Basic, yes? Vanilla.

Идея приходит к Шейну так же, как и большинство других — из самых глубин сознания, почти без внешних триггеров, и Илье остаётся только держаться и переждать шторм. Хотя в этот раз Илья, кажется, знает, откуда она взялась. Никаких мучительных откровений. Никаких недель, когда Шейн сидит, как натянутая струна, на каждом звонке или видеочате, не в силах смотреть Илье в глаза, пока пытается понять, что ему нужно. Чего он хочет. По крайней мере — не сначала. Это начинается, когда Илья уже внутри него, вбивает в спинку дивана в Оттаве, и вдруг в дверь кто-то стучит. Спина Шейна мгновенно напрягается, и прежде чем Илья успевает что-то сделать — выйти из него, крикнуть «погодите!» или ещё что, — Шейн кончает на спинку кожаного дивана. — Чёрт. Блядь. Шейн… — стонет Илья, прижимаясь лбом к его спине и стараясь заглушить второй стук в дверь. — Илья… — сбивчиво бормочет Шейн. — Тебе нужно… Блядь, кто это? Илья мысленно умоляет его забить. Дать закончить то, что они начали, и послать к чёрту того, кто бы ни стоял за дверью. Но Шейн напрягается ещё сильнее — и это уже нехорошо. Илья мягко выходит из него, поглаживая бёдра, пока тот морщится, и подтягивает спортивные штаны с щиколоток. Бугор под тканью неприлично очевиден. Он мрачно смотрит, как Шейн, слегка покачиваясь, уходит в спальню и закрывает за собой дверь. Илья делает несколько глубоких вдохов, сердито глядя на собственный член, и идёт к двери. Это Хейзи. — Эй, чувак, ты это на лавке в коридоре оставил. Подумал, пригодится. Точно. Илья прячет бедра за дверью, но его правая рука все еще в сперме, поэтому он неловко тянется и забирает телефон и кошелёк, стараясь не коснуться кожи Хейзи. — Да. Спасибо. Хейзи моргает и бросает взгляд ему за спину. Но Илья знает: дверь в спальню закрыта, машина Шейна в гараже. Их ничто не выдаёт. — Ты в порядке? Выглядишь… эм, немного разбитым. Илья кивает. Голос всё ещё хриплый, хотя член наконец начал опадать. — Ага. Я занимался... спортом. — После тренировки? — Хейзи щурится. — Не прошло и часа. — Да. — Ла-а-адно.

***

Шейн сидит на кровати, наполовину одетый и словно оглушенный, когда Илья приоткрывает дверь, чтобы проверить его.  В животе Ильи все еще болезненно тянет от желания. Но Шейн выглядит так, будто его переехала машина. — Это был Хейзи. Я забыл кошелек и телефон. Он привез. — А-а, — рассеянно тянет Шейн. Илья опускается перед ним на колени, поглаживает бедра и вглядывается в лицо. — Moya lyubov, он не знает. Ничего не видел. — Что? — Шейн несколько раз рассеянно моргает, и его лицо заливается бордовым цветом. Он смотрит куда угодно, только не на Илью, и Розанов ничего не понимает. — А. Да. Это хорошо. «Это хорошо». Как будто вся их жизнь — не сплошное скрывание и недосказанность.  — Что такое? Лицо Шейна дергается. Он качает головой. — Ничего. Я рад, что он не знает. Илья чувствует укол от этих слов, но игнорирует и прижимается к его животу, целуя грудь. — Что-то не так. — Нет-нет. Илья, честно. Все в порядке. Илья оставляет еще один поцелуй на груди и поднимает взгляд, легко берет за подбородок и тянет вниз для поцелуя. — Ладно. Тогда о чем ты сейчас думаешь? Шейн морщится и отвечает на поцелуй. Илья уверен, что это попытка отвлечь. Но он не отпускает. Отстраняется ровно настолько, чтобы быть вне досягаемости, и наблюдает, как на лице Шейна проступает раздражение. — Я еще не уверен. Не успел обдумать. — Тогда скажи, что успел. Что ты чувствуешь сейчас? Шейн поджимает губы и вздыхает. — Это было горячо, ясно? Доволен? Мысль о том, что нас могут поймать… возбуждает. Всё складывается. То, как Шейн кончил от одного стука в дверь, и то, как ведёт себя сейчас. Стыд за мысли, о которых им даже нельзя всерьёз задумываться, — и одновременно возбуждение. В этом нет ничего сложного. Он сам почти каждый день фантазирует, как трахнул бы Шейна в душевых «Кентавров», так что подобное желание для него не что-то из ряда вон. — Почему это расстраивает тебя? Я не расстроен. Это горячо. И что? — Я просто еще не успел это хорошо обдумать, — отвечает Шейн. Теперь до Ильи доходит. Ему становится почти стыдно, что не понял сразу. Шейну нужно пережить случившееся так, как он обычно это делает. Рефлексировать неделями и месяцами. Погуглить непристойные фразы. Думать и думать, пока не решит, что хочет что-то попробовать — то, что он хочет, чтобы Илья с ним сделал. Но никакие исследования не помогут поиграть в эксигибиционизм, когда их отношения — секрет для всех, кроме родителей и лучшего друга, по совместительству худшего игрока лиги. Может, Джеки бы согласилась? Если Шейн правда этого хочет? Илья не в восторге, что кто-то увидит Шейна таким. Но он любит Джеки и доверяет ей. Она наверняка бы отказала, но ради Шейна он бы попросил… — Вот видишь, поэтому, — голос Шейна вырывает его из мыслей. — Ты уже пытаешься решить за меня, хотя я еще не понял, хочу ли вообще. Он даже не отрицает. В этом нет смысла. — Хочешь обсудить? — Не сейчас. Илья кивает и целует его в грудь. — Тогда я пойду в душ. Ах. Сразу после чистки дивана. Шейн заливается свекольным румянцем и встает вместе с Ильей, почти вытесняя его в сторону ванной — мол, иди в душ, — чтобы самому убрать беспорядок. А затем присоединяется к Илье, чтобы закончить то, на чем они остановились до появления Хейзи.

