last spring

      — Мегуми, — окликает его грубоватый и спокойный голос с нотками чего-то, что он, четырехлетний малыш, не может точно определить. Мегуми откладывает в сторону свою маленькую книжку, с обложки которой на него с любопытством смотрит принцесса, и оборачивается, чтобы поздороваться с мужчиной постарше. Это его отец. Его папа. Его папочка.       Затем он вспоминает о своей недавней обиде и оборачивается, поднимая книгу, чтобы продолжить свою нравоучительную лекцию. С тех пор как Мегуми научился читать, отец дает ему все больше и больше книг, подходящих для детей. За это он ему благодарен. Мегуми не забудет, что папа подарил ему возможность постоянно совершенствоваться, получать что-то новое, и он обещает себе не забывать об этом всякий раз, когда его пальцы касаются очередной плохо упакованной книги.       — Мегуми, — лениво повторяет отец, снова направляясь к нему. Мегуми недавно заметил, что у папы есть привычка растягивать имена людей, смакуя каждую букву, растягивая их губами с безразличием человека, которому нет дела до остального мира. — Мегуми, — рука ложится ему на голову, но он не обращает внимания ни на нее, ни на мужчину, стоящего перед диваном, — не игнорируй своего старика, а?       Мальчик фыркает, загибая уголок страницы.       — Я же говорил, что мне не нравится это имя! — жалуется он, безуспешно пытаясь вытащить руку отца из своих волос.       — Не злись, я уже сказал тебе, что оно означает. Ты мое маленькое благословение, разве нет? — смеется папа вполголоса, накручивая волосы Мегуми на палец. Мальчик уже собирается ответить, но вдруг его внимание привлекает какой-то тихий звук.       Чуть в стороне, прямо перед генканом, стоит женщина, прикрывая рукой улыбку. Мегуми хмурится еще сильнее, становясь все более и более нелепым и в каком-то смысле милым. Как и любой ребенок. Мальчик смотрит на нее еще какое-то время, обиженный тем, что какая-то женщина, очарованная его отцом, посмеялась над ним, а потом ему приходит в голову, что он ни разу не встречался лицом к лицу ни с одной из этих папиных женщин, а слышал о них только от друзей отца, которые упоминали, что они был… кем-то. Отец никогда не знакомил его с женщинами, которые мечтали стать его новой матерью, чего, конечно же, никогда не случится. Мегуми едва справлялся с горем, которое годами терзало его сердце.       Тут он понимает, что женщина пришла с другим ребенком — девочкой, такой же юной, как и он сам. Мегуми ничего не говорит по этому поводу, а вместо этого отвечает мужчине.       — Это… Уродливое имя. Я хочу что-нибудь покруче. Например… Например… — Мегуми замолкает, задумавшись, и его отец фыркает.       — Ладно, как хочешь. Когда придумаешь крутое имя, скажи мне, хорошо? Я посмотрю, что можно сделать, малыш, — от этого прозвища он немного расслабляется и позволяет себе спокойно разглядывать двух незнакомок, пока папа снова не заговаривает. — Ладно, я пришел кое-что у тебя спросить.       Женщина замечает, что Мегуми на нее смотрит, — она давно это заметила, — и с легкой улыбкой подходит ближе, держа за руку другого ребенка. Ее шаги почти бесшумны, и это кажется мальчику подозрительным, потому что, как бы он ни старался, пол всегда скрипит, когда он идет, и отец всегда знает, где он. Но сейчас папа даже не смотрит в сторону этой женщины, его лицо обращено к Мегуми.       — Эти двое, — отец указывает на них, и младшая девочка радостно машет ему рукой. Несмотря на то, что папа говорит сжато, в его голосе и глазах сквозит нежность, — это Хината и Цумики.       — Здравствуй, Мегуми-кун, — старшая женщина опускается на колени и почтительно садится на пол — в отличие от отца Мегуми, — хотя от этого уродливого ковра у нее, должно быть, болят ноги. Она протягивает руку, ожидая, что мальчик поздоровается с ней, но он хмурится и смотрит в пол. Мегуми не может выражать свою ненависть к людям, глядя им в лицо.       — Не называй меня так, — стонет он с таким раздражением, на какое способен трехлетний ребенок, и ее смех звучит как шум волн, разбивающихся об океан. У женщины грубый голос, совсем как у отца Мегуми, но она умеет его скрывать.       — Да, Тодзи-сан как-то упомянул, что тебе не нравится твое имя, — мягко замечает она, и Тодзи улыбается про себя. Эта легкая, тайная, непринужденная улыбка появляется у него только тогда, когда они с Мегуми сидят перед своим стареньким телевизором и смотрят смешные шоу.       Хм.       Цумики садится в дальний угол дивана, подальше от Мегуми, и оглядывает место, которое мальчик называет своим домом. Он чувствует себя немного неловко. Что это? Кто эти женщины?       Почему она называет его отца «Тодзи-сан», а не «Фусигуро», как все остальные?       — Мегуми, — снова обращается к нему папа, и Мегуми послушно смотрит ему в глаза, — я хотел спросить, не хочешь ли ты переехать к Хинате и Цумики.       Мегуми моргает, а затем смотрит на книгу в своих маленьких руках. Он ещё маленький, и в его сознании нет места для воспоминаний, здесь его не держит ничего важного — только тени, которые зовут его по ночам, и одежда в его крошечной комнате. Здесь не так много вещей, которые Мегуми может вспомнить. Его первые шаги, крепкие руки, которые подхватывали его, когда они с мамой решали покрасить стены, и острое ощущение ножниц на голове летом, когда было слишком жарко, чтобы носить челку. Когда-то очень давно он смотрел с ней телевизор на этом же диване. Они вместе обедали, завтракали и ужинали за этим столом.       Мегуми моргает и думает, что куда бы ни отправился его отец, он последует за ним. И тут его охватывает ужас.       — Ты будешь там?       — Конечно.       Да, конечно, папа не бросил бы его. На улице пока светло, до появления луны и его ухода на работу еще много часов.       — Тогда конечно.       Это его первое и, вероятно, единственное воспоминание об отце — и о Цумики, и о Хинате — такое яркое и счастливое, что Мегуми уверен: оно ненастоящее. В конце концов, если отец пытался продать его подороже, разве он был бы таким, каким его помнит Мегуми?       Где-то вдалеке слышится грубый, сухой и печальный голос:       — У него есть потенциал, Эйичи, глаза колдуна. Возьми его с собой. Для таких, как я, это место бесполезно, но для него — оно будет немного лучше.       Мегуми отворачивается, надевает наушники, чтобы не слышать ничего, кроме музыки, и засыпает, отогнав воспоминания подальше.

