Издержки расстояния

Майк уехал на три недели к родителям. Оставил Уилла в их общей комнате, в этом маленьком пространстве, которое без него вдруг стало таким огромным и пустым. С первого же дня они начали писать друг другу письма — по-другому никак. Телефонные звонки слишком быстрые, слишком мимолетные, а в письмах можно было задержаться, остановить момент. Они обменивались новостями, злились на это дурацкое расстояние, которое теперь измерялось не километрами, а днями ожидания. Майк писал, что дом совсем не изменился — всё те же обои, тот же скрип половиц на втором этаже, тот же запах маминых пирогов по воскресеньям. Менялись только родители — становились чуть старше, чуть седее, чуть медленнее. Уилл в ответ рассказывал, как опустела их комната, как тихо стало по утрам, как его половина кровати кажется теперь бесконечно холодной. Иногда Уилл вкладывал в конверт свои рисунки. Наброски, которые рождались от скуки и тоски. Майк всегда восхищался — писал, что вешает их у себя над столом, что они пахнут домом, пахнут им. А потом Уилл отправил письмо, в котором не выдержал. Расчувствовался, расписался, позволил себе быть честным до конца. Написал, как сильно скучает. Как ловит себя на том, что разговаривает с пустой подушкой. Как его руки помнят, а тело не хочет забывать. Он отправил это письмо пять дней назад. И пять дней — тишина.