***

Он знает, что это приближается. Каждый раз, когда они встречаются, когда Илья едет в Монреаль или Шейн приезжает к нему, он ждёт, что его парень поднимет тему. Поднимет — даже если просто для того, чтобы сказать, что ему такое неинтересно. И Илье любопытно. Потому что для Шейна грань между «нас раскроют как пару» и «нас раскроют, когда Илья внутри меня по самые яйца» кажется пугающе тонкой. И сама мысль об этом — если подобрать нейтральное слово — интригует. Если честно, он бы, наверное, согласился. Если Шейн захотел бы именно так раскрыть их отношения. Они могли бы трахнуться прямо на лужайке. Или он мог бы затащить Шейна в раздевалку, как давно мечтал, и взять его прямо там, прижав к шкафчикам, пока остальные не вернутся после тренировки. Медиа это вряд ли бы понравилось. И самого Илью мысль возбуждает, вероятно, меньше, чем Шейна. Но, честно, он бы пошёл на такое. Если бы это означало, что они могут открыться. И если бы их не арестовали. Но это уже проблема другого дня. Так что он видит, как внутри Шейна бурлит мыслительный процесс. Видит по тому, как стекленеют глаза, пока они смотрят фильм в Оттаве. Видит, как Шейн пялится на него с приоткрытым ртом по дороге к Юне и Дэвиду. И это может быть что угодно — Илья твёрдо уверен, что Шейн способен одновременно перерабатывать чувства по поводу больше чем одного кинка. Он в этом смысле гибкий. Но главное — что-то есть. И Шейн наконец поднимает тему ранним утром в Монреале, прикрыв глаза, пока солнце только пробивается сквозь шторы. На улице позднее лето. Скоро начнутся тренировочные лагеря, и у них не будет возможности видеться часто. Илья медленно просыпается от нежных, почти невинных поцелуев на щеках и груди и пальцев, мягко вплетающихся в волосы. — У меня есть идея, — говорит Шейн, и Илья выдыхает, чувствуя прилив бодрости. «Да. Я знаю», — проносится в его голове. — Да? — А что, если я буду там? Когда ты устроишь вечеринку перед началом сезона? Неожиданно. — Ты хочешь прийти на вечеринку с «Кентаврами»? — Эм… Нет, не совсем. — Объясни. — Помнишь тот день? Когда я был у тебя в Оттаве, и Хейзи приехал отдать кошелёк и телефон? «Да. Да, я ждал. Что же ты придумал на этот раз?» — Конечно. — Ты не думаешь, что… это было горячо? Да? «Ты кончил, как ракета. Да, блядь, это было горячо». — Ты хочешь повторить? Какую часть? Когда мы почти попались? Илья наконец открывает глаза и смотрит на Шейна, который нависает над ним с маленькой, мучительно нежной улыбкой. — Тебе не обязательно прогибаться, чтобы я мог попробовать каждый свой маленький интерес, знаешь? — Да, знаю, — закатывает глаза Илья. — Ты наклоняешься — я трахаю. Так у нас работает. Шейн фыркает и отводит взгляд, но его ладонь остаётся прижатой к груди Ильи. — Так какая часть была горячей? Шейн наклоняется и целует его — так мягко, так сладко, так идеально, что Илья снова закрывает глаза. — Думаю, это было сочетание… быть почти пойманным и того, что мы это делали так близко к кому-то, — Шейн едва заметно дрожит, и Илья открывает глаза, внимательно наблюдая за ним. — Это ебануто? — Нет, — заверяет его Илья. — Абсолютно нормально. База, да? Ваниль. Шейн принимает его слова за чистую монету, и Илью на секунду мучает укол совести. Но для них это правда нормально. — Так что… хочешь, чтобы я трахнул тебя на вечеринке, пока никто не видит? Шейн прикусывает губу и качает головой. — У меня другая идея.