***

      Не каждую ночь к нему приходят они — воспоминания о жизни, которая, как Мегуми уверен, не имеет никакого отношения к реальности. Слишком яркие и красочные, эти моменты, мни ходящие на него ночью, говорят о жизни, в которой были объятия и поцелуи, смех, поношенная одежда и сахарные крупинки, растворяющиеся в чашке с чаем из фундука, шоколадным и таким, таким теплым. В этих образах он видит улыбающегося Мегуми, маленького Мегуми, избалованного Мегуми. Он видит себя ребенком, которого постоянно хвалят и который всегда на высоте.       На самом деле он не помнит времени, когда он не был бы просто тенью Годзё — теперь уже сэнсэя — скучной и ничем не примечательной, просто ещё одним ребёнком с проклятой энергией, которому повезло обладать развитой техникой и попасть под крыло Годзё Сатору.       Не всегда, но иногда ему снится, как обычно громкий голос становится тихим и шепотом рассказывает историю Кагуя-химэ, как мозолистые руки гладят его по голове, а за сильными ногами можно спрятаться. Ему снятся широкие плечи, на которые можно опереться, и пальцы, перебирающие его волосы.       — Не волнуйся, мое маленькое благословение, — говорит голос, — я не позволю монстрам добраться до тебя.       Но какой бы реальной ни казалась эта идеалистическая жизнь в поздние ночные или ранние утренние часы, в конце концов, когда Мегуми приходит навестить Цумики в больнице, она все еще спит, ее — и его тоже — мать все еще не вернулась, а его отец, скорее всего, где-то развлекается, не задумываясь о том, что оставил свою семью. Каждый день когда он просыпается, Цумики еще спит, и Мегуми не может спросить ее, показывают ли эти видения правду или это просто плод его одинокого воображения.       В самые уязвимые моменты — «ты ужасно умен для своего возраста, Мегуми, и если я не буду осторожен, ты станешь умнее меня» — он ненавидит себя за то, что не расспросил Годзё-сэнсэя о своем отце, за то, что забыл его тело, его лицо, его голос. Мегуми хочет знать больше, хочет быть частью чего-то. Может быть, когда он был младше, вся эта ситуация не казалась ему такой уж важной. Он был ослеплен обидой и мелочностью по отношению к единственному человеку, который должен был быть рядом, к тому, кто обещал всегда быть рядом.       Но, как и всегда, в итоге Мегуми делает только то, что умеет, — просит еще и еще больше тренировок, прекрасно понимая, что его разум не способен сохранить знания, движения и жесты. Мегуми задается вопросом, не потому ли воспоминания, которые когда-то не имели для него никакого значения, теперь занимают все его мысли.       Хм.       Он хотел бы избавиться от этого. Но он хотел бы вспомнить, придумать что-то еще.

***

      Когда ему было около восьми лет, Мегуми попытался выяснить, кто такой этот «Эйичи». Впервые этот голос раздался в тот день, когда он дремал на полу у окна, и сопровождался образом мужчины, прижимающего телефон к уху. Сейчас он не может заставить себя вспомнить этот образ. До этого момента Мегуми ни разу не встречался с Зенинами и всегда отказывался от приглашений Годзё, считая эти встречи необязательными.       Итак, после его вопроса Годзё объяснил, кто такой Зенит Эйичи. Судя по всему, он был кем-то вроде секретаря — сыном одного из самых влиятельных членов клана, в котором было мало проклятой энергии, или что-то в этом роде. Мегуми не может вспомнить ничего в подробностях, если вообще что-то помнит. Все его детство и юность — это сплошное размытое пятно из движения, постоянного оглушающего шума и людей, которые то появлялись в его жизни, то исчезали. Сначала — человек, который дал ему имя, а затем — человек, который дал ему личность и право на существование.       Мегуми знает, что у них была встреча и что его отец вскользь упомянул о ней, но, вероятно, Годзё прервал свой монолог до того, как успел сказать что-то важное. Вероятно. Мегуми не хочет возлагать вину на Годзё, ведь он должен быть благодарен за то, что ему не пришлось жить в клане Зенин.       Тем не менее. — Но для него… будет немного лучше.       Мегуми не может не задаваться вопросом, что имел в виду этот человек и было ли это вообще. Но, с другой стороны, всякий раз, когда он думает о Зенинах, на ум ему приходит Маки-сэмпай, такая юная и такая озлобленная, вынужденная стать взрослой и фактически опекать свою сестру-близнеца, пока та не покинула клан. Но Мегуми никогда не делится с ней этими мыслями: она ненавидит, когда ее жалеют, и больше всего на свете ненавидит, когда люди ей сочувствуют. Однажды, очень давно, Маки сказала ему, что уже смирилась с тем, кто она есть, с тем, как сложилась ее жизнь, что она приняла все это и готова преодолеть. Не стоит слишком зацикливаться на прошлых чувствах.       Может, Мегуми стоит прислушаться к этому совету. Может, тогда он сможет нормально выспаться.       У Эйичи в то время было молодое лицо. Он не нервничал, вообще никак себя не проявлял, просто стоял рядом с их столиком, не садясь. Мегуми вспоминает, как окликнул его после той встречи, как он опустился на колени и спросил, что ему нужно. — Почему этот человек звонил тебе?       Удивленное лицо Эйичи, затем ностальгическая улыбка. — Ну, видишь ли…       И потом, больше он ничего не может вспомнить.

