Неучтенный нюанс

      Был первый день летних каникул. Очередной семестр подошел к концу, и теперь Аврору ждали две недели заслуженного отдыха. Еще вчера она сдала свой последний экзамен, как всегда на отлично, принесла родителям безупречный табель с оценками и высидела торжественный семейный ужин во дворце в честь этого (там было много чая и сладостей с кремом), еще утром отнесла ключ от своей университетской комнаты консьержке, и уже к сегодняшнему ужину они добрались до загородной королевской резиденции. Они всегда проводили промежуточные каникулы здесь, еще с гимназийских времен: достаточно близко, чтобы девочки не провели ни одного дня драгоценного отдыха в дороге, а папа мог быстро обмениваться письмами со столицей. В этот раз у него снова был какой-то особый завал в министерстве.       Авроре нравилось это место. Оно было куда уютнее, чем можно было ожидать от поместья таких масштабов, при всей его огромной площади. Хотя само здание по размерам значительно уступало королевскому дворцу и даже, пожалуй, папиному личному. Большую часть территории занимали парки и сады. В них трудился штат садовников, сравнимый по размерам с небольшим воинским гарнизоном. Каждые каникулы поместье встречало их цветущими клумбами, по большей части белыми, желтыми и вкраплениями розового, оттенков и плодовыми деревьями, с которых, разумеется, нельзя ничего было срывать самостоятельно. Слуги приносили фрукты и ягоды сами, и делали компоты, джемы и варенья, в том числе папино любимое, вишневое. Альберта, разумеется, с хитрого отцовского дозволения, все равно срывала и ела все прямо в садах — теперь, когда она уже больше чем на голову переросла миниатюрную младшую сестру, делать ей это стало совсем легко.       Выделенные Авроре комнаты, как обычно, почти не изменились с прошлого лета, когда их с сестрой переселили в новые. Занавески чуть колыхались от легкого летнего ветерка, наполнявшего свежестью всю спальню сквозь большое окно, которое было распахнуто: слуги явно проветривали. Как и в любой комнате Авроры, что в королевском дворце, что в папином, что в резиденциях, здесь было полно нежных, розовых и персиковых оттенков, полупрозрачных кружев и очаровательных безделушек, вроде фарфоровых статуэток, вазочек с цветами (в этом поместье их было особенно много) и шелковых покрывал на каждом кресле. Все под ее вкус и образ: прелестной куколки, которой она всегда оставалась для своих родителей. Они просто не видели, в каком состоянии она выглядела в экзаменационную неделю. То существо с едва собранными в подобие приличной прически рыжими локонами, отчего-то внезапно сделавшимися непослушными, и строгим университетским платьем, повязывать на которое переднички, кружевные манжеты или бантики не было никаких сил, наводило ужас на всех однокурсников и даже заходившую проведать ее Альберту. Надеть парадный костюм, брюки и хоть как-то уложить волосы она смогла только вчера, на ужин. А сегодня, окончательно сменив всю официальную одежду на легкий розовый сарафан, подрумянившись перед туалетным столиком и капнув на губы блеска, она наконец почувствовала себя собой.       Переодевшись, Аврора успела разобрать свой дорожный чемоданчик. Там были только личные вещи, в основном захваченные из университетской комнаты — обо всем остальном позаботились слуги и папа. Он всегда отличался удивительной дотошностью в этом плане. Но его наставления не прошли даром: чемоданчик Аврора сложила как он учил, компактно и аккуратно. В этот раз ей хотелось полностью отдохнуть, так что она не взяла ничего напрямую связанного с учебой, только с тем, чем хотелось заниматься в свободное время, когда ничто не будет отвлекать. Хотя по виду никто бы, наверное, и не сказал. Книги, канцелярия, блокноты с записями, любимая шахматная доска… Не так уж сильно отличалось от ее привычного учебного портфеля, если не вглядываться. Единственное, что выделялось, это любимый гребень из светлого дерева, украшенный жемчугом, который уже лежал на туалетном столике. Доску Аврора положила на книжную полку, часть книг — туда же, другую же тут же отнесла к рабочему столу у окна, разложив вместе с блокнотами. Некоторые блокноты убрала в ящик — на всякий случай.       Как раз в это время позвали к столу. Аврора выпорхнула из комнаты, заперев ее на ключ, и спустилась по широкой лестнице на летнюю террасу. Солнце едва начало садиться, золотистые лучи ловко просачивались сквозь плетеные перегородки, увитые цветами, и слепили глаза. Большой овальный стол был уже накрыт новой светло-желтой скатерью с белым цветочным узором, изящным фарфором и столовым серебром. В центре стояли вазы с фруктами и печеньем, но слуги уже ставили и основные блюда: несколько салатов на любой вкус, запеченные овощи и дымящееся рыбное филе в сливочном соусе.       Папа, как принц, сидел во главе стола и выглядел так, будто и не отлучался из королевского дворца. На нем был один из его «отпускных» костюмов — но у него и домашние были сравнимы по стоимости с небольшим гардеробом аристократа пониже. Ни на белоснежной рубашке, ни на светло-оранжевом фраке не было ни единой складочки, ни тем более пылинки. Вокруг шеи был аккуратно повязан шелковый шейный платок, тоже как новенький (возможно, и правда новенький), длинные волосы — аккуратно уложены в сложную косу, лицо подрумянено привычным золотом, им же подведены глаза, на руках — аккуратный маникюр в персиковых тонах (когда он только успел сменить свои привычные длинные золотые ногти на это?). Кто угодно в таком виде мог с легкостью пройти на какой-нибудь бал. Но для папы это был «расслабленный, почти небрежный образ выходного дня». Аврора знала этого мужчину с трех лет и до сих пор не могла понять, как он умудряется сохранять безупречный внешний облик где бы ни находился: во дворце, в министерстве, за городом… Даже когда они с сестрой, маленькие, влезали куда-то и ему приходилось идти вытаскивать их. Даже когда подолгу погружался в дела и документы — стресса там было явно не меньше, чем на экзаменах, которые выбивали все желание следить за собой из самой Авроры. Всегда. Это не вписывалось ни в какие ее расчеты — никто физически не мог иметь столько времени на уход за собой. Но, при всем этом, невольно подталкивало ее соответствовать. Судя по гордым взглядам и комплиментам, ей это вполне удавалось.       