***

Илья на взводе еще до того, как Шейн приезжает.  До того, как распаковывает пластиковые стаканчики, достает алкоголь и заказывает пиццу. До того, как они загоняют дурацкий джип в гараж Ильи, чтобы «Порше» стоял перед домом, как какая-нибудь образцовая пригородная машина за белым заборчиком. До того, как он вообще показывает Шейну кодовый замок, который установил на двери спальни. Будто это чертов… чертов секс-подвал. Шейн напряжен до предела, и Илья задумывается, не плохая ли это идея. Точно плохая — в каком-то смысле. Но чертовски горячая, тут не поспоришь. Особенно когда Шейн стоит посреди кухни, потерянный, вспотевший от тревожности и такой красивый, что у Ильи перехватывает дыхание. — Ты все еще хочешь? — спрашивает Илья, притягивая его к себе, и целует подбородок и челюсть. — Я трижды за неделю дрочил, думая об этом, Илья. Все еще хочу. Просто нервничаю. Его сладкий, идеальный, скучный Шейн Холландер с эксгибиционистским кинком. Илья имеет почетную привилегию его удовлетворить. — Когда? Шейн едва заметно морщит нос и оглядывает скромные приготовления к вечеринке — остальное позже дотащат сами парни. — Когда они придут? — Хейзи всегда приезжает рано, но час у нас точно есть. — А уйдут в одиннадцать? — В одиннадцать я их выгоню, да. Шейн глубоко вздыхает и кивает. — Тогда сейчас. Хочу подготовиться. Илья бросает взгляд на часы — и так знает, что уже чуть больше шести. — Хорошо. «Хорошо, Илья. Спокойно. Хорошо». Шейн с поднятой головой идет в спальню, и именно Илье требуется пауза, чтобы перевести дух. Это что-то большое… Запретное. Так далеко они не заходили. Но «Кентавры» никогда не узнают. А Шейн будет так чертовски счастлив, если все получится. Что-то подобное они уже пробовали. Игру на грани. И Шейну это очень понравилось. Но сейчас — нечто большее. Когда Илья заходит в комнату, Шейн уже раздевается. Идеально ровно складывает рубашку и брюки. Илья аккуратно кладет их на комод, проводя пальцами по сгибам ткани, прежде чем снова повернуться к нему. Один только этот вид — аккуратно сложенная одежда, это доверие и то, какой у него невероятно красивый жених, — уже доводит Илью до напряжения. А он к нему еще даже не прикоснулся. Сегодня на грани будет только Шейн. Илья не говорил этого вслух, но уверен, что Шейн и так всё понимает. И в конце вечера, когда Илья уже перестанет себя сдерживать, ему это понравится. Он ужасно нервничает. Все может пойти не так. Сильно не так. — Вот, — говорит Шейн, вытряхивая из небольшой сумки шелковые ленты. — Боже, это ужасная идея. Но тут же стягивает брифы и забирается на кровать. — Все, что мы делаем — плохая идея, — отвечает Илья, завороженно наблюдая, как Шейн вытягивается на кровати, раскидывая руки по углам. — Но эта особенно, да? — Ммм. Может быть. Наверное. Наверное, да. Шейн улыбается и пожимает плечами, подзывая Илью легким изгибом пальца. Илья наклоняется и целует его глубоко, медленно проводит языком по его языку и прижимается одетым телом к голой коже Шейна. Он уже играет по правилам — делает так, как Шейн просил: держит бёдра в стороне, осторожно, чтобы не задеть его член. Вместо этого, пока Шейн тихо вздыхает и стонет ему в рот, Илья медленно трётся о его бедро, смакуя ощущение. Он мог бы остаться с Шейном в этой постели навсегда. Бросить хоккей, весь мир и проводить дни, работая руками и ртом, лишь бы доставлять ему удовольствие. Позволить Шейну увезти его в какую-нибудь тайную хижину в лесу и больше никогда оттуда не выпускать. Стараться для него, отдавать себя полностью, снова и снова. Ему нравятся стоны Шейна. То, как на его языке звучит имя Ильи. Илья оттягивает момент. Медленно вдавливается в бедра Шейна раз