***

      Годзё-сэнсэй с любопытством смотрит на него, сверкая глазами за стёклами очков, и Мегуми понимает, что лучше не встречаться с ним взглядом. Но всё же его взгляд блуждает по сторонам, задерживаясь на бетоне, по которому они идут, и на том, как воздух, кажется, клубится вокруг них, словно ночь окутывает их защитным покрывалом, а на Мегуми давит невидимая тяжесть из-за того, что он стоит слишком близко к учителю.       Внезапно взрослый начинает напевать, нарушая гнетущую тишину. Для такого шумного человека его голос звучит не так громко, как обычно, но все равно слишком оглушающе для ночной тишины. Подросток поднимает на него взгляд, с удовольствием рассматривая каждую тонкую прядь белых волос, вместо того чтобы наконец встретиться с Годзё глазами.       — Скажи, Мегуми, — начинает его учитель, подаваясь вперед в знакомой манере, от которой у него во рту пересыхает и хочется поправить его осанку, как это обычно делала Цумики. Его пальцы подрагивают. Когда все это закончится, он навестит ее. — Почему ты хотел спасти Итадори Юдзи? — ответ молнией проносится в его голове, и Мегуми уверенно отвечает:       — Не каждый день появляется достойный сосуд для Короля проклятий. Он может быть полезен, — Годзё-сэнсэй бросает на него взгляд, который ясно дает понять, что он не получил ответа, на который рассчитывал. Мегуми отводит взгляд, осознав, что совершил ошибку, посмотрев прямо в ярко-голубые глаза, сияющие, как фонари посреди леса. Через некоторое время он вздыхает: — Кажется, он хороший человек.       Годзё-сэнсэй хихикает и обвивает Мегуми рукой, хотя, приглядевшись, тот понимает, что это всего лишь изменение давления воздуха вокруг него, создающее иллюзию объятий.       — Это так похоже на тебя, Мегуми.       — Это так похоже на вас, сэнсэй, — хочет сказать он, но не говорит, потому что было бы невежливо так обращаться к учителю.       Что-то меняется вокруг них, когда Мегуми решает встряхнуть плечами, пытаясь избавиться от давящего ощущения, которое тут же исчезает. Встаёт солнце, и он чувствует, как усталость наваливается на него, заставляет опустить голову и закрыть глаза. В последний раз вдохнув холодный воздух, он разворачивается, чтобы вернуться в самый скромный из всех дом своего учителя — надо бы спросить его, зачем ему столько недвижимости по всей Японии.       — Не забудьте поспать, сэнсэй, — коротко кивнув, Мегуми уходит. Учитель снова одобрительно мычит, глядя на луну, висящую высоко над ними.

***

      Кугисаки Нобара — это наполовину то, что Мегуми ненавидит в людях, и наполовину то, чем он восхищается. Она шумная, неуважительная, ей нет дела ни до кого и ни до чего, но, с другой стороны, она… ну, она уверенная в себе, сильная и невероятно красивая. На самом деле Мегуми не думал, что у шамана может быть время на то, чтобы следить за своей внешностью, ведь большинство взрослых, которых он встречал, были от природы красивы — Годзё-сэнсэй, Нанами-сан… или… уставшими — Иеири-сэнсэй — поэтому Нобара вызывала у него восхищение. Но только не тогда, когда она устраивала беспорядки на публике.       Странно привыкать к одноклассникам после недели отдыха в пустом классе и года, в течение которого он лишь изредка разговаривал со взрослыми, появлявшимися в его жизни. Мегуми не совсем понимает, как взаимодействовать с людьми своего возраста, если не с помощью кулаков, как его научила Маки-сэмпай, которая искала его только для тренировок. Он осознает это, только когда Годзё-сэнсэй со смехом предупреждает его, чтобы он не дрался с новыми одноклассниками.       На самом деле Мегуми не хочет с ними драться. Раздражение подступает к горлу, когда они вчетвером идут ужинать после задания, и ему трудно глотать, когда Итадори прижимается к нему справа, а Кугисаки — слева, пока они спорят из-за последних кусочков суши. Но это то же самое чувство, которое он испытал, когда Годзё впервые устроил ему вечеринку в честь дня рождения, на которой были только он, Цумики, Иеири-сенсей, директор Яга и, каким-то чудом, Нанами-сан. В горле клокочет гнев, лицо горит от желания улыбаться, живот сжимается от нервного предвкушения того, что он наконец-то счастлив и не знает, что с этим делать.       В тот день рождения он смеялся больше всего.       — Сэнсэй! Нобара съела мою еду!       — Ложь и клевета! Фусигуро, поддержи меня!       — Не позволяй ей очаровать тебя, Фусигуро! Мы же бро! Поддержи меня!       Мегуми запихивает в рот еще еды, изо всех сил стараясь не обращать внимания на двух дерущихся по обе стороны от него свиней, и уже жалеет, что сел с ними, а не с Годзё-сэнсэем. В тот момент он совершил две ошибки: во-первых, решил, что они чем-то лучше его учителя, а во-вторых, что его присутствие в центре их ссор что-то изменит.       Он сглатывает, двое других возмущенно фыркают из-за того, что их демонстративно игнорируют, и решают объединить усилия, чтобы заставить Мегуми обратить на них внимание. Годзё усмехается про себя, и Мегуми бросает на него испепеляющий взгляд, после чего, подняв обе руки, хватает Кугисаки и Итадори за уши.       Это не идеальный вариант, но они подсознательно выстроили между собой странные отношения, при которых постоянно ссорятся, а Мегуми приходится их разнимать или принимать чью-то сторону в споре. Но почему-то это работает. Они работают, и каким-то чудом миссии проносятся мимо в вихре радостных криков и смеха, а не в облаке запаха крови и пота и под аккомпанемент их собственных болезненных стонов. Они втроем работают как хорошо отлаженный механизм, и если Мегуми и замечает, что Годзё-сэнсэй стал тише, напряженнее и серьезнее, чем обычно, то он не говорит — не может, не хочет — об этом.