Отец же сидел рядом, наклонившись к папе, что явно было вне всяких приличий, и почти что утыкался ему в плечо, зарывшись носом в шею и мурлыча на всю террасу так, что посуда звенела. Отец никогда не заморачивался с внешним видом, уж тем более в отпуске: на нем была простая рубаха и старые штаны.       Альберта около него, как обычно, выглядела по аккуратности как что-то среднее на шкале от отца до Авроры (папу, как аномалию, в измерениях учитывать не было смысла), в свободных брюках и вязаном жакете, который получила от папы на День Семейного Очага в этом году. На столе перед ней лежал цилиндр, уже украшенный какими-то цветами. Очевидно, она снова получила замечание насчет головных уборов за столом. Берта что-то без остановки трещала отцу, и тот, судя по слегка повернутому в ее сторону пушистому уху, даже внимательно слушал, хотя явно был увлечен куда более интересной для него в данный момент папиной шеей.       За ужином разговор, как это часто бывает в начале и конце каникул, неизбежно скользнул к теме учебы, хотя ее должны были обсудить еще вдоль и поперек еще вчера. В основном говорили об Альберте: у нее за весь семестр накопилось слишком много приключений, чтобы их можно было уместить в один разговор, даже за пятичасовым королевским приемом пищи.       — С учебой в этот раз результаты, конечно, получше, — кивал папа с удовлетворенной улыбкой. — По многим предметам «отлично», больше, чем когда-либо. Разве что историю стоит подтянуть… может, репетитора нанять?       — Зато вон, на основах стратегического мышления вперед вышла, гляди-ка, — хмыкнул отец. — Помню я эту гадость, на первых курсах в основном в шахматы играть заставляют. Сестра научила?       Альберта гордо кивнула. Аврора только тяжело вздохнула.       — А вот поведение опять упало на «хорошо», — папа покачал головой, впрочем, без особого огорчения. У Альберты оно из семестра с семестр, так повелось еще с гимназии, скакало с «хорошо» на «отлично» в зависимости от ее удачи и любопытства: нарочно пакостить она не умела. И все равно никогда не достигало «примерно». — Ну да ладно, это скорее всего после той истории с конюшней…       Терраса наполнилась легким смехом и теплой болтовней. Идеальное, беззаботное время, когда всем радостно и не думается ни о чем. Родители продолжали перечислять похождения Альберты, смешивая учебные уже с просто повседневными и историями про родственников… Даже некоторые служанки поместья с любопытством остановились послушать. Аврора единственная сидела молча, вникая в разговор, но не вставляя никаких комментариев. Она терпеливо дожидалась своей очереди. Ее скоро упомянут, она была в этом уверена, и еще раз похвалят. Но в отличие от вчерашнего дня, ей хотелось обсудить нечто другое, не слушать снова о своих бесконечных достижениях. И эта мысль не давала ей покоя. Возможно, делая ее лицо, и без того не слишком приветливое, еще более задумчивым.       — Что ж юная госпожа такая хмурая? — игриво спросила одна из старых горничных, унося тарелку из-под ужина и ставя десертное блюдце. — Неужто уже по своему университету скучает?       Аврора поджала губы. Местные слуги ее раздражали, особенно когда находились в таком настроении. Вечно заискивают перед папой, ходят с блаженными улыбочками, лезут с уборками в неудобное время, смотрят на них с сестрой как на маленьких детей. Слуги из поместья отца раздражали меньше — тем можно было простить что угодно, списав на то, что их из местных деревенских понабрали. Да и то был дом где-то на северном отшибе, не королевская резиденция.       — Аврора, моя гениальная девочка, — папа перевел взгляд на нее. Глаза у него были нестерпимо внимательные, как обычно. — Ты закончила еще один семестр с идеальной успеваемостью по учебе и «примерно» за поведение. Ты выиграла олимпиаду по математике и шахматный турнир. Мы достаточно похвалили тебя вчера, перед всей семьей, правда?       Она кивнула, с нейтральным лицом проигнорировав восхищенные ахи служанок.       — Так что расскажи мне лучше, что ты планируешь делать в каникулы. Есть ли что-то новое, чем ты хотела бы заняться? Или может, места в окрестных городах, которые хотела бы посетить? Ты знаешь, я могу устроить.       — Спасибо, папа, я подумаю, — Аврора постралась выдержать голос ровным. Вот оно. — Однако большую часть каникул я планирую продолжать исследования. Накапливать теоретическую базу. Мы уже говорили о теме моей исследовательской работы для следующего семестра.       Папа нахмурился, но, после короткой паузы, кивнул, не желая, видимо, портить уютную атмосферу.       — Конечно. Однако, ты обещала, что отдохнешь от учебы.       — Это и есть мой отдых. Технически, это мое хобби. Просто оно идеально подойдет для исследования, — Аврора пожала плечами, держась уверенно. Нет, он не сможет отвлечь ее никакими другими занятиями. Он должен понять, что это приоритет для нее сейчас. — Я буду читать литературу по теме сейчас, неспешно, в свое удовольствие, а в новом семестре уже начну углубленное изучение, специально для написания работы.       — Милая, — при упоминании углубленного изучения папа, ожидаемо вздохнул чуть вымученнее. Да, их прошлый диалог об этом вышел не самым удачным. — Эта тема даже не твой профиль. Ты математик. Я бы еще понял, если бы ты пошла на естественно-научную специальность, но…       — Ты неправ, папа. Магия — особая, отдельная сфера. Она может существовать как сама по себе, вне науки, так и соприкасаться с любой из них. Включая математику. К тому же, математические структуры хороши тем, что способны описать абсолютно любое явление или процесс. Я изучала работы предыдущих выпускников и состоявшихся математиков, многие из них описывали переплетения магических полей и нитей системами уравнений, функциями, графиками.       Отец наморщил лоб и пробормотал что-то вроде «ничего себе», но в более грубой форме, себе под нос. Папа метнул на него чуть более недовольный взгляд, чем обычно за брань при них.       — Хорошо, магические структуры через математику. Допустим. Но ты не берешь магию целиком, ты лезешь в чересчур… узконаправленную тему.       — Я «лезу» в тему, которая малоизучена и предпочитает замалчиваться. Особенно в нашем королевстве.       Отец вдруг напрягся. Он еще не знал об этом: после реакции папы, Аврора повременила делиться своими идеями с кем-либо еще. Отец всегда был снисходительнее к их шалостям и любым правилам в целом, он, возможно, лишь пожал бы плечами или вообще ничего не понял. К нему не страшно было идти. Но и папа должен был, по ожиданиям, ее поддержать. Папа был явно не из консервативной ячейки, он продвигал реформы в правительстве еще до того, как сама Аврора появилась на свет. Да и к увлечениям племянников, даже тех, что самого его пугали, всегда относился сдержанно. Тетя Джен вот, по рассказам, в детстве обожала читать про пытки и кровавые события прошлого, и папа, убежденный пацифист, не запрещал — по крайней мере, полностью. Тетя Лили, мама Никель, обожала пауков, держала несколько особо крупных и пушистых у себя дома. Папа их страшно не любил, но поддерживал энтузиазм племянницы. Пусть и с расстояния в несколько комнат. Так что нет, «грязной» темой его отпугнуть было нельзя. Что он к ней прицепился? Она же не просила его вчитываться, если ему неприятно. А от «слишком сложного» Аврору тоже в жизни не ограждали, иначе она не обыгрывала бы отца в шахматы в четыре года, а в восемь не получила бы от дяди набор для препарирования (после попыток вскрыть пойманную лягушку обычным столовым ножом).       — Милая, некоторые темы замалчиваются не просто так… Дефектная магия — опасное поле.       — Не дефектная, а переходная, — Аврора вздохнула, подавив желание закатить глаза. — Это же база магической теории, все знают, еще со школы. Есть чистые стихии, есть переходные — те, что возникают от смешения чистых в природе или организме. Это не болезнь, не расстройство, не проклятие. Это всего лишь другой подвид. «Дефектной» ее зовут у нас, из-за предрассудков, а в мировых исследованиях этот термин почти не встречается. Он устаревший.       — Ладно, хорошо, переходной. Но в норме маг может владеть только чистыми стихиями, одной или двумя. Смешение — это нарушение развития на эмбриональной стадии. Это приводит к непредсказуемым последствиям и побочным эффектам.       — Папа, — Аврора разочарованно нахмурилась. — «Нарушение развития», «непредсказуемые последствия» — это то, что пишут те, кто с этой магией, может, в жизни и не сталкивался. Ты же знаешь, как это работает. Старые профессора из кабинетов, повторяют то, что написали такие же, веком пораньше.       — Но ты ж тоже никогда с ней не сталкивалась, а хочешь изучать, — хмыкнул отец.       — Да, хочу, — сдержанно ответила она, бросив на него не менее разочарованный взгляд. Отлично, теперь и он не на ее стороне. — Потому что я читала исследования из других стран. Там, где это не «нарушение развития», а всего лишь его другая форма, в пределах нормы. Я не буду, как некоторые, откидывать вековой опыт исследований других культур, потому что они мне неудобны.       — И при этом откидываешь исследования, которые не совпадают с твоей позицией, — папа откинулся на спинку стула, не сводя с нее своего серьезного прищура. — Потому что они неудобны.       Отец слегка отодвинулся, видимо, предчувствуя, что надвигается что-то посерьезнее разговора об учебе, но почему-то нервно поглядывал на супруга, словно тот был на взводе, а не раздражающе спокоен, как умел только он. Альберта тоже притихла, застыв с печеньем в руке, глядя широкими глазами то на сестру, то на родителей.       — Я не откидываю их. Я с ними тоже… ознакомилась. Они устарели. И явно подвержены предрассудкам и цензуре больше, чем сборка исследований разных государств по всему миру.       — Дорогая, я работал с деф… переходной магией во время ряда своих образовательных реформ. Я понимаю, о чем ты говоришь. Мне приходилось копаться в исследованиях, содержащих такие формулировки как «монстры», «ошибки природы» и «лучше уничтожать при обнаружении, до рождения». И, что самое ужасное, убирать их из школьных учебников.       — Я… догадывалась. Поэтому я думала, ты меня поддержишь.       — Но и полностью отметать чужой опыт было бы глупо. Да, я знаю и про фестивали, и про фей с русалками, и красочные энциклопедии, где все это очень здорово описано. Но я также знаю, что для кого-то это страшно и болезненно. Сколько детей умерло там, с «особым развитием», как ты его не называй?       — Явно меньше чем там, где в нем даже не пытаются разобраться. С носителями магии нужно работать, — Аврора слегка наклонилась. — Ты начал это, дав им нормальное образование, хорошо. Но образование ничто, пока оно базируется на методиках, которые даже не пытаются понять эту магию глубже. Математическая модель могла бы помочь.       — В случае с магией нельзя обходиться только теорией. Твоя модель не отразит того, что происходит с организмами. С психикой. С носителем, — папа вздохнул и потер переносицу, поправив очки.       — Но я же не пытаюсь изменить их жизни по щелчку пальцев. Я всего лишь исследователь. Студент, которому интересна тема с определенного ракурса.       — Тогда это не стоит рисков, — сказал он ровным, безаппелляционным тоном, таким, каким обычно ставил в разговорах жирную точку, явно уверенный в правоте. Сейчас от этого тона хотелось лезть на стену. Ну или на плетеную ограду. — Скандальная, до сих пор негласная тема ради простого проекта по построению математической модели — совершенно необоснованно. Ты можешь взять что угодно, с чем будет меньше проблем.       — Но я хочу именно эту тему, — уперлась Аврора, не давая ему закончить, даже привстав с места. Она редко спорила с ним, особенно на повышенных тонах. Это было бесполезно, все равно не переспоришь — проще было сделать по-своему в тайне. Но сейчас отступать не хотелось: ей было важно, чтобы он понял. — Мне интересно неизученное, мне интересно, как оно устроено. Я хочу разобать сложный случай, как интересную с точки зрения математики…       — В этом твоя проблема, Аврора, — папа тут же встал сам, заметно возвышаясь над ней. — Ты хочешь упростить до символов то, что требует нюансов. Нюансов, в которые ты не хочешь вникать, при этом прикрываясь «устаревшими» данными существующих исследований.       — Это неправда, пап, я…       — Аврора, я сказал, достаточно. Я высказал свою позицию на этот счет. Можешь поступать по-своему, ты это умеешь, но я не хочу больше слышать об этом. По крайней мере, пока ты действительно хорошо не подумаешь.       — Хорошо подумать в твоем понимании это сделать по-твоему, да? И как я только посмела усомниться в твоей правоте, — не удержалась от сарказма Аврора.       — Ты забываешься.       — Ты не хочешь меня выслушать.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь.       Авроре было обидно. Она чувствовала себя почти преданной. Она могла ожидать такой реакции от профессоров в университете и от других незнакомцев, которым придется доказывать ценность ее исследования. Но папа… папа должен был быть на ее стороне. Она же была его девочкой. Его куколкой и маленьким гением в одном лице. Это он всегда поддерживал ее во всех начинаниях, даже если остальные не понимали, посмеивались и считали ее маленькой занудой, ни в меру серьезной, ни в меру любознательной. Это папа привил в ней любовь к точным наукам, толстым книгам, к учебе. Это папа смотрел на нее с гордостью каждый раз так, что хотелось не просто радоваться, хотелось продолжать совершенствоваться. Как он мог, как он мог теперь отталкивать ее, как он мог теперь присоединиться ко всем, кто считал, что она «не понимает», «не осознает», что «умные взрослые знают лучше»? Да, ругал он ее, пожалуй, тоже достаточно часто, но тогда она хотя бы могла найти в его недовольстве логику. А сейчас она просто… и правда не понимала.       Ей ужасно хотелось самой закричать, что это он ее не понимает. И убежать в свою комнату, громко хлопнув дверью. Но это было ниже ее достоинства. Совершенно неприемлемо, бессмысленно и постыдно для юной аристократки и студентки университета. Так что она даже тон свой старалась держать как можно ровнее и тише, чтобы не выставлять себя эмоционально-незрелым посмешищем перед всеми свидетелями этой сцены. Папе, Аврора была уверена, тоже очень хотелось ввернуть чего-нибудь стандартного родительского. По лицу видно, едва сдерживался, чтобы не произнести «уши еще не доросли» или «вот я в твои годы…». Но для него, министра образования, изучавшего педагогику, и воспитавшего до Авроры целое поколение, это тоже было бы постыдно. Она бы тогда точно в нем разочаровалась. Так что они просто стояли, сверля друг друга хмурыми взглядами, и ни один не решался прервать эту утомительную борьбу.       — Все, все, хватит, — вмешался отец. — Солнце, присядь и выпей чаю, он остывает. Аврора, ешь свое пирожное. Развели тут дискуссионный клуб. О высоких материях будете рассуждать после ужина.       — Высокие материи — это философия, а не математика, — машинально, практически в один голос ответили Аврора с папой. И, поняв это, одновременно фыркнули и отвернулись друг от друга.       Папа тяжело вздохнул, снял очки и положил их на стол, отпив чая. Аврора уткнулась глазами в пол. Ей кусок в горло совсем не лез. Даже несмотря на то, что десерт был ее любимый: папа знал, он всегда заботился. Но теперь это казалось насмешкой. Может, она ошибалась на его счет. Может он видит в ней не исследователя, а просто хорошенькую девочку, которой нужно думать о фарфоровых статуэтках и пирожных с кремом.       — Аврора, — начал он примирительно, после недолгой паузы. — Тебе всего шестнадцать. У тебя впереди вся жизнь. Ты успеешь написать прорывные исследования. Второй курс… еще время осваивать базу, не зарываться в специфические направления.       — Ты просто хочешь, чтобы я переросла и забыла, — пробормотала Аврора себе под нос.       Папа снова вздохнул.       — Твой отец прав, это не дискуссия для чаепития. Если захочешь поспорить дальше — мой кабинет всегда открыт.       Спорить дальше совсем не хотелось. Только делать по-своему, с удвоенным упрямством. Если ее никто — ни папа, ни ничего не понимающий и явно считающий это очередной «умной глупостью» отец, ни Альберта с ее невинынным взглядом, умоляющим только чтоб никто не ссорился — не поддержит, Аврора сделает это сама. Будто ей нужна чужая поддержка. Своя голова на месте, табель с оценками тому доказательство. К тому же, солнце уже заходило, а к ночи в поместье обещали добраться Никель и ее бабушка с дедушкой — эти каникулы она проводила здесь с ними. И ночью или завтра утром еще обещал приехать их с Альбертой старший брат, возможно, тоже с семьей. В общем, народу становилось много. Слишком много, чтобы хотелось выяснять что-то в их пристуствии. Она ведь поэтому и завела этот разговор так рано, пока здесь была только ее семья, чтобы сразу все обговорить, без кучи любопытных родственников за каждым углом. Что ж, она получила папин ответ.       Что-то ей подсказывало, что каникулы в этом году будут невыносимыми.       И действительно, уже на следующий день отец с Альбертой ничего не помнили. Они с утра, как и обычно, пропали в парках и садах. Отец, вероятно, валяясь у какого-нибудь из многочисленных прудов, млея и мурлыча и на солнышке, вместо того, чтобы сидеть в «душном здании», и уже планируя вылазку на охоту или рыбалку в местный лесок. Альберта, скорее всего, как обычно носясь по парковым дорожкам, валяясь в саду, наедаясь до отвала грушами, черешней и клубникой и любуясь цветами. Берта вообще умела легко радоваться простым вещам. Сколько бы ей ни было лет и как бы часто она ни бывала здесь на каникулах, она всегда так восторженно, так счастливо ахала при виде цветов, беседок, овечек за окном кареты и реки недалеко от поместья, что всем остальным тоже становилось веселее и легче. Она всегда ждала этих каникул с нетерпением и теперь намеревалась развлекаться, не думая ни о построениях, ни о тренировках, ни о воинском уставе — или что там еще окружало ее в академии. Авроре бы так уметь…       Альберта ведь не глупая, совсем нет. У папы не может быть глупого ребенка. У нее просто меньше ненужных, тяжелых мыслей. У нее пока все просто: она однажды покорит мир. Своими успехами на турнирах и умением дружить с кем угодно, конечно. Ей не нужно, да и не хочется, спорить из-за этого с родителями. Они снисходительно покачают головой на ее затеи — и она не обидится, может, даже, улыбнется с ними. А Аврора так не может. У нее идеи слишком ей важные, так что каждый смешок для нее как удар по самолюбию. И хочется, безумно хочется проявить себя, доказать им свою правоту, или хотя бы просто донести точку зрения, но чтобы они посмотрели без предвзятостей, и в то же время не прослыть истеричной и невоспитанной. Аврора и так опасно балансирует на грани «сдержанной и разумной» и «чресчур неприветливой и замкнутой», и ей совсем не хочется с этого баланса свалиться не в ту сторону.       