за разом — не для разрядки, просто ради ощущения. Шейн впивается пальцами в его плечи, уже отчаянный, твердый и жаждущий. Когда срабатывает таймер, Илья со стоном отстраняется. Шейн весь покраснел. Все его тело горит розовыми пятнами, и Илье приходится буквально оторвать себя от него. — Тебе тепло? Шейн задумчиво моргает несколько раз и кивает. Но Илья беспокоится. Если он будет привязан к кровати без возможности… что, если ему станет холодно, а Илья не сможет помочь? — Я купил вот это, — говорит Илья, садясь, и вытягивает из-под кровати аккуратно свернутый в шнур электрический плед. — Ты ляжешь на него. Будет тепло.  Шейн смотрит на него с таким же обожанием, которое он испытывает сам, кивает и заползает выше по кровати. Илья расправляет плед, кладет пульт туда, куда Шейн сможет дотянуться в пределах ограниченного движения, и подключает к розетке. — Выключи пока, — выдыхает Шейн, устраиваясь на новом одеяле. — Ты такой красивый, moya lyubov, — шепчет Илья, берет первую ленту и проводит ладонью по щиколотке Шейна.  Он действует слишком медленно и осторожно. Четыре раза спрашивает, не туго ли, прежде чем закрепить ленту на раме кровати. Шейн дёргает ногой и стонет, проверяя, насколько крепко затянут узел. Илья целует его ступню и переходит ко второй ленте. Снова и снова касается губами — сверху, по своду, даже по подошве, несмотря на то, что Шейн морщит нос, — затем проводит по выступающей косточке у щиколотки и тоже закрепляет ленту. Боже, он выглядит потрясающе. С руками все проще. Илья следит, чтобы пульт от пледа оставался в пределах досягаемости. Грудь Шейна тихо вздымается, зрачки расширены. Он наблюдает за Ильей, и тот с огромным сожалением закрывает его лицо шелковой тканью и не очень туго завязывает на затылке. Когда Илья отступает назад, у него перехватывает дыхание.  Это грязно. Непристойно. Почти кощунственно. Шейн Холландер — возбужденный до предела, привязанный к его кровати и стонущий. — Блядь, любимый. Дай мне сфотографировать тебя. Всего раз. Я удалю потом, но ты должен увидеть себя со стороны. Шейн рвано выдыхает и прикусывает губу. — Сначала вставь мне кляп. Потом ладно. Сделай… сделай фото. Покажешь позже. Блядь. Илья дрожит, затягивая еще одну шелковую ленту между губ. И затем делает это. Фотографирует. Даже несколько раз. Шейн… Шейн выглядит, как звезда порно. И Илья, несмотря на то, что был с ним, наверное, уже сотни раз, или, даже тысячи, несмотря на годы желания и тоски, начавшиеся еще в семнадцать — чувствует, что это слишком для него. Следующая часть — самая тяжелая. Оторваться, уйти. Но в дверь еще не звонили и не стучали, и Илья позволяет себе задержаться на несколько драгоценных минут. Он целует шею Шейна и прислушивается к ритму дыхания. Замечает, как едва подрагивают бедра. Спускается губами ниже, к груди, захватывает губами сосок, легко прикусывает. Он любит грудь Шейна. Черт, он любит… все в нем. Шейн тихо стонет, сбиваясь на рваное дыхание, и его эрекция ясно показывает, насколько он заведен. Илья отчаянно надеется, что это ощущение не рассеется по мере того, как будет тянуться вечер. Он бросает взгляд на часы на тумбочке. 18:45. Ему всегда сложно уходить от Шейна. А уж тем более вот так.  Поэтому, когда в дверь стучат — наверняка, Хейзи, — Илья берёт его целиком в рот, позволяя головке глубоко упереться, и несколько долгих секунд медленно сосёт. Этого хватает, чтобы из Шейна вырвался рваный выдох. Когда Илья отстраняется, с влажным звуком и острым сожалением, Шейн остаётся выгибаться в пустоту, бессильно толкаясь вперёд. Идеально. Илья трижды проверяет дверь спальни: дергает за ручку, не вводя код, и только потом впускает Хейзи.