***

Уилл извелся весь. Каждое утро он подходил к двери комнаты, прислушивался к шагам в коридоре — вдруг почтальон? Каждый вечер проверял почтовый ящик по три раза, хотя прекрасно знал, что письма приносят днем. Он придумывал сотни причин: письмо потерялось, Майк заболел, Майк разозлился, Майк передумал. Нервы натянулись до звона в ушах. Он почти не спал, рисовал какие-то мрачные тени, злился на себя за то, что вообще позволил себе так раскрыться. А потом, на пятый день, когда Уилл уже почти потерял надежду и готовился к самому худшему, в дверь постучали. Уилл сидел на кровати и крепко сжимал в руках бумагу. Не просто бумагу — письмо. То самое письмо, которое он так ждал от него. Каждый день, все эти бесконечные пять дней, его мысли кружились вокруг одного и того же вопроса: каким же будет ответ? что будет дальше? куда их это заведет? Эти вопросы впивались в него ночью, не давая уснуть, и преследовали днем, заставляя зависать взглядом в одной точке. Сегодня день обещал быть счастливым — причина всех его залипаний, всех его бессонниц наконец-то была у него в руках. Он чувствовал пальцами фактуру бумаги, слышал ее легкий шорох и боялся даже дышать, чтобы не спугнуть этот момент. В комнате он был один, и долго думать не пришлось — безумие, с которым он желал узнать ответ, жгло изнутри. Резким, почти нетерпеливым движением он разорвал конверт, задев край бумаги дрожащими пальцами. Достал письмо, расправил его на колене и принялся читать, жадно впитывая смысл каждого слова, которое написал ему Майк. С каждым предложением его дыхание сбивалось, а пальцы сжимали лист все сильнее, будто это была не бумага, а часть самого Майка, которую он наконец-то мог удержать. "Привет, мой хороший. Я только что сел писать тебе, и у меня до сих пор не укладывается в голове, что я вообще решился на это. Моя рука дрожит над листом бумаги, и я, наверное, в сотый раз перечитываю то, что уже написал, прежде чем отправить тебе. Честно? Я сам в шоке от того, что пишу тебе такое. Никогда не думал, что смогу быть настолько откровенным с кем-то. Но когда я представляю тебя, когда думаю о том, что между нами происходит... слова просто льются сами. Это письмо — всё, что копилось во мне этими неделями. Все мои мысли, все мои желания. Я даже не знаю, как ты это воспримешь, но надеюсь, что ты поймешь. Что ты почувствуешь то же самое. Просто читай и знай, что каждое слово здесь — правда. Я так хочу войти в тебя — медленно, до самого основания, чувствуя, как ты обхватываешь меня, сжимаешься вокруг так плотно, будто не хочешь отпускать ни на секунду. Хочу ощутить, как твоё тело пульсирует в такт моему дыханию, как твои мышцы дрожат и сжимаются всё сильнее, выбивая из нас обоих это безумие. Хочется двигаться в тебе до тех пор, пока каждый твой выдох не превратится в рваный, хриплый стон, пока ты не начнёшь забывать, как дышать иначе. Я хочу видеть, как твои волосы тяжелеют, намокают у корней, прилипают к вискам, и сжимать их в кулаке — не больно, но властно, оттягивая твою голову назад, открывая твою шею для моих губ. Другой рукой — сжимать твой член, чувствовать, как ты твердеешь ещё сильнее от каждого моего движения, чувствовать, как пульсирует венка, которую я обвожу большим пальцем. Я буду дразнить тебя, замедляться, чтобы потом снова ускориться, контролируя каждый твой вздох, каждую секунду перед тем, как ты потеряешь голову. Я буду целовать твою шею — нежно, едва касаясь губами, чувствуя, как бьется под кожей твой пульс, а потом сжимать зубы, оставляя следы, которые завтра будут жечь тебе напоминанием. Я буду зализывать эти места языком, чувствуя солоноватый вкус твоей кожи, и шептать тебе на ухо все те пошлости, что копились во мне днями и ночами. Те самые влажные фантазии, которые наконец можно не прятать, а воплощать вживую с тобой. Я буду покусывать твою мочку, горячим шёпотом описывая, что сделаю с тобой через минуту, и слушать, как сбивается твоё дыхание, становясь всё чаще. Я поднимусь губами выше — к твоему виску, невесомо, почти благоговейно, и вдруг громко, глубоко простонав тебе в кожу, снова нырну вниз, к твоей шее, втягивая кожу, посасывая, кусая. Я оттяну твои волосы сильнее, придвигая тебя ближе — хотя куда уже ближе? Мы и так сплетены до хруста, до грани. Я хочу слиться с тобой в одно целое — хотя бы на миг, на долю секунды, чтобы понять, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Чтобы почувствовать это кожей, костями. Я хочу, чтобы этой ночью мой мальчик получил всё. Всё, что так жадно выпрашивал у меня в каждом письме, в каждой недосказанной фразе. Чтобы ты краснел подо мной, прятал глаза, отводил взгляд в сторону, а я ловил твоё лицо ладонями и заставлял смотреть на меня. Чтобы ты зажмуривался, когда накатывает слишком сильно, а я шептал: «Открой глаза, смотри на меня. Смотри, как я люблю тебя, Уилл.». Когда ты будешь двигаться сверху, прыгать на мне, впуская в себя так глубоко, как только возможно, мои руки будут наглаживать твои бёдра — до безумия мягкие, тёплые, но такие сильные, напряжённые. Я буду сжимать их, разводить шире, направлять тебя. Твои ноги… Я хочу вылизать тебя всего — от щиколоток до ключиц, покрыть твою кожу своей слюной, сделать тебя влажным, блестящим, моим. Чтобы мой рот высох настолько, что губы начали трескаться, а потом ты, задыхаясь, нашёл способ их увлажнить — и я знаю, какой именно способ ты выберешь. Я хочу взять тебя в рот. Медленно, глядя снизу вверх, чтобы видеть, как закатываются твои глаза, как приоткрываются твои губы в беззвучном крике. Заглатывать тебя до основания, до самых яиц, чувствуя, как в горле становится тесно, как слюна течёт по подбородку, заливая шею. Давиться — и продолжать, удерживая твои бёдра, не позволяя тебе отстраниться ни на миллиметр. Наоборот — придвигать тебя ближе, чтобы ты сам вбивался мне в горло, забыв, что мы не одни во вселенной, забыв о соседях, о стенах, о времени. Чтобы ты стонал в голос — громко, хрипло, отчаянно, и эти стоны заводили меня ещё сильнее, разгоняли кровь до звона в ушах. А потом — твои яйца. Взять в рот, аккуратно, чувствуя их тяжесть на языке, широкими мазками вылизывать, втягивать в себя, пока твои тонкие пальцы сжимают мои волосы до боли, пока ты теряешься в пространстве, забывая, где ты и с кем. Пока ты не начинаешь сам тянуть меня за волосы, направляя туда, где хочешь чувствовать мой рот. И когда ты, дрожа, начнёшь растягивать себя пальцами, я буду смотреть завороженно, наблюдая, как твои пальцы исчезают в тебе. А потом я возьму твои мокрые пальцы в рот, буду посасывать их по одному, не жалея слюны, глядя тебе в глаза — в эти бесконечные глаза, которые вот-вот закатятся от переизбытка чувств. Я буду помогать тебе, пока ты не начнёшь терять сознание прямо здесь, в моих руках, на грани между явью и самым сладким, самым грязным, самым нежным сном. С нетерпением жду встречи, Твой, целиком и полностью, Майк." Уилл сполз с кровати, сжимая в руках листок, и не мог больше пошевелиться. Он дочитал и глаза вновь пробежали по последней строчке, и всё внутри просто остановилось. А потом рухнуло куда-то вниз, в живот, разливаясь тяжелым, тягучим жаром. Листок дрожал в его пальцах. Или это руки дрожали? Он уже не понимал. Он вообще перестал что-либо понимать после третьего абзаца. Щеки горели так, будто он стоял под палящим солнцем. Он чувствовал, как краснеет — шея, уши, даже грудь, наверное. Прикусил губу, пытаясь сбить дыхание, но оно всё равно срывалось, выходило рваными, тихими выдохами, которых он сам стеснялся. Он отвел взгляд в сторону. Потом снова уткнулся в письмо. Перечитал первые строки. Потом те, про шею. Про то, как его будут целовать. Сжимать зубы, оставляя следы... Уилл резко выдохнул и зажмурился, откидывая голову назад. В висках стучало. Между ног стало тесно, тяжело, почти невыносимо, и он даже не пытался это скрывать — не от кого, он же один. Да и бесполезно, после таких слов. Он провел ладонью по лицу, зарылся пальцами в волосы, сжал их — так же, как Майк обещал сжимать его. И вдруг понял, что хочет этого. Хочет до дрожи, до слабости в коленях. Хочет, чтобы Майк сделал с ним всё, что написал. Чтобы эти строчки перестали быть просто чернилами на бумаге. Уилл шумно выдохнул и улыбнулся — растерянно, счастливо, безумно. Спрятал лицо в ладонях и просидел так несколько минут, пытаясь прийти в себя. Потом снова развернул письмо. Положил перед собой на кровать, разгладил дрожащими пальцами и начал читать заново. Медленно. Смакуя каждое слово и представляя, как это будет. И чем дальше он читал, тем тяжелее становилось дыхание, тем ярче горели щеки, и тем сильнее он хотел, чтобы эта ночь наступила как можно скорее. Теперь он знал, что будет считать не дни, а минуты до его приезда.