Четные страницы

30 ноября 1895 года Ноябрь пах углём и мокрым камнем. Мари-Александрин-Анриетта, которую почти все называли домашним прозвищем Колетт, стояла перед зеркалом и застёгивала пуговицы — чёрные, мелкие, неудобные продрогшим пальцам в такое утро. В апреле здесь угасла Надин, Надежда Ивановна Нарышкина, maman, тихо, после долгих четырёх лет болезни. Семь месяцев — и снова чёрное платье. Papá умер в Марли три дня назад, а её не было рядом. За стеной возился Серж-Наполеон — шорох, стук, тишина, снова шорох, как будто он раскладывал и собирал что-то, не понимая зачем. Девять лет. Он знал только, что чёрное — это серьёзно. Потом раздался голос Александра-Огюста — тихий, почти шёпотом — и Серж затих. Четырнадцать лет. Он понимал. Последнюю пуговицу она никак не могла поймать пальцами. Остановилась, подождала немного, застегнула. В зеркале — копия maman — женщина тридцати пяти лет, с тронутыми первой сединой рыжими волосами и серыми глазами, полными слёз. Мы так и не помирились. В соседней комнате Александр-Огюст сказал негромко: — Идём, Серж, maman ждёт. Теперь maman — это только я… Всё ещё не привыкла. Она надела перчатки. Пора. Карета тронулась. Серж-Наполеон сразу прилип к окну, наблюдая за улицей с тем деловитым вниманием, с которым дети изучают всё подряд. Александр-Огюст сидел прямо, руки на коленях, и смотрел перед собой — уже не мальчик, ещё не мужчина, но уже с очень знакомой Колетт осанкой. Фехтование. Два года как он занимался фехтованием. Говорили, что подает большие надежды. Она видела, как это его изменило — не только мышцы, но что-то внутри, какое-то спокойное знание собственного тела. Он двигался не так как она или Серж. Дед и Papa двигались так же. Лето 1866 года Дед фехтовал с драконом. Колетт подпрыгивала на ступеньках и болела за рыцаря. Изо всех сил, в полный голос, не думая ни о каких приличиях. Дракон был огромный