***

Он не может сосредоточиться ни на чем. Буд это сразу же замечает, но Илья немного отчаянно от него отмахивается. Он щедро разливает алкоголь, по телевизору без звука идет старый хоккейный матч. Дайкстра врубил какую-то ужасную музыку, и у Ильи нет ни силы, ни воли его останавливать. — Рози, — с любопытством говорит Трой, — выглядишь болезненно. — Эм. Нет. Не болею. Русские не болеют.  Блядь. Как Шейн выглядит прямо сейчас? Все так же раскинут на кровати? С животом, перепачканным смазкой? Стонет ли он? Просит? Умоляет? — Мы не… э–э, — он моргает, пытаясь вспомнить начало предложения, и глаза Троя расширяются. Харрис тоже на месте: мельтешит вокруг, делает фотографии и заставляет Хааса нелепо танцевать в углу на камеру. Это все просто… — Я сейчас вернусь, — бросает Илья и разворачивается, не добавив ни слова. Дверь в спальню расположена так, что никто не поймет, куда он идет. Наверняка решат, что в туалет. Но… Шейн весь темно-красный, до самых бедер. Лицом утыкается в плечо. Илья закрывает за собой дверь, прислоняется к ней спиной и просто… просто смотрит. Шейн шумно сглатывает, издает звук, который мог бы быть словом, если бы не шелковая ткань во рту, и Илья чувствует, что должен его коснуться. Хотя бы немного. Черт, часы показывают всего 19:30. Блядь…  Ему кажется, что Шейн пытается произнести его имя, когда он снова берёт его в рот, но сейчас важнее другое — то, как он пульсирует на языке. И то, как голос Шейна поднимается из самой глубины груди, всё ещё стараясь звучать тише. Почти сорванно. Он грубо втягивает одно из яичек в рот, проводит рукой ниже, потирая сухой вход, а затем полностью отстраняется. — Все еще хорошо? — спрашивает Илья. Голос на грани отчаяния. — Ммхм, — выдыхает Шейн слишком высоким тоном. И блядь…  Илья хватает смазку с тумбочки, смачивает пальцы и снова тянется вниз, к дырке, вводя один. Грудь и спина Шейна резко вздымаются, тело чуть отрывается от кровати, и он вскрикивает так громко, что, если бы музыка Дайкстры не грохотала по дому — услышали бы все. — Любимый, — бормочет Илья, наклоняется и втягивает в рот его сосок. — Они услышат, если ты будешь таким громким. Тише. — Мхмм, — снова выдыхает Шейн, и его голос предательски надламывается.

***

— Ты что, отравился? — спрашивает Хейзи. — Уже который раз исчезаешь. — В туалет ходил, — говорит Илья. Жестяная банка в его руке сминается от силы сжатия. — Я очень много пью. — По десять минут писаешь? Илья цокает и кивает. — Да, отравление. Мне очень плохо. — Я думал, русские не болеют? — замечает Трой, разливая голубой коктейль в красный пластиковый стакан.  — Я думаю, это сэндвичи из лагеря. Плохо пошли. Хейзи легко принимает объяснение и кивает.  — Как там Холландер? Рад, что летний лагерь закончился? Илья готов сдохнуть прямо на месте, если Хейз действительно хочет знать.  — Нет, лагерь нам очень нравится. Всегда грустно, когда он заканчивается. К тому же потом ему приходится возвращаться к ужасным «Метрос» и много проигрывать. Хейзи фыркает и качает головой. — До сих пор не верю, что вы друзья. Ну типа… настоящие друзья. Но… — он пожимает плечами. — Я и более странные вещи видал. «О да. Более странные вещи происходят в этом доме. Прямо сейчас. Шейн Холландер, один из лучших игроков чертовой НХЛ, привязан к моей кровати. Его член весь течет. Так много смазки. Я хочу попробовать ее на вкус снова…» Илья кивает и улыбается. — Я сейчас вернусь. — Серьезно, чувак, может, выпьешь имодиум?