Но в эти каникулы баланс все же сместился. Первую неделю Аврора почти безвылазно провела в своей комнате за книгами, упрямо зарывшись в исследования с таким усердием, с каким не зарывалась даже в учебники перед экзаменом. Все планы о неспешном чтении, которым вполне можно было заниматься и на качели у крыльца, прерываясь на десерты, поездки в город и какое-нибудь вышивание, разбились вдребезги. Отчасти потому, что тогда пришлось бы проводить время с папой, которого Аврора старалась избегать. Он приходил к ней, извинялся за резкие слова (будто проблема была в его тоне!), пробовал поговорить снова, но каждая новая дискуссия оканчивалась тем же самым. Так что в какой-то момент она устала пытаться.       На вторую неделю Никель и Альберта вытащили ее в парк.       — Сходи, сходи. Присмотри, чтобы эти двое не утопились в ближайшем пруду, — хмыкнул отец, отхлебнув из фарфоровой кружки замаскированный под чай коньяк.       — На тебя на одну вся надежда, милая, — кивнул папа, украдкой бросив на отца явно не впечатленный попыткой подлога взгляд. — Скажи им, что тем, кто испачкает новый сарафан пока тонет, я поминок устраивать не буду.       И Аврора, вздохнув, отправилась снова выполнять обязанности единственного здравомыслящего подростка в семье. Но после этого вздоха ей задышалось легче. Все было как прежде. Она все еще была прелестной девушкой с прямыми воротничками и чистым подолом (а Никель в пруд все-таки свалилась), сестры смотрели на нее как на самую умную и серьезную в компании, и никто не мог обыграть ее в шахматы. Она спокойно говорила с папой, он снова был с ней ласков. Напряжение перестало расти. Но и не ушло — только заморозилось. Каждый вечер она все равно возвращалась к книгам, чувствуя неприятное горькое послевкусие от прошедшего дня. А когда до нового семестра осталось всего ничего и ни одна прогулка и поездка больше не могла отвлечь ее от мыслей о предстоящем исследовании, внутри снова поселилась тяжелая решимость.       С самого начала учебы она не появлялась во дворце, и еще раз похвалила себя за решение жить при университете, которое приняла, поступив сюда полтора года назад. Университет находился не так далеко от двенадцатого круга, она с легкостью могла бы просто ездить сюда каждое утро. Но она настояла на личном пространстве — папа без проблем согласился. Сейчас оно пригодилось.       Аврора сразу пошла с наработками к своему профессору и спокойно отвечала на вопросы остальных преподавателей. Она не говорила с ними о моральной стороне, о предрассудках, об устаревших методиках, о культурном восприятии — это было излишне. Это был папин язык, чтобы достучаться до него (пусть и безуспешно). В университете она говорила сухими фактами, математическими формулами, которых от нее и требовало задание. Она выжала из своих блокнотов только интересующую их и ее саму в первую очередь суть. Никто не мог придраться к ее формулировкам, тема технически соответствовала допустимым стандартам, а сугубо алгебраические термины и понятия делали невозможным начать говорить о «некрасивости» вопроса. Никто же не станет спорить о культуре ледяных духов, описывая кристаллическую решетку льда, или затрагивать опасность ветви очищения у светлых магов, разбирая процесс уничтожения чужеродной магии через уравнения, верно? Так что и ее работа по изучению происхождения, поведения и структуре полей и нитей переходной магии у профессоров с математической кафедры нашла хоть и сдержанный, но отклик.       А потом дело дошло до высшего руководства. До тех, с кем на языке уравнений и графиков говорить было нельзя. Они заботились о репутации университета, конечно же, о порядках и традициях. Студентка, пишущая про «дефектную» магию мозолила им глаза. Авроре мягко, но настойчиво намекали о необходимости сменить направление исследований, предлагали альтернативы, всячески затрудняли жизнь (так она и поверила, что внезапные бюрократические проблемы с пропуском в архивы библиотеки — случайность). Не было только прямого запрета. Все знали, кто ее семья и, в частности, кто ее папа, и не желали влезать в скандал. Однако папа, естественно, не вмешивался и никак не реагировал, поэтому давление становилось все очевиднее и регулярнее.       Упрямиться ради упрямства Авроре совсем не хотелось. Она бы легко написала и любую другую тему. Но сдаться сейчас означало окончательно закрыть себе дорожку к любым исследованиям на эту тему в будущем. Отговорили сейчас — отговорят и на всех последующих курсах, ведь дело было вовсе не в ее компетенции. А затем — большая наука, где тоже придется отстаивать свое право разгадывать сложные загадки, какими бы неприятными они кому-то там ни казались, и не факт, что она и там сможет найти какую-то поддержку своих мыслей. Не к дяде-королю же ей идти… хотя мысль была заманчивая. Она была его любимой племянницей, и Аврора уже думала над тем, чтобы попросить у него доступ к королевским архивам. До отказа папы она была уверена, что дядя бы ей разрешил, но теперь боялась очередного неожиданного сюрприза.       