайди речь о жизни или благополучии Сичэня, разве Не Минцзюэ поступил бы иначе? — Я видел сам! Он убил Чжунцуна и Не Цзяньжэня! На моих глазах! — Пытаться встать Не Минцзюэ прекратил, но говорить — нет. — У него не было выбора… — Выбор есть всегда! — Да, но ему пришлось выбирать между тобой и твоими людьми, и, откровенно говоря, я не могу не согласиться с его выбором. Не Минцзюэ ответил недовольным ворчанием. Так или иначе, Мэн Яо его спас, с этим спорить не приходилось, а долг жизни — не пустые слова даже для простолюдина, для клана же Не, и особенно для его главы такой долг священен. — Это война, Мин-сюн, ты понимаешь не хуже меня. Всем нам приходится и убивать, и приносить жертвы. А теперь, когда Вэнь Жоханя больше нет, мы победили. И это заслуга Мэн Яо. — Ладно, пусть так, — шумно выдохнув — и зашипев от боли — согласился Не Минцзюэ, и Сичэнь перевел дух. Для Минцзюэ-сюна признать свою неправоту всегда было непросто, так что первый камень Сичэнь определенно отыграл. — А в Ланъя? В Ланъя он… Я застал его над телом, Сичэнь! — снова вкинулся Не Минцзюэ. — Да, ты рассказывал. Ты говорил, я помню, он объяснил тебе — тот человек поступал с ним жестоко и несправедливо, присваивал его заслуги... — Я сказал ему и повторю тебе — это не оправдание. Убить из-за заслуг! — Не Минцзюэ презрительно фыркнул. — Благородного мужа не заботит мирская слава, он идет по пути доблести и следует добродетелям, потому что так велят ему честь и долг, и держит ответ лишь перед предками и собственной совестью! Сичэнь беззвучно вздохнул. Копье крепкое, копье острое. Не Минцзюэ с самого детства был таким — прямой, как древко копья, и несгибаемый, как стальной пест, он неуклонно следовал законам чести и того же требовал от других. — Разумеется, Мэн Яо не следовало лишать его жизни. Но по его словам, тот человек не просто вел себя недостойно: он оскорбил его мать, и Мэн Яо в гневе на миг позабыл себя, разве это не служит ему оправданием? Не Минцзюэ снова фыркнул — еще более негодующе, чем прежде. — Можно убить в порыве гнева, но я был там и видел! Сам видел! Он был спокоен — абсолютно спокоен! — и наносил удары хладнокровно и точно. На нем не было ни капли крови, Сичэнь! Можно ли убивать в гневе — и думать о чистоте платья? И меч — он же взял вэньский меч и использовал их приемы! Так ли убивают в порыве?! О да, подумал Сичэнь, кому и знать, как не Не Минцзюэ. — Но все же в такой ситуации, да еще и во время войны, — осторожно возразил он, — сложно судить, кто прав, кто виноват. — Что тут сложного? И потом то, что он совершил потом!.. — Не Минцзюэ осекся. Еще в Ланъя Сичэнь заподозрил, что помимо пресловутого убийства и притворного самоубийства в роще произошло нечто, о чем Не Минцзюэ предпочел умолчать. Дойдя до этой части рассказа, Минцзюэ-сюн сделался невнятен, а Сичэнь еще в детстве привык в таких случаях не настаивать без особой, самой крайней необходимости. У Не Минцзюэ, славящегося силой, были свой слабости, к чужим же слабостям Сичэнь был снисходителен, особенно если речь шла о близких и дорогих сердцу. В одном он был уверен абсолютно — что-то там у них безусловно произошло, иначе гнев Не Минцзюэ вскоре бы остыл, сменившись презрением. Впрочем, примерно он представлял, что именно могло случиться; недаром знал Не Минцзюэ много лет, они вместе росли, так что Сичэнь успел прекрасно изучить и фамильный нрав Не, и приступы гнева, и даже научился при необходимости усмирять их. — Я говорил тебе, я велел ему вернуться в Ланьлин Цзинь и рассказать о произошедшем. Останься он под моей рукой… но адепта Ланьлин Цзинь я судить не вправе. Сичэнь наклонил голову, скрывая лицо. Тогда в Хэцзяне, узнав о заветном желании Мэн Яо, Не Минцзюэ со своим обычным великодушием немедленно отпустил его в Ланьлин, снабдив рекомендательным письмом, в самых восторженных словах описывающим превосходные качества и таланты, проявленные Мэн Яо на службе в Цинхэ Не, но Сичэнь знал — Не Минцзюэ сожалел. Не столько о потере помощника, хотя в самый разгар военных действий лишиться доверенного помощника — испытание не из приятных. К тому же Не Минцзюэ трудно сходился с людьми и подобрать человека, которому мог доверять, и при этом обладающего нужными способностями и личными качествами, было очень непросто. Приблизив Мэн Яо в порыве возмущения, Не Минцзюэ не только нашел в нем именно такого человека — тот сумел заслужить уважение и доверие своего главы. Не Минцзюэ привязался к нему куда сильнее, чем к слуге, пусть даже доверенному и приближенному, и потому поступок