***

Почти девять. Шейн плачет. Илья понимал это ещё тогда, когда выходил из комнаты. В груди щемит — красиво и больно одновременно. Еще тогда он спросил: — Все хорошо? И Шейн, временно освобожденный от ткани во рту, всхлипнул: — Да, пожалуйста, Илья. Ты так сильно мне нужен. — Сейчас? Мне разогнать их по домам? Челюсть Шейна дернулась, и он мрачно нахмурился. — Нет. Нет. Черт. Но пока ты тут — п-потрогай меня. Хоть немного. Пожалуйста, пожалуйста… И когда Илья возвращается, он все еще на том же месте. Плачет. Повязка полностью намокла. Илья не тратит время на разговоры — просто целует, облизывает, вжимается в него. Он сжимает его пылающий член в ладони, прикусывает сосок, и Шейн толкается навстречу. Такой отчаянный. — Любимый, — стонет Илья. — Любимый, мне нужно… Шейн лихорадочно кивает, и Илья не знает, понимает ли он, на что соглашается, но он сам уже на пределе. Он встает, стягивает штаны, белье, футболку, почти не осознавая, что в гостиной люди, и оседает на груди Шейна, тяжело устраиваясь у него на животе. — Ох-х, — выдыхает Шейн. Илья наклоняется и вытаскивает ткань из его рта. — Я трахну твою грудь. Кончу на нее и оставлю тебя так, да? И Шейн ненавидит беспорядок — очень сильно, — но иногда… — Да, блядь. Пожалуйста, Илья. Пожалуйста. Я люблю тебя. Пожалуйста… Илья сжимает грудь Шейна — мягкие, податливые мышцы послушно собираются в его ладонях — и стягивает ее вокруг своего члена. Он весь вечер прятался за стойками, зажимал его, как какой-то извращенец, но оно того стоит. Он на грани. Напряжение в животе скручивается в тугой узел, сжимается всё сильнее, пока Шейн стонет под ним. — Выглядишь так греховно, — говорит Илья. — Просто, блядь, создан для этого. Для меня, да? — Мхмм, — кивает Шейн, и Илья начинает сильнее тереться членом о его грудь. Получается немного неловко, слишком жадно и отчаянно, чтобы было по-настоящему хорошо, но Илья кончает на его шею и лицо, продолжает двигаться, пока это не отдается болью. И даже тогда едва может остановиться. Он упирается лбом в изголовье кровати. Обмякший член скользит по следам спермы, растирая их еще сильнее, и Шейн под ним снова плачет. — Я вернусь к гостям, да? Шейн почти рычит и кивает. — Д-даа, — отвечает он глухо сквозь шелк. Илья едва поднимается на подкашивающихся ногах. Но прежде чем уйти, Илья открывает ящик тумбочки и достает силиконовый дилдо Шейна, который хранится здесь в Оттаве. Щедро покрывает его смазкой. Шейн замирает, вероятно прислушиваясь.  За все эти «походы в ванную» Илья уже не раз его раскрывал пальцами, доводил рукой до горячей, пульсирующей чувствительности, поэтому игрушка проскальзывает внутрь без проблем.  Шейн вскрикивает. У Ильи темнеет в глазах, и он чертовски благодарен, что на Шейне повязка, потому что увидь тот его выражение лица сейчас — припоминал бы вечно.

***

Когда Илья выходит из спальни, то в коридоре видит Троя, который выходит из настоящей ванной комнаты. Илья резко захлопывает за собой дверь, чувствуя слабость в коленях, и Трой настороженно осматривает его. — У тебя там что, своя ванная? — Что? Эм, да. Да. Для… эм, — он прочищает горло, стараясь успокоиться. — Да. — Ладно, скажи честно, — из-за угла появляется Хейли. — У тебя там что, собственный секс-раб? «Да. Так и есть. А ты почему спрашиваешь?» — проносится у Ильи в голове. — Эм, что? — Секс-раб? — выдыхает Хаас, застыв в паре шагов от них. Им, блядь, что, всем нужно было пойти в ванную именно сейчас? — Лука, малыш, не грей уши, пока взрослые разговаривают, — говорит Илья. У Хейзи слегка отвисает челюсть, а потом на лице расползается похабная ухмылка. — Розанов, ну ты пес. Илья знает одно: Шейн все слышит. Каждое слово. Сбивает ли это его с настроя? Или наоборот — заводит еще сильнее? Он там, за дверью — горячий, мокрый от пота, на взводе, задыхается от мысли, что они стоят прямо снаружи? — Нет, это просто своя ванная. Имодиум. Сэндвичи… Лагерь… — У тебя там что, Холландер спрятан? Мы сейчас раскроем дело о пропаже? Я уже вижу эти заголовки, — Хейзи поднимает руки, будто держит воображаемый плакат. — «Илья Розанов признан виновным в похищении своего заклятого соперника Шейна Холландера. Снято: от врагов к друзьям и снова к врагам». Мысли у Ильи идут вразнос. Но он может выкрутиться. Нужно только собраться. — Почти, Хейзи, — говорит он, прочищая горло, и качает головой. Сосредоточься. — Все-таки секс-раб, да? Холландер сейчас прямо там, привязан к моей постели. Представляешь, что скажут таблоиды? Вот как мы поддерживаем жаркое соперничество на льду? Хейзи закашливается, смеется и качает головой. — Ты чудила. Хаас уже пунцовый, тянется назад на цыпочках. А вот Трой… Трой уставился на пол в ноги Ильи, будто увидел то, чего не должен был. — Ну что, вечеринка? — посмеивается Илья. — Погнали в бирпонг, дуйте сюда! — кричит Харрис из гостиной, и Илья с готовностью пользуется поводом, чтобы раствориться в игре и сбежать от разговора.