***

      Итадори умирает, и все рушится, их машина перестает работать.       Но Итадори на самом деле жив, и Мегуми, вместо того чтобы обнять его и не отпускать, бьет его кулаком. Сильно.

***

      Когда он впервые рассказывает Итадори о своих снах — или воспоминаниях, или о чем бы то ни было — во время теплых выходных, тот долго смотрит на него. Сначала на его лице появляется замешательство, но затем оно сменяется тревогой, когда его — идиотский — мозг начинает делать выводы.       Обычно Мегуми никогда не говорил об этом так открыто и даже не задумывался о своих проблемах со сном в присутствии других. Годзё-сэнсэй, хоть и ведет себя как инфантильный придурок, невероятно проницателен, и Мегуми всегда проявляет высокую степень самоконтроля в его присутствии. Не то чтобы он думал, что Годзё-сэнсэй что-то предпримет, если узнает, — скорее всего, он просто будет его дразнить. Он знает его так, как знают эмоционально отстраненного опекуна, и поэтому предполагает, что Годзё-сэнсэю все равно, если только это не влияет на выполнение Мегуми заданий. На самом деле людям всегда все равно.       Кроме Итадори, судя по всему.       Сейчас в общежитии только они двое. Кугисаки ушла за покупками, Инумаки-сэмпай и Зенит —сэмпай отправились на задание, Годзё-сэнсэй где-то пропадает, как и положено Годзё-сэнсэю, Панда, наверное, тусуется с директором или в лесу за общежитием, Оккоцу-сэмпай, конечно же, все еще за границей, а Хикари-сэмпай все еще отстранен от занятий.       Так что в общежитии остались только они вдвоем, и Мегуми, которому не хотелось ехать в больницу к сестре и портить себе настроение на всю неделю из-за того, что она не просыпается, что бы он ни делал и сколько бы ни читал ее романов, решил, что Итадори будет достаточно неплохим вариантом, чтобы рассказать ему о своих Причудах.       — М-м-м.       Мегуми сверлит его взглядом.       — Я не говорю на языке Итадори, Итадори. Говори яснее. Не стесняйся.       — Что это значит?! — восклицает Итадори, справедливо полагая, что Мегуми использует его имя в уничижительном контексте.       Снова повисает тишина, пока Мегуми разглядывает потолок.       Он начинает сожалеть о своем решении и чувствует, как его лицо искажается от раздражения. Надо было просто дождаться, пока Цумики проснется, и поговорить с ней об этом, надо было просто тайком почитать о себе в школьных документах, надо было просто поговорить с Годзе-сэнсэем, а не… делать вот это. Вместо того чтобы доверять парню, которого он знает… сколько? Четыре месяца? Два из которых он думал, что Итадори мертв. Что за хрень, какая-то сёнэн-манга, в которой главный герой и его лучший друг становятся лучшими друзьями за один день? И какого хрена Мегуми вдруг почувствовал себя таким разбитым, уставшим и в то же время полным сил, готовым бежать и прятаться в шкафу до возвращения Цумики?       Его дыхание учащается, и он с силой заставляет себя не думать об этом. Позади него раздается беззаботный голос:       — Мегуми! Ты мое маленькое благословение!, — и он пытается встать, пока ему не стало хуже.       Итадори тут же поднимает руки, чтобы схватить его, и удерживает на месте, испуганно глядя на него и издавая бессвязные звуки, пока Мегуми не садится обратно, уставившись в стену и стараясь не показывать ему своего лица. Он чувствует призрачное прикосновение к голове, которого на самом деле нет, и место, где его схватил Итадори, горит.       — Послушай, — бормочет он, но Мегуми не смотрит. — Ты сказала, что эти вещи были как, э-э, воспоминания? Ну, ах, ты знаешь, как иногда дети просто. Хм. Забывают о вещах, которые были вроде как травмирующими или что-то в этом роде. И ты, типа, ты сказал, что твой отец пытался продать тебя? Что, если ты— если ты позволишь мне сказать, было мудацким поступком, между прочим. Ты знаешь. Кто продает своего ребенка? Верно? — Итадори нервно и неловко посмеивается, пытаясь не дать тишине воцариться в комнате.       Мегуми смотрит в стену.       — Он сказал, что такому колдуну, как я, лучше быть с Зенинами, — бормочет он, вспоминая мужчину, который хмурился, разговаривая по телефону.       Эйичи. Эйичи. Эйичи.       — Значит, это был не дурацкий поступок?..       — Заткнись, Итадори. Не знаю, зачем я вообще… тьфу.       Итадори неловко ерзает на своем месте, опираясь спиной на кровать. Мегуми смотрит на его руки, пальцы которых подрагивают от желания потренироваться в жестикуляции, чтобы делать это быстрее и лучше. И разве это не история его жизни — прямо здесь и сейчас, в этот момент, который лучше всего отражает суть Фусигуро Мегуми, как ничто другое: он сидит в почти пустой комнате, рядом с ним кто-то ерзает, не в силах расслабиться и готовый в любой момент броситься в привычную драку. С Цумики ему всегда было чем заняться: то он помогал ей печь, то ходил в магазин за продуктами. А с Годзё… До того как тот стал сэнсэем, Мегуми всегда мог быть уверенным в том, что тот сразится с ним, когда бы он ни попросил.       Но в школе Годзё-сэнсэй всегда был занят, как и второкурсники, и Мегуми мог быть полезен только тогда, когда сидел в классе и исписывал страницы математической ерундой, потому что даже во время миссий ему всегда требовалась лишняя пара рук.       И это почти забавно, потому что, несмотря на то, что он считался самым сильным первокурсником, Итадори умер прямо у него на глазах, Кугисаки получил ранение, а Цумики — Цумики —       Итадори возвращает его к реальности, положив руку ему на плечо.       — Я думаю, — Мегуми делает глубокий вдох, пристально глядя в эти карие глаза, полные серьезности и чего-то еще, чего-то неизвестного, чего-то, что так сильно напоминает ему Цумики, что даже больно, — что наше прошлое на самом деле не так уж важно, понимаешь? Лично я совсем не помню своих родителей. У меня нет о них никаких воспоминаний. Но… дело не во мне. Фусигуро, я не думаю, что эти воспоминания или что-то в этом роде так уж важны. Я имею в виду, что ты — это ты, понимаешь? Это не… твое прошлое не имеет значения, я так не думаю. Мы все можем двигаться только вперед, так что не стоит зацикливаться на родителях и прочем! Мы можем становиться только лучше, чтобы они гордились нами, где бы они ни были!