Мэн Яо ранил его, хотя он скорее умер бы, чем в этом признался. Даже застав Мэн Яо на месте преступления, он не пожелал убивать его своими руками и предпочел, ухватившись за удачный повод, отослать его. — Мэн Яо совершил неправедный поступок, но согласись, у него были на то причины… — Ты еще предложи поставить себя на его место! — язвительно ухмыльнулся Не Минцзюэ. — Не предложу, — согласился Сичэнь. Зачем снова злить Не Минцзюэ, да и какой смысл говорить подобное? В некоторых вопросах Не Минцзюэ был упрям, как буйвол. Его принципы велели честно следовать пути и терпеливо сносить все тяготы, мысль же о том, чего его тяготы могут несколько отличаться от тех, что выпадали Мэн Яо, едва ли приходила ему в голову — как, впрочем, и большинству детей из Великих орденов или хороших домов, выросших среди равных, под попечением почтительных слуг. Они понятия не имели, чем и как живет простонародье, и ничуть этим интересовались — к чему? Сам Сичэнь столкнулся с этим лишь после пожара в Облачных Глубинах, вынужденный скрываться, притворяясь бродячим заклинателем. — Он оступился, но разве не раскаялся, не вернулся потом на путь добродетели? Разве не доказал, что в душе его есть и честь, и справедливость? Он мог перейти на сторону Вэней — его приняли в Цишань Вэнь, Вэнь Жохань приблизил его, но Мэн Яо остался верен долгу, верен нам. А ведь сказано: благородный стремится к праведности, мелкий — к выгоде. Исходом кампании мы обязаны ему — вспомни, сколько побед мы одержали благодаря полученным от него сведениям! К тому же… — Кстати об этом. — Не Минцзюэ нахмурился. — Ты сказал, что узнал его, когда он упомянул некие события, и ты доверился ему, больше того — доверил ему сотни жизней и общее дело. Он… ты так и не рассказал, где скрывался после сожжения Облачных Глубин и кто помог тебе. Ты… Сичэнь склонил голову. Что ж, раз все так удачно сложилось… — Минцзюэ-сюн всегда был проницателен, — произнес он. — Да, это он помог мне тогда. Я обязан ему жизнью, и в те дни он еще не раз рисковал ради меня. Не Минцзюэ сжал губы. Сичэнь знал: Не Минцзюэ до сих пор не мог пережить, что после сожжения Облачных Глубин он не пришел в Юдоль. Не Минцзюэ все понимал, оба они понимали, и сам Минцзюэ в подобной ситуации ни за что на свете не пришел бы в Облачные Глубины, но легче оттого ему не становилось. Бессилие и отсутствие предмета, на который можно обратить гнев, всегда были для Не словно тысяча ножей. — Видишь, оба мы в долгу перед ним — не говоря уж о прочем. Разве это не судьба? Мы встретили его — и увидели в нем незаурядный ум, и достоинство, и благородство. А ведь он вырос в бедности, среди простых, невежественных людей. Воистину, недаром говорят — яшма среди камней. Не Минцзюэ молчал, гонял по щекам желваки, но Сичэнь видел — взгляд его изменился, глаза утратили свирепый стальной блеск, и брови отошли от переносицы. — Но также говорят: яшма не станет сосудом, если ее не обрабатывать. Когда он служил в Цинхэ Не, рядом с тобой, разве хоть в чем-то он преступил законы чести? Мог ты хоть в чем-то его упрекнуть? Мы желали ему добра, но оказавшись в Ланьлин Цзинь, без отеческого взгляда, без дружеского плеча, среди тех, кто презирал и унижал его… Стоит ли удивляться, что он сбился с пути? Не Минцзюэ засопел, почти как в детстве, и Сичэнь с трудом сдержал улыбку. — Мэн Яо так высоко ценит тебя! После случившегося в Ланъя он мучился угрызениями совести, а после, в стане врага… Он старался спасти тебя. Ты помнишь, как он винился перед тобой? — Ему следует просить прощения не у меня, а у тех, кого убил, — возразил Не Минцзюэ, но в голосе его теперь звучала не ярость, а горечь. — Минцзюе-сюн, он находился в Цишане под прикрытием, и порой случалось… то, чего невозможно было избежать. Он ведь и сам рисковал жизнью ради общей победы. Но поступая подобным образом, в душе он каждый раз… Откровенно говоря, Сичэнь его не винил. Не бывает войны без жертв. Да, Мэн Яо убил адептов Не, вынужден был убить, но у его действий была причина, и причина веская. К тому же адепты погибли не напрасно: разве на поле боя любой из них не заслонил бы собой главу, приняв предназначенное ему копье или стрелу? Разве не в том их долг? И разве в Знойном дворце произошло не то же самое? Наверняка Мэн Яо убивал и прежде, но отнюдь не из врожденной жестокости или жажды крови. Сичэнь верил: сколько б ни совершил он убийств, каждое имело причину. — Довольно, — оборвал его Не Минцзюэ. — Я понял. Чего ты хочешь теперь? — О, — Сичэнь улыбнулся. — Уверен, тебе понравится.