***

Илья оставляет Шейна одного надолго. И чувствует себя ужасно из-за этого, но, если честно, он и так много бегал его проверять — изначально этого не было в их планах. Он пропускает шутки и половину времени ощущает, что буквально весь английский вылетел из его головы. В итоге просто сидит у барной стойки, потягивая отвратительный тропический коктейль, который намешал Харрис, и смотрит, как они играют в бирпонг. И все же хорошо быть с командой. И Шейн спрашивал — уверен ли он, что справится сегодня. Эти вечера важны. Для атмосферы. Для сплоченности, для командного духа. Может, стоило отказаться. Но вместо этого его гложет совсем другое. Шейн так близко. Такой податливый. Готовый угождать, принимать, позволять себе удовольствие — и от этого Илье больше всего на свете хочется просто оказаться вместе с ним где-то не здесь. Вывести отсюда. Это как слышать эхо вместо песни. Как видеть в небе инверсионный след вместо самого самолёта. Призрачное присутствие. Почти — и ничего больше. Когда он в следующий раз заходит в спальню, член Шейна приобретает фиолетовые оттенки. Илья дотянул до десяти с лишним и уже начинал прикидывать, как бы мысленно выпроводить гостей, если они сами не начнут уходить. Его наверняка немного развезло из-за глупого тропического напитка. Шейн же толкается бедрами в матрас, снова и снова, всхлипывая, и Илья замирает в проеме слишком надолго, прежде чем понимает, что просто стоит и смотрит, и захлопывает дверь. Господи. Его Шейн такой смелый. Смелый до безрассудства — так сходить с ума в доме, наполненном людьми, которые знают его только как хоккеиста. Он умудрился вытащить кляп, и теперь шёлк висит на шее, а с каждым тяжелым движением бедер из его рта срывается: — Илья, Илья, Илья… Блядь. Он такой красивый. Такой отчаянный. Такой разрушенный. Такой… Илье физически нужно, чтобы все убрались из его дома. Прямо сейчас. Он так сильно нуждается в Шейне и, может…  Черт, может, он слишком пьян, но… — Шейн… — шепчет он ему в ухо, и по коже бегут мурашки. Пульт под правой рукой светится, и, положив ладонь на матрас, Илья чувствует тепло. — Илья, — выдыхает Шейн, поворачивая голову. Губы приоткрыты, дыхание рваное.  А Илья медленно, пьяно ведет бедрами по кругу, прижимаясь к постели. — Шейн, я хочу тебя трахнуть. Прямо сейчас. Пока они все здесь. Хочешь? — Блядь, — голос Шейна звучит выше обычного. Он кивает. — Блядь, да. Илья тут же раздевается. Команда больше никогда не притронется к сэндвичам из лагеря — и плевать, потому что Шейн — Шейн это… Илья стягивает штаны и заползает между раскинутых ног, надавливая на дилдо, которое почти выскользнуло из него — Шейн так отчаянно терся о постель в поиске трения. Тот дрожит, когда Илья вталкивает игрушку обратно до упора; мышцы вокруг неё судорожно сжимаются. — Тебе нужно быть тихим, любимый. Да? — Да, Розанов. Я знаю. Мистер Секс-Рабовла... Это прозвучало бы куда более раздраженно и угрожающе, если бы не оборвалось на полуслове — Илья одним резким движением вытаскивает игрушку. Из Шейна вырывается такой громкий стон, что Илья роняет дилдо и прижимает ладонь ко рту. Сперма на его лице уже подсохла и осыпается с подбородка маленькими хлопьями. — Тише, moya lyubov, иначе я тебя не трахну. Тебе придется ждать. Илья подцепляет шелк, висящий у него на шее, задумчиво наматывает на пальцы. Шейн запрокидывает голову, открывая горло, умоляя — и Илья не может… Они попробуют это потом. Не сейчас. Не так. Он ослабляет ткань и снова запихивает ее Шейну в рот, завязывая крепче, чтобы тот больше не смог освободиться. — Хорошо? — хрипло спрашивает Илья, протискиваясь между его бёдер и устраиваясь ниже, насколько позволяет их тесное положение между матрасом и телом Шейна. Он выдавливает ещё смазки и наблюдает, как внутри всё судорожно сжимается и разжимается, словно само тянется к нему. — Мммхм, — выдыхает Шейн через ткань, кивая, и Илья толкается внутрь него. Шейн глотает стоны, но Илья все равно держит его ладонь на рту, и из глубины груди вырывается глухой, почти не