***

      Проходят недели, и Мегуми, сам того не желая, оказывается в родном городе, где выслеживает жалкое проклятие, которое дает о себе знать, открывая двери.       После этих слов, полных жалости, он чувствует, как усиливается ощущение бездомности. Ночное небо не помогает ему отвлечься от мыслей о прошлом, о тех временах, когда все было размытым и ему не нужно было беспокоиться о погибших друзьях и членах семьи. Дрожь в руках становится все заметнее, а вкус крови во рту вызывает рвоту сильнее, чем все, что он когда-либо пробовал. Мегуми все эти годы остается неизменным: появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. Всегда мимолетный. Его отец был подонком, неудачником, который ушел из семьи ни с чем и так и остался ни с чем, перебиваясь дурацкими подработками и делая еще более дурацкие ставки, а его мать — его биологическая мать — была идиоткой, которая позволила ему себя одурачить. А потом появился Мегуми, плод этого порочного союза, — призрак во плоти, полупрозрачный и никогда не пытавшийся стараться.       Если бы Цумики была здесь, она бы вытащила его руки из карманов и взяла их в свои, она бы сказала ему, чтобы он попросил о помощи. Но Мегуми не может просить о том, чего не помнит, если вообще когда-либо знал.       После этого особенно запутанного разговора Итадори продолжает поглядывать на него с беспокойством в глазах, и Мегуми просто хочет, чтобы все это прекратилось, но люди никогда не прислушиваются к желаниям других. Он понял это благодаря Годзё-сэнсэю, Зенин-сэмпай, Цумики. Благодаря своему отцу, который продал его той самой семье, которая разрушила его собственную жизнь, которая ненавидела его так сильно, что он предпочел жизнь, полную смертей, жизни с ними, — Мегуми прижимает ладони к глазам.       — Сколько я стоил? — думает он, нижняя губа дрожит, в горле пересохло. — Сколько? Сколько? Много это было или меньше, чем арендная плата?       Как сильно ты меня любил?       В конце концов, такова простота реальности, и от этого никуда не деться. Итадори говорил, что прошлое не имеет значения, но если даже его отец решил, что он значит слишком много или слишком мало, то на что ему надеяться. Как он может надеяться, что его вообще кто-то когда-нибудь полюбит? Мегуми овладел своей Проклятой техникой, и Годжо начал проводить с ними больше двух дней в неделю, с ним и Цумики, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы Зенин заговорила с ним, чтобы Нанами-сан посмотрел на него, а Иери-сэнсэй обработала его раны своей Проклятой техникой. Столько всего, столько всего, столько всего. Люди всегда многого от него ждут, а Мегуми не знает, сколько может дать, не станут ли эти мелкие поручения его погибелью, стоят ли чего-то эти поверхностные отношения. После нескольких лет жизни Мегуми приходит к мысли, что если бы он мог по-настоящему заглянуть в свою душу, то легко смог бы определить, чего в ней не хватает, и понять, чего ему не хватает: Годзё, а затем Годзё-сэнсэя, Цумики и его отца, его собственной крови, семьи. И Итадори. И Кугисаки, и все, кого он не смог спасти, потому что проклятие было слишком быстрым, слишком сильным, потому что проклятие ускользнуло, а Мегуми был слишком слаб и не хотел делать ничего больше, кроме как позвать взрослого, чтобы он все закончил за него.       Сколько я стою?       Мегуми делает глубокий вдох, прежде чем встать и приступить к вечерней тренировке.       Сколько я стою?