* * *

— Немыслимо! — Не Минцзюэ дернулся, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд Сичэня, остался лежать, лишь чуть приподнялся на подушках. — Я думал, ты предложишь ему вступить в Гусу Лань. Или… Если хочет, он может вернуться в Цинхэ Не, я приму его. — Уверен, он высоко оценит твою доброту. — Уверен, он выберет Гусу Лань, — Не Минцзюэ улыбнулся, но в голосе его прозвучала странная нотка. — Как бы мне ни хотелось видеть его в белом и голубом, мы с тобой не станем из-за этого ссориться. Ты не хуже меня понимаешь — война окончена, но теперь нас ждут иные сражения. Не Минцзюэ кивнул и нахмурился. Он понимал не хуже Сичэня: теперь, после смерти Вэнь Жоханя война, можно считать, закончена. Солнце низвержено, в Поднебесной отныне лишь четыре Великих ордена. Никто не поддержит Цишань Вэнь, лишившийся и главы, и наследников, вассалы и сторонники немедленно отрекутся от него, остатки клана будут перебиты и рассеяны, а участники кампании начнут делить добычу и боротся за влияние и место в новом мире. И Ланьлин Цзинь, конечно, первый. Цзинь Гуаншань не выходил на поле боя, предпочитая ораторствовать на советах, и войска свои тоже берег до последнего, но теперь своего не упустит, да еще и постарается присвоить себе всю славу. И кто ему помешает? Юньмэн Цзян практически полностью уничтожен, с Гусу Лань ненамного лучше, Цинхэ Не, хоть и сохранил резиденцию, зато потерял чуть не треть адептов и воинов — не успеешь оглянуться, как место низверженного солнца займет белый с золотом пион. Если, конечно, кое-чего не предпринять… — Нам нет нужды заключать союз, все и так знают — Цинхэ Не и Гусу Лань не чужие друг другу, Лань всегда поддержит Не и наоборот… — Дело не только в нас, Минцзюэ-сюн. Второго такого случая не будет. И разве Мэн Яо, приложивший столько усилий, трудившийся ради этого много лет, не заслужил право исполнить, наконец, волю покойной матери и свое заветное желание? Даже после письма Не Минцзюэ Цзинь Гуаншань демонстративно игнорировал нежеланного сына, однако отвергнуть его сейчас даже ему не хватит наглости. Впрочем, Цзинь Гуаншань не дурак. При всех его стараниях, заслуг в этой кампании у Ланьлин Цзинь откровенно маловато, а Мэн Яо, как ни крути, герой войны, смельчак, проникший в самое сердце Цишань Вэнь, и убийца самого Вэнь Жоханя — и уж Сичэнь постарается, чтобы слава о его подвигах распространилась повсеместно. Цзинь Гуаншань такого не упустит, хоть и попытается, конечно, по своей привычке присвоить чужие заслуги, не дав ничего взамен. Если ему позволят. — Не понимаю. Цзинь Гуаншань отказался признать его, и не раз, не два — трижды! Я ведь писал ему… — Не Минцзюэ набычился и помрачнел. Поведение Цзинь Гуаншаня, безусловно, граничило с прямым оскорблением, его счастье, что шла война и Не Минцзюэ занимали куда более важные заботы. Впрочем, ни Сичэнь, ни Не Минцзюэ никогда не питали иллюзий в отношении главы Цзинь. — Теперь не откажется. Еще бы он отказался! За спиной Мэн Яо будут стоять названые братья, главы Великих орденов — ссориться с ними Цзинь Гуаншань не рискнет. Да и выгоды такой не упустит — тройственный союз, герои-побратимы, совсем как в древних легендах! — Союз, говоришь… — задумчиво протянул Не Минцзюэ. Сичэнь его понимал: создавая союз против Ланьлин Цзинь третье место в союзе следовало отдать Юньмэн Цзян, пусть тот и утратил все, что можно было утратить. Однако и Сичэня, и Не Минцзюэ, совсем не заботил Цзян Чэн — их заботил Мэн Яо. Нельзя сказать, что они не сочувствовали трудностям и утратам Цзян Чэна, который в одночасье лишившись родителей и братьев по ордену, остался на пепелище и правдами и неправдами пытался теперь поднять орден из руин. Но оба они в свое время побывали в его положении, обоим пришлось рано занять место главы, и у обоих хватало собственных забот и утрат — выше храмового конька, сказал