заглушенный звук. К черту. К черту все. Шейн так отчаянно нуждается в нем, что Илья, полностью внутри него, даже не двигается. Шейн делает все сам — отчаянно трется, скользит вверх и вниз по его бедрам, описывает глубокие круги, вдавливая матрас под ними. — Блядь, Шейн, — шепчет Илья и свободной рукой сжимает его грудь. — Такой чертовски хороший для меня. Там так горячо и влажно. Шейн такой сладкий, такой идеальный, что Илья на секунду забывает, в каких условиях они это делают. И поэтому, когда он уже почти на грани — яйца прижаты к телу Шейна, живот сводит, — резкий стук в дверь спальни выдергивает его из оргазма. — Рози, я Хааса домой везу. Его что-то тошнит, — говорит Буд из-за двери. — Надеюсь, тебе получше, мужик. Звони, если что. Остальные, правда, пока не думают расходиться. Шейн дышит так тяжело, что ноздри раздуваются с каждым вдохом. Илье стоило бы убрать руку с его рта, но Шейн течёт так сильно, он так близко. — Спасибо, Буд, — отвечает Илья. Шейн резко толкается глубже, и сперма брызжет ему на живот — так сильно, что долетает до ладони Ильи. — Блядь! — Эм, Роз? Черт, черт, черт. Шейн выгибается под ним, выжимает из себя всё до капли, и Илья не может — не может... — Все нормально, — кричит Илья слишком громко, и Буд еще раз стучит в дверь. — Ладно, чувак. Увидимся на тренировке. Илья словно выключается. Шейн насаживается на него снова и снова, удовольствие прошивает его от поясницы до кончиков пальцев ног. Он отпускает рот Шейна, чтобы схватить его за бёдра и удержать, когда сам сгибается над ним. — Черт, черт, Шейн… Перед глазами темнеет, и кажется, что он сейчас сломается пополам. Когда Илья снова возвращается в свое тело, то первым делом целует грудь Шейна. Легкие, почти невинные поцелуи к коже. Шейн всхлипывает — громко, мокро, хлюпая носом. Не раздумывая, Илья тянется к телефону на тумбочке и открывает переписку с Хейзи. Русская болезнь — дело редкое. Но существует в природе. Всем нужно уйти. Он слышит, как вечеринка постепенно стихает — шуршание, шаги к двери. Кто-то тихо стучит. — Роз? — зовет Хейзи. — Ты в порядке, мужик? Я думал, ты пошутил насчет сэндвича. — Нет, — отзывается Илья, а губы Шейна дрожат в слабой ухмылке. — Это правда. Илья не знает, когда они все разошлись. И разошлись ли вообще. Может, утром он найдёт Харриса, отрубившегося на кухне, или Хейзи, развалившегося на лужайке. В конце концов, когда дыхание выравнивается и Шейн освобождён от кляпа, Илья может пошевелиться. Он осторожно выходит из него — уже мягкий, полностью выжатый. Шейн морщится, тихо шипит, но затем облегченно выдыхает, когда его бедра снова опускаются на матрас. Илья сначала развязывает ноги. Снова целует ступни — мягко, медленно, хотя теперь кожа влажная от пота. Поднимается по телу поцелуями, касается губами коленей, бедер, задерживается на животе, проводит ладонью по напряженным мышцам, любуется силой под кожей. На Шейна невозможно смотреть спокойно. Ни в каком состоянии. Когда он освобождает его руки, те бессильно падают на постель, и Шейн позволяет снять повязку. Глаза раскрасневшиеся. На линии нижних век блестят слезы. И он все же улыбается. — Такой хороший, Илья, — всхлипывает он. — Ты так хорошо заботишься обо мне. «Правда? — хочет спросить он. — Когда-нибудь ты позволишь мне заботиться о тебе открыто? Позволишь любить тебя при всех, держать рядом, не прятаться? Я бы хотел. Очень-очень сильно». Он целует Шейна — долго, медленно — уверенно проводит пальцами по его затылку, мягко царапает кожу ногтями. — Я весь липкий, — шепчет Шейн, и Илья со смехом утыкается ему в ключицу. — Да. Сейчас включу душ. Он целует его ещё раз и поднимается. Ноги едва держат, но он доходит до ванной. Уже на пороге Шейн тихо вздыхает и шевелится, и Илья оборачивается через плечо. Тяжелый взгляд. Глубокие, красивые карие глаза. И улыбка — даже когда по щеке катится ещё одна слеза. — Я тебя люблю. Илья улыбается в ответ — растерянный, теплый, переполненный чувствами и невозможно счастливый. — Да, moya lyubov. Я тоже тебя люблю.