***

      — Не стоит засиживаться допоздна, Фусигуро, — осуждающе качает головой Кугисаки, стоя под дверным косяком и прижимая руку к левой стороне живота, туда, куда попали резиновые пули Зенин когда они думали, что Итадори в гробу, а не в подвале. Кажется, что это было одновременно и давно, и час назад. Если Мегуми сосредоточится, он все еще может вспомнить, как крошечные камешки впивались в его форму, а потом и в кожу. Запах крови и пота и его хрипы — возможно, воспоминание о его одиночных вылазках.       Это почти смешно, потому что Мегуми не может вспомнить, что именно тогда сказал. Он всегда был таким нерешительным, и единственное, что всегда было ясно в его голове, — это то, что люди раздражают, от людей нет никакой пользы, люди слишком много переживают и слишком мало заботятся о других. «Тот, у кого есть стойкие моральные принципы» или что-то в этом роде — в то время это был лучший ответ, потому что Мегуми знал, что если когда-нибудь вступит в отношения с таким человеком, то исход будет предсказуем: плохой человек сломает его, а он сломает хорошего человека.       С другой стороны, именно после этого ответа он гораздо ближе познакомился с землёй на территории техникума.       — Я мог бы сказать тебе то же самое, — хотя на самом деле Мегуми больше привык бодрствовать, чем спать. Почему-то ему кажется, что спать больше пяти-четырёх часов вредно для здоровья. Если бы он застал саму Кугисаки за тренировкой в такое позднее время, то единственное, что его бы удивило, — это почему на ней нет маски и патчей или чего-то вроде неё. Она выглядела так, будто это в её стиле— Мегуми знает, что она из тех, кто выглядит невероятно привлекательно, даже когда обливается потом.       Может, дело в уверенности в себе, кто знает? Уж точно не Мегуми, который не так много общался с людьми своего возраста, чтобы знать, что ему нравится, а что нет.       — Я шла в туалет, — туалет находится в совершенно другом здании, Кугисаки. — Ладно! Я проснулась злая из-за плохого сна и хотела что-нибудь разбить, — она закатывает глаза, и что-то в её взгляде говорит ему, что злость была направлена на Май Зенин.       — Я слышал, что физическая активность помогает уснуть? — Мегуми действительно не знает, что сказать, и складывает руки в знаке вопроса.       — Нет. Тебе нужно размяться за тридцать минут до сна, иначе ты плохо выспишься. Я знаю, потому что погуглила это перед тем, как прийти сюда. И не пользуйся телефоном. Ладно, — она проходит в комнату, закрывает за собой дверь и встает прямо перед ним. — Но зачем ты здесь?       — Не мог уснуть. Хм. Мы что, собираемся драться? — Тренировка. Мы собираемся тренироваться. Почему ты не мог уснуть?       С точки зрения Мегуми, на этот вопрос можно ответить по-разному: пульсирующая головная боль, которая возникает в затылке всякий раз, когда он слишком много думает о своей семье, свет, проникающий сквозь шторы от ламп, стоящих у общежития, — а ему для сна нужна полная темнота, — и Итадори, чья проклятая энергия так же сильна, как и он сам, спящий в соседней комнате. В нем живет жажда власти, стремление не отставать от других и глубоко укоренившееся чувство вины за неудачи, которое заставляет его вставать с постели и идти в тренировочный зал.       Но он не может сказать об этом Кугисаки, верно?       Мегуми отвечает:       — Я недостаточно силен, — и, судя по тому, как Кугисаки хмурится, целясь ему в левый бок, это неправильный ответ. Он уворачивается. Теперь она двигается так же быстро, как Зенин-сэмпай, и очень жаль, что ее уровень до сих пор не повысили.       — Достаточно силен для чего? Ты буквально тренируешься с Сильнейшим, когда он даже не позволяет мне его об этом просить, и управляешь тенями, и ты победил тот особый уровень на мосту, помнишь? — кажется, она не хочет называть Годжо-сенсея по имени, когда говорит о его силе, и, честно говоря, Мегуми стоит обратить на это внимание. И все же ему хочется опустить взгляд, посмотреть куда угодно, только не на нее, — внезапно он чувствует себя беззащитным.       Кугисаки очень проницательна для человека, который больше сосредоточен на себе, чем на окружающих, и за это Мегуми ее отчасти ненавидит.       — Да, но, — фыркает он, уклоняясь от очередного удара, — я вырубился сразу после этого, — держа один из пальцев Сукуны, что должно выглядеть довольно странно.       Кугисаки останавливается и странно смотрит на него. Мегуми смотрит на нее в ответ, сбитый с толку внезапной остановкой.       — Фусигуро, — она скрещивает руки на груди и тяжело вздыхает, чувствуя себя так же неловко, как и он. Они не созданы для этого, они все грубые и хладнокровные, поэтому у них есть Итадори, чтобы поддерживать баланс между апатией и преданностью. — Наш учитель — буквально самый сильный шаман из всех, что я знаю. Я понимаю, что из-за этого у тебя немного завышенные стандарты, но… тебе не нужно быть такими же сильными, как он, — достаточно быть такими же сильными, как проклятия, которые нам нужно изгонять.       — Ну, конечно.       Они оба смотрят друг на друга: Кугисаки щурится, а Мегуми равнодушно моргает. Итадори спасает людей, а Кугисаки интересуют деньги. А что насчёт Фусигуро?       Он все еще ищет свой смысл.       — Какой же ты идиот! Пойдем, мне уже надоело! — командует Кугисаки, выходя из комнаты. Он следует за ней, думая, что это каким-то образом тоже часть плана.