бы Не Минцзюэ. К тому же Цзян Чэн и сам должен бы понимать расклад, и если б он хотя бы попытался обсудить создавшееся положение… Однако и на военных советах, и теперь тот держался особняком и никаких шагов касательно будущего не предпринимал — довольно опрометчиво, по мысли Сичэня. Цзинь Гуаншань явно нацелился подмять Юньмэн Цзян под себя, и Сичэнь, и Не Минцзюэ прекрасно помнили этот покровительственный тон и многословные излияния о нежной дружбе с покойным главой, Не Минцзюэ, Сичэнь видел, аж передергивало, даром что речь сейчас шла не о его отце. Но ни Сичэня, ни Не Минцзюэ благополучие Цзян Чэна не волновало. Мэн Яо — иное дело. — Ты же знаешь, он всегда стремился быть признаным отцом, к тому же таково желание его покойной матери. — Все так, но Сичэнь, ты уверен? Мы ведь уже отсылали его к отцу, и что из этого вышло? Цзинь Гуаншань не только не признал его — он даже видеть его не желал, отослал в какой-то заштатный отряд, а там… — Теперь все будет по-иному, — Сичэнь успокаивающе положил руку на рукав Не Минцзюэ. — Он получит родовое имя, будет принят в семью и внесен в родовые списки, а кроме того, Цзинь Гуаншань… — Цзинь Гуаншань, — выплюнул Не Мицнзюэ, — да я б ему и собаку не доверил воспитывать! — Глава Цзинь, безусловно, не лишен определенных недостатков. — Тьфу на тебя! — хохотнул Не Минцзюэ и снова скривился от боли. — Я даже молчу о его… ладно. Но сеять семя направо и налево! Да кем бы ни была мать, оставить свою кровь расти в цветочном доме! Тьфу. А когда ребенок сам пришел к нему, велеть сбросить его с лестницы… — К счастью, сыновья, похоже, пошли не в него, — рассеянно обронил Сичэнь. — Цзинь Цзысюань недурной заклинатель и с мечом неплох, — кивнул Не Минцзюэ. — Хотя и чрезмерно изнежен. Впрочем, мы не о том. — Не тревожься, Минцзюэ-сюн, все будет хорошо. Мэн Яо станет вторым молодым господином главной семьи и названым братом глав Великих орденов, это упрочит его положение в ордене. Но он будет не только членом семьи Цзинь. После того, как мы принесем клятву, он станет нам младшим братом. Мы будем видеться с ним, давать советы, а если заметим, что он отклонился от праведного пути — сможем указать ему на ошибку, как указали бы Хуайсану или Ванцзи, и поможем исправиться... — Что ж, это мне нравится. Он не получил должного воспитания и нуждается… в некотором руководстве. А поскольку Цзинь Гуаншань неспособен его обеспечить… Когда проведем церемонию?

* * *

Задвинув двери в комнату, где временно разместили Не Минцзюэ, Сичэнь улыбнулся. Предстояла еще беседа с Цзинь Гуаншанем, но с ним определенно будет легче, чем с Не Минцзюэ. С Цзинь Гуаншанем можно торговаться, можно угрожать, можно давить — этими умениями Сичэнь владел в совершенстве. Как-никак, он едва не с самого рождения готовился возглавить орден. Цзинь Гуаншаня он презирал, пусть и не столь сильно, как Не Минцзюэ, однако его достоинства как главы ордена признавал тоже. Убедить Цзинь Гуаншаня не составит труда. В конце концов, тот получает больше, чем отдает: семейное имя в обмен на почести и славу — то, в чем он сейчас нуждается больше всего. Возможно, его госпожа будет недовольна, но все же одно дело — принять в семью безвестного мальчишку, и совсем другое — сына-героя, победителя главы Вэнь, названого брата глав Лань и Не. А-Яо будет рад. А Минцзюэ-сюну знать о разговоре ни к чему. Он презирает подобную торговлю почти так же сильно, как Цзинь Гуаншаня, да и вообще — о чем Не Минцзюэ не знает, то его не расстроит, не встревожит и не рассердит. Сичэнь улыбнулся. Право же, Хуайсан иногда являет поразительную мудрость. Откуда что берется? К тому же видит Небо, сейчас вовсе не время тревожить Не Минцзюэ. Хорошо, что удалось его убедить. Впрочем, убедить Не Минцзюэ Сичэню, сколько он помнил, удавалось всегда. Право, обидно было бы, окажись вдруг этот раз первым.