Да это и было бы чистейшим упрямством — и если бы дядя просто взял, издал королевский указ с печатью, и ее оставили в покое, и если бы она сама уперлась так, что все опустили руки, и даже если бы папа вдруг сказал «ладно, ладно, держи свои исследования», пришел и отстоял бы ее работу в своем фирменном стиле. И так и не понял бы, почему ей это было так важно. Не понял, почему ее тянет к малоизученному и неприглядному. Почему от изъезженных вдоль и поперек «правильных» работ ей было ни горячо, ни холодно: она натренировалась писать их в идеальном виде уже за год университета, а до этого за пять лет гимназии, а до гимназии просто из любопытства. Она решала домашние работы Альберты, когда у той была арифметика, а Альберта была на год старше! Нет, ее разум требовал чего-то за рамками текстов учебника. Чего-то посложнее. Хотя бы в рамках собственного исследования.       Но без папиной поддержки она вряд ли могла совладать с силой предрассудков. Бороться в шестнадцать лет против всего мира казалось вообще очень утомительной работой, и куда менее плодотворной, чем учеба. Куда привлекательнее было исследовать, измерять и записывать. Пока что работало. Как скоро перестанет — было неясно. И неясность эта выводила ее из строго научного равновесия, в котором она пыталась работать.       А папа, тем временем, вел себя странно. Они стали видеться совсем редко, даже когда Аврора все же приезжала во дворец. Да, он все еще был занят в министерстве, снова перегружен работой, в семье снован начались проблемы с Никель, и он, разумеется, не мог оставить и их тоже, а еще на этом фоне у него вдруг «подкосилось здоровье». Как именно — никто не знал, но папа все чаще удалялся к себе, а отец лишь вздыхал и просил его не беспокоить, «голова болит, стресс, нервы». И это вызывало подозрения. Аврора успела наслушаться удачных предлогов за все это время, и внезапный повод избегать ее у папы не казался совпадением. С другой стороны, не в духе папы было ее избегать: он продолжал дискутировать с ней, даже когда они оба уставали друг от друга.       Если бы Аврора за первые недели учебы не устала, если бы уже не думала о том, чтобы действительно отступить и попробовать в следующем году, если бы ей попросту не было обидно, что ее отвергают по непонятной причине, она бы заметила и беспокойные взгляды дядей, и предельную серьезность отца. Но ей нужен был окончательный ответ. Подкрепленный внятным аргументом.       Она стояла посреди его комнаты. Личной гостиной, если быть точнее. Чтобы попасть сюда, даже пришлось выдумать небольшую схему: отец отчего-то был весьма настойчив в решении не пускать никого, даже дочерей, но обхитрить его удалось. Папа сидел на диване, спиной к ней, и расчесывал волосы.       — Аврора. Ты знаешь, я не очень хорошо себя чувствую…       — Тебе хватает сил решать проблемы Никель. Думаю, на один разговор со мной тоже хватит.       — Аврора, — он резко обернулся, его глаза сверкнули чем-то между гневом и недоумением. — Твоя племянница в опасности!       — Да, я знаю. Призраки. Духи даже, — она скрестила руки на груди, не впечатленная. — Чудно. Мой папа снова герой, снова всех спасает, снова отстаивает свои принципы…       — Мне не нравится твой тон.       — Мне не нравится твое лицемерие.       — Аврора Анжелика Роузетт…       — Что? Что еще я должна думать? — Аврора сделала шаг вперед. — Ты работаешь в министерстве, продвигаешь реформы. Пытаешься сделать так, чтобы всем было хорошо, все получали образование, даже те, на кого смотрят косо. Как проблемы с духами — тоже в первых рядах. А мне до сих пор не назвал ни одной реальной причины отказа.       — Я назвал тебе уже тысячу, — папа встал, снова, как тогда, за столом, возвышаясь над ней в полный рост. — Ты не хочешь слушать. Ты даже не хочешь говорить.       Он тяжело вздохнул, поморщившись, будто от боли. Возможно, и правда от боли?..       — Поэтому у нас и не получается диалога, моя хорошая. Для конструктивной дискуссии необходимы эти два действия. Для неконструктивной… хотя бы одно. А ты хочешь молчаливого согласия со всеми твоими идеями, только и всего.       — Мне не нужно твое молчаливое согласие. Мне не нужна твоя поддержка без понимания. Я хочу, чтобы ты понял. И понять тебя тоже.       — Ты пытаешься понять меня логически. Точно так же, как пытаешься математически объяснить логические законы. Ты не учитываешь…       — Нюансов? Факторов? — Аврора сделала шаг назад, сжав руки в кулаки и нахмурилась. — Каких нюансов, пап? Ты защищаешь одни магические сообщества и отказываешься даже слышать о других. Ледяная магия тоже переходная, твои друзья-духи, значит, тоже дефектные?       — Духи существа иного происхождения, они стабильны…       — А те кто не стабильны, потому что никто не хочет ими заниматься, значит, не достойны даже твоего взгляда в их сторону?       — Аврора, нет…       Но она уже не могла остановиться. Ее голос оставался привычно тихим и почти ровным, но недели молчания, прерываемыми только на «спасибо, не нуждаюсь», «спасибо, подумаю» и «извините, исследование» вдруг выплеснулись горечью, будто ее стошнило от этого межличностного несварения конфликта.       — Конечно, с чего вдруг Его Высочество будет пачкать руки о каких-то дефектных? Непонятных монстров. Ошибок природы. Зачем их изучать, зачем смотреть в их сторону, зачем марать руки. Проще же не замечать.       — Аврора… — папа вдруг сильно побледнел, его губы сжались в тонкую линию.       — Может то, что о тебе пишут недруги — правда. Говоришь о принятии, пока удобно для имиджа. И никогда не испачкаешь руки о то, что реально «уродливо».       Она уже думала отвести взгляд, чтобы перевести дух, и, возможно, извиниться и уйти, отметив эту дискуссию как очередную неудачную. Но не успела.       Папа замер. Не так, как замирал обычно от гнева или шока, а по-настоящему: его тело словно сковало, конечности неестественно замерли. Спустя секунду, колени подогнулись, а из горла вырвался страшный хрип, сопровождаемый брызгами крови, тут же запачкавшей белоснежную рубашку. Очки слетели и упали куда-то в сторону, треснув. Его тело медленно осело на пол, охваченное судорогой, и по побелевшей коже начали расплываться очертания вздутых вен и прорываться сети магических узоров, разрывающих кожу в кровь.       Аврора прочитала достаточно, чтобы знать, что происходит. Она узнала форму узоров. Огонь и воздух, смешение. Дым.       