***

      — Эй. Как тебя зовут?       …       — Не Зен’ин, значит.       …       — Тем лучше для тебя.       И он убивает себя.

***

      Мегуми моргает, пытаясь проснуться, и смотрит на довольно унылую имитацию цветов, оставленную на прикроватной тумбочке рядом со стаканом воды. Свет льется из-за открытых штор, отражается от стен и потолка, на мгновение ослепляя его, пока он не понимает, что находится в лазарете. Пока Мегуми не понимает, что сон на самом деле был не сном, а просто очередным воспоминанием.       Справа от него громко храпит Итадори, белые простыни сбились, а руки неестественно вывернуты, как будто он воображает, что находится в своей комнате в общежитии. Рядом с ним Кугисаки играет на телефоне, наполняя пустую комнату раздражающим звуком тап-тап-тап, пока не поднимает голову и не замечает, что он проснулся.       Мегуми почти ожидает, что она накричит на него или испепелит взглядом, может быть, пожалуется на бинты, закрывающие половину ее лица, а может, и на все остальное тело. Сам Мегуми не чувствует особой боли, его тело в идеальном состоянии после того, как Сукуна его вылечил — и Итадори, наверное, тоже. Он задается вопросом, зачем они здесь, когда Кугисаки лишь кивает в ответ и снова утыкается в телефон. От этой тишины у него внутри всё переворачивается. Мегуми смотрит, как Кугисаки молча и сосредоточенно печатает что-то в телефоне, делая вид, что это просто очередной провал на тренировке, а не, возможно, последние минуты, которые Итадори проведёт с ними.       Он не может отвести от нее взгляд — Кугисаки обладает холодной красотой. Это его тревожит, потому что под звериной аурой, которую она так старательно демонстрирует, скрывается что-то женственное. В этой искусственной отстраненности есть что-то восхищающее, и ему тоже отчаянно хочется этому научиться. Его мысли снова возвращаются к тому мужчине.       Мегуми предполагает, что единственный человек, который должен знать, — это тот, с кем он меньше всего хочет разговаривать. Как по заказу, дверь тихо открывается, и входит довольно мрачный Годзё-сэнсэй. Мегуми никогда не видел — и не слышал — чтобы кто-то с таким громким голосом был таким тихим. Его до чертиков раздражает и расстраивает, что все ведут себя так сдержанно, в то время как им следовало бы придумать, как спасти Итадори, сбежать от старейшин и хотя бы дать ему возможность ещё немного насладиться жизнью. Годзё держит пакет в правой руке, натянуто улыбаясь, и это приводит в бешенство. Мегуми протягивает руку и грубо трясет Итадори, чтобы тот проснулся.       Кугисаки откладывает телефон, когда Итадори, проснувшись, начинает ворчать, а Годзё-сэнсэй замирает перед дверью.       — Фусигуро, зачем ты меня разбудил?       Голос Итадори звучит хрипло и надломленно из-за недосыпа, Мегуми это знает, и все это знают. Но это не мешает ему сжимать руку, лежащую на колене.       — Годзё-сэнсэй принёс завтрак.       — Это, э-э, это торт, — нервно хихикает Годзё-сэнсэй, бумажный пакет в его руках шуршит от волнения, но Итадори тут же оживляется.       — Торт?!       — Торт.       Между этими двумя что-то не ладилось. Мегуми заметила это в ту ночь, когда Итадори вернулся весь в крови и слезах, сжимая в руках куб, в котором был запечатан Годзё-сенсей, и потом, когда взошло солнце и все собрались вместе, когда Годзё-сенсей на несколько секунд притянул к себе Итадори и Кугисаки. В тот момент он извинился и ушел в укромное место, чтобы немного отдохнуть, прежде чем вернуться в техникум.       Кугисаки садится.       — Лучше бы это было что-то хорошее, — бормочет она, пока Годзё-сэнсэй сидит на кровати Итадори. Мегуми некоторое время смотрит на него, а потом переводит взгляд на цветы.       — Мне пора, — говорит он, откидывает одеяло и замечает, что вместо грязной униформы на нем светло-голубые брюки и футболка. Итадори растерянно мычит, а Кугисаки фыркает, и что-то в его груди сжимается.       Но именно Годзё-сэнсэй заставляет его остановиться на полпути к двери.       — Мегуми, — его учитель снова поднимает сумку, на его лице — печальная, отчаянная улыбка, — съешь что-нибудь, ладно?       — Нет, спасибо, Годзё-сэнсэй. Мне… мне нужно кое-кого навестить.       Ему лучше не вмешиваться в их отношениях. В отношения их троих.

***

      Он не знает, чего именно ему не хватает, из-за чего Годзё-сэнсэй относится к нему так же равнодушно, как и ко всем остальным. Может быть, дело в том, что он слишком слаб, слишком мал, может быть, Годзё-сэнсэй взял его и его сестру к себе только назло Зенинам, и не более того, а потом сам удивился, что на него свалилась ответственность за двух детей.       В любом случае Мегуми уже смирился с тем, что таким людям, как Годзё-сэнсэй, — большим, сильным, могущественным — нет дела до других. Людям никогда ни до чего нет дела. Он не против. Мегуми просто хотел бы, чтобы всё было по-другому

***

      В морге тихо, холодно и до отказа набито трупами после инцидента в Сибуе. Из-за двери Шоко-сэнсэй кивает ему, а затем уходит в свой кабинет, и Мегуми сам медленно стягивает белую простыню, покрывающую тело. Простыня легко поддается, словно разворачивающийся подарок, и перед ним предстает неподвижное лицо.       Растрепанные волосы, едва заметные морщинки на лбу, вздернутый нос, шрам на губе. Мегуми в последний раз внимательно рассматривает его, пытаясь понять, поможет ли это, напрягая память в поисках четкого образа. Он не хочет вспоминать этого человека как бесчисленные ночи тренировок, бессонных снов, запах крови и страх, сковывающий тело, — он хочет помнить его таким, каким он должен быть: отцом Мегуми.       Он не плачет, нет, но его переполняет отчаяние, когда единственное, что он может делать, — это смотреть на дырки по обеим сторонам его головы, не убирая рук с груди мертвеца. Он задается вопросом: когда Итадори умрет, будет ли все так же? Забудет ли Мегуми о нем или будет вечно страдать?       Сёко-сэнсэй возвращается, держа в одной руке зажигалку и пачку сигарет, и наклоняется над телом рядом с Мегуми. Она протягивает ему и то, и другое, и он осторожно берет их, ожидая, пока она заговорит.       — Он был таким же сильным, как Гэто, и умнее нас всех, вместе взятых. Ты знал об этом? Думаю, Годзё заметил это и в тебе, — как бы невзначай замечает она, и, как и в случае с Кугисаки, ее холодность вызывает восхищение. Мегуми вспоминает, как сидел в лазарете после того, как на него напало проклятие первого уровня, а он едва умел призывать своего сикигами. В то время она писала ему записку, чтобы он мог без проблем прогулять школу. Ее почерк был неразборчивым, длинные слова теснились на маленьком пространстве, пока она говорила с ним отстраненным тоном, а потом и с Годзё-сэнсэем.       — Думаю, Годзё-сэнсэй просто нашел способ позлить Зенинов, — она странно смотрит на него, а затем мягко похлопывает по плечу. Мегуми старается не придавать этому особого значения.       — Постарайся не задохнуться от дыма, я присмотрю за остальными, — «остальные» — это, вероятно, Кугисаки. Мегуми кивает, удивляясь, откуда она знает об этой его тайной привычке, появившейся в средней школе, и Сёко-сенсей снова уходит.       Он закуривает сигарету, кладет пачку рядом с шеей Тодзи, подносит сигарету ко рту и с наслаждением затягивается. Это становится для него привычкой: затянуться, вдохнуть, выдохнуть. Сигарета отвратительная, из дешевых, и, несомненно, Сёко-сэнсэй все спланировал, потому что его первая сигарета была похожей, и потом ему пришлось съесть два яблока, выпить кофе и трижды почистить зубы, чтобы избавиться от запаха.       Мегуми выдыхает дым через нос, думая, что, может быть, так он снизит риск развития рака, и размышляет о том, откуда он знает, как это делать, с тех самых пор, как впервые взял сигарету. Ах.       Это обрушивается на него, как прорвавшаяся плотина, затапливая все его чувства.       Мегуми вспоминает, как Тодзи водил его в зоопарк. Отец не знал, что делать с этим мальчиком, который не плакал и ничего не говорил после смерти матери. Папа водил его в кино, на детскую площадку, в цирк — куда угодно, лишь бы подальше от дома, от фотографий улыбающейся матери, от одежды, все еще висевшей на вешалках, от картины, которую она повесила над кроватью. Париж из окна: кошка с человеческим лицом, мужчина, летящий на треугольном парашюте, разноцветное окно, смуглая пара и мужчина с двумя лицами и сердцем в руке.       В зоопарке было много семей, розовой сахарной ваты, жёлтого, голубого, смеха, воздушных шаров, кукол-кенгуру, китов, медведей. Его отец просто говорил:       — Смотри, Мегуми, волк. Смотри, Мегуми, змея. Смотри, Мегуми, совы.       Мегуми молча смотрел, потому что чувствовал, что у отца нет слов, что те, что он сказал, были лишними. Он чувствовал, хотя и не был в этом уверен, что эти слова вот-вот сорвутся с его губ, удерживаемые лишь тонкой, прозрачной нитью.       Когда они подошли к львиному логову, папа молча закурил сигарету и уставился на них. Львицы грелись на солнце, льва не было. Когда кто-то бросил им печенье, львицы равнодушно отвернулись. Мегуми казалось, что они слишком далеко, и в тот момент ему хотелось только одного: прыгнуть в яму, лечь среди львиц и уснуть. Ему хотелось до них дотронуться. Мальчишки вокруг них кричали, рычали, пытались издавать звуки, люди сбивались в кучки, спрашивали разрешения. Но вдруг все замолчали. Лев вышел из тени, из какой-то пещеры, и очень медленно двинулся вперед.       Он взглянул на отца, чтобы сказать:       — Папа, смотри, там лев, ты видишь льва? — но отец смотрел вверх, его силуэт размывался среди толпы, в одной руке он держал сигарету, вдыхая и выдыхая через нос. Папа не плакал, но Мегуми видел слезы за словами, которые он не мог произнести.

***

      Мегуми докуривает сигарету и выбрасывает ее в мусорное ведро. Он накрывает тело и выходит из морга, засунув руки в карманы брюк. Сёко-сэнсэй кивает ему, когда он проходит мимо лазарета, Кугисаки смотрит на него, но не двигается с места. На улице ярко светит солнце, а Годзё-сэнсэй сидит на лестнице, ведущей наружу.       Мегуми садится рядом с ним, берет предложенную ему конфету со вкусом апельсина и понимает, что некоторые вещи просто невозможно выразить словами. Он думает о повязке на глазу Кугисаки, о шраме Итадори, о крепком телосложении Годзё-сэнсэя. Думает о том, что если Итадори здесь, чтобы защищать других, а Кугисаки — ради денег, то он делает это ради них обоих.