Могла ли хоть какая-то теория подготовить ее к увиденному? Пожалуй. Прочитанные тексты подробно описывали все побочные эффекты — это был еще далеко не самый страшный приступ. Иллюстрировали их тоже наглядно: она даже умудрилась найти издание с фотографическими иллюстрациями. И внимательно их изучала, без всяких эмоций. Это же Аврора. Она одна из немногих студенток, что на экскурсии в анатомический театр не падали в обморок и ахали, а пристально изучали и делали заметки.       Но теперь перед ней был не учебный материал. Был ее папа.       И Аврора вдруг поняла, как катастрофически мало она знает для этой ситуации. Ее мозг работал на предельной скорости, пытаясь систематизировать изученное, но внутренняя картотека оказалась совершенно бессильна. Да и все остальное, кроме мозга, вдруг просто… отказалось работать. Аврора почувствовала, как у нее самой онемело тело, ноги вдруг вросли в пол, не получалось ни подойти, чтоб помочь — об этом почему-то даже думать не хотелось, ни позвать на помощь.       Папа сделал резкий вдох, что очевидно, далось ему очень болезненно, и посмотрел прямо на нее, затуманенными сероватой пленкой, но все еще острыми глазами. На его искаженном приступом лице отразились и ужас, и извинение, и отчаяние, и что-то другое. Что он, очевидно, нес в себе годами, задолго до появления Авроры.       К счастью, уже через несколько мгновений двери распахнулись и ударились о стены с такой силой, что те содрогнулись, и влетел отец. Он тут же оказался рядом с папой, приподняв его ослабевшее тело и усадив его в более комфортную позицию. Движения отца были уверенными, отработанными и правильными, Аврора это видела: он поддерживал его голову, не давал захлебнуться кровью, пальцы его, несмотря на крепкую хватку, умудрялись лечь на кожу в такую позицию, чтобы не касаться нитей, даже не глядя. Он знал их расположение. Он был опытен.       — Распрями его пальцы, — тихо произнесла Аврора, оправившись от первоначального шока. — Чтоб энергия лучше циркулировала…       Отец поднял на нее тяжелый взгляд. Ей уже запоздало подумалось, что она что-то перепутала. Или ее просто прогонят. Она и правда была тут несколько лишней. Но он ничего не сказал. А затем предельно осторожно распрямил все согнутые пальцы.       — Дальше массаж легких, — подсказала Аврора, чуть более уверенно. — У дымовых магов это главная уязвимая часть…       Отец кивнул. Он и это знал, конечно же: его исполнение было безупречным. Если бы ситуация была менее критической, он бы, наверное, посмеялся над ней за попытку.       — Успокоительное, — пробормотал отец, оглядывая комнату и очень некрасиво выругался, как никогда еще не позволял себе при младшей дочери. — Где я его…       — У меня есть, — Аврора вынула пузырек из кармана. Состав с химической кафедры, часть исследования по корреляции… неважно уже.       — Не магическое?       — Конечно нет.       Отец приподнял бровь, придирчиво осматривая протянутую ему склянку. Смысла в этом особо не было, ведь она была без этикетки. Но папа вдруг издал еще один хрип и дернулся, сделав попытку протянуть дрожащую руку в требовательном жесте. Отец удивленно посмотрел на него, и тот настойчиво — насколько это можно было в его состоянии — кивнул. Аврора впервые заметно отшатнулась. Он ей доверял.       Как только папа выпил успокоительное, отец подхватил его на руки и понес в сторону арочного проема, ведущего в их спальню.       Аврора неслышно вышла из комнаты.       Она пошла к себе. В своих дворцовых покоях она не была, казалось, целую вечность. Сев на кровать, она уставилась в пол и долго, долго смотрела в одну точку, молча переваривая увиденное сегодня. Прошлая тяжесть, оказалось, и близко была не самым не худшим чувством на свете.       Прошло, наверное, много времени, когда дверь отворилась и к ней тихо вошла Альберта, присев рядом и не сказав ничего. Редкое для нее явление. Надо будет записать. Альберта обняла ее за плечи, как в детстве, а затем не вытерпела и прижала к себе полностью. Аврора содрогнулась и позволила себе уткнуться в ее рубашку. Если на ней и остались мокрые следы, никто из них никогда этого не упомянет.       За окном уже было темно, когда она наконец нашла в себе силы выйти. Коридор встретил ее полной тишиной. Даже слуги не дежурили, как обычно. Оно и понятно — такая тайна.       У дверей в родительские покои она наткнулась на отца. Он ее ждал. Аврора посмотрела на него снизу вверх и только тяжело выдохнула. В ней не осталось сил ни на извинения, ни на объяснения, ни на вопросы. Отец тоже ничего не сказал, только потрепал по голове: твердо, тепло, искренне, как во всем дворце умел лишь он. И пропустил.       Папа сидел в постели, откинувшись на подушки. Его ноги и торс были укрыты тонким одеялом, а сам он выглядел… ну, как мужчина, переживший магический приступ средней тяжести, вызванный прежде всего стрессом. Аврора никогда не видела его таким. Бледное лицо, к которому потихоньку возвращался здоровый цвет, но без привычного макияжа, отчего на щеках был заметен сероватый неровный румянец, скулы казались не аристократично очерченными, а просто нездорово впалыми, а под глазами залегли тени — не золотистые, а синеватые, усталые. Его волосы беспорядочно разметались по подушкам, очевидно, уже причесанные — он и здесь нашел время — но без всякой укладки, обвислые и тоже потусклевшие от магии, некоторые пряди были откровенно серыми. Отлично, теперь она может всем говорить, что буквально довела папу до седых волос. Одет он был в простую ночную рубашку розоватого оттенка, широкую и комфортную, не приталенную шелковую из своего привычного гардероба. Очки, уже, видимо, новая запасная пара, лежали на прикроватной тумбочке. Папа выглядел истощенным, но спокойным и расслабленным. Он с недовольством рассматривал свой сломанный ноготь, но, услышав тихие шаги Авроры, тут же поднял голову.       — Наконец-то.       — Ты… ждал меня? — в голос закралась непривычная неуверенность. Конечно, ждал. Это же папа. Но на одно мгновение, всего на одно, пока она саму себя за глупость не отругала, по спине Авроры пробежали знакомые мурашки, каких не было с трех лет, когда их с сестрой только взяли из сиротского приюта и она, наслушавшись рассказов, убеждала Берту, что они должны быть готовы к возвращению в любой момент.       — Невежливо с моей стороны было бы вот так недостойно заканчивать дискуссию, — папа приподнялся на локтях и потянулся за очками. Надев их, он похлопал по кровати рядом с собой, и Аврора послушно села. — Считай, нечестный прием.       Он помолчал и вздохнул.       — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть.       — Пап, не надо. Мы же оба знаем, это не твоя вина. Я…       — Этого тоже не надо, — папа резко поднял руку, снова откинувшись на подушки. — Не смей даже думать о том, что ты что-то спровоцировала. Не смей.       — Я понимаю, — Аврора кивнула. — Учитывая твой возраст, предполагаемый уровень подготовки, который мне не совсем ясен, а также ряд внешних факторов, разумеется, причиной была не я. Но наш спор стал точкой кипения. Спусковым крючком.       — Милая, — он снова вздохнул и потер переносицу, голос его стал еще серьезнее. — Если бы моя магия прорывалась наружу от каждой ссоры с трудным подростком, она была бы не государственной тайной, а стала бы общенародным достоянием еще когда я сам был этим подростком.       Он осторожно взял ее руку в свою. Аврора прикрыла глаза.       — Так что нет. Моя магия много лет была в относительном покое, но в последнее время снова расшалилась. В таком состоянии меня и пролитый чай мог бы спровоцировать.       — Я… я понимаю.       Повисла короткая тишина. Папа перебирал ее пальцы, находя в этом, видимо, какое-то странное утешение, а она не мешала ему, и молча осматривала склянки с успокоительными, лекарствами, остатки бинтов и кружку недопитого чая на тумбе.       — Значит, ты сам — переходный стихийник, — сказала она наконец.       — Как видишь.       — Поэтому ты запрещал мне, — это не было вопросом. — Хотел оградить от того, с чем всю жизнь борешься.       Папа отпустил ее руку и коснулся своего виска, собираясь с мыслями.       — Когда я только дорвался до министерского поста, я тоже думал, что могу помочь всем своей бумажной работой. Что если мне удастся продвинуть нужные законопроекты, написать нужные реформы, что-то перестроить — большая часть дела будет сделана. После моей романтичной юности, это казалось таким взрослым: наконец-то я могу помогать не словами, а делами, бумагами, на языке, который серьезное окружение понимает, — он усмехнулся, глядя куда-то сквозь нее. — А потом один из духов напрямую сказал мне: «Томасон, вы так громко помогаете духам, что самих духов не слышно!» И мне пришлось задуматься.       Он поднял глаза, встретившись с ней взглядом.       — Потом я стал понимать смысл этих слов. Я построил свою политику на понимании тех, кого я защищаю, — папа помолчал. — Но только недавно я действительно их прочувствовал. Только теперь я… тот, кого пытаются защитить, не спрашивая. Не зная, как мне с этим живется.       — Ты был бы отличным практическим пособием для моей работы, — фыркнула Аврора и он усмехнулся. — Но, полагаю, шестнадцатилетняя дочь недостаточно доверенное лицо для разглашения тайны, которая может поставить под угрозу всю твою репутацию. Я понимаю.       — Это моя непрекращающаяся боль, — папа посмотрел в потолок. — Когда Ланс был маленький, когда он плакал и говорил, что он ненормальный… что мне лучше было бы без него, неправильного… а я, вместо того, чтобы сказать ему, что он не одинок в этом, что я сам не такой уж идеальный, мог утешать его лишь пустыми словами, полуправдой.       — А сейчас он… знает?       Папа кивнул.       — Он должен был узнать рано или поздно: у нас же с ним магическая связь, — он покачал головой. — А теперь ты. Ты задаешь вопросы, ты требуешь ответов, а я не могу сказать внятной причины, почему я против. Почему мне невыносимо слушать, как о причине моих бессонных ночей в палатах у лекаря, ночей когда я был на грани между состоянием овоща и неуправляемым чудовищем, ночей, когда меня рвало кровью, когда в легких не оставалось воздуха, только дым… ты говоришь, как об «особенности». Любопытном феномене. Который можно изучить, принять, оформить — и все сразу же станет нормально. Игнорируя… эти проклятые нюансы.       Аврора выпрямилась.       — Пап…       Он попытался ее остановить, но она остановила его.       — Ты был прав. Я думала, что расчетов достаточно. Но они не подготовили меня к… — Аврора осеклась. — Даже не учитывая наши с тобой отношения. Теория без практики будет бесполезна. А я… я была уверена так, что и любого другого переходника слушать бы отказалась. Я прочитала исследования, но мне не пришло в голову поискать ни одной автобиографии. Это целый пласт данных, неучтенных в расчетах. Критическая ошибка.       Папа положил ей руку на плечо.       — Знаешь, если я и ожидал, что кто-то из детей самостоятельно, чисто из-за своей настойчивости, рано или поздно докопается до моего секрета… я всегда ставил на тебя. А ты, столкнувшись с самым неприяглядным — ну, не самым, я бы себя тогда не простил, но все же — не испугалась.       — Я была в ужасе. Я не знала, что делать.       — Если бы ты в шестнадцать, при отсутствии живого опыта с нестабильной переходной магией, тут же знала, что делать, я бы подумал, что у нас в семье еще один ребенок одержимый. Призраком очередного гения. Спасибо, одной хватает.       Аврора подавила смешок.       — Пока что, — продолжил папа, погладив ее по волосам. — Мне достаточно, что ты не отступила. Но задумалась и переосмыслила. Знаешь, я слишком много говорю, что горжусь тобой, но…       — Подожди. Ты имеешь ввиду…       — Да, да. Поругаюсь я с твоим университетом, не бойся. Одна внеплановая проверка и сможешь спокойно писать эту свою математику, сводя весь мой опыт к цепочке уравнений.       — Ты не должен…       — Я должен. Теперь я вижу, что твое хобби и правда для тебя нечто большее. Однажды уравнения перерастут в серьезные труды. И тогда… тогда может быть для таких, как я, и правда что-то изменится.       И Аврора, наконец, выдохнула, потянувшись к нему. И папа крепко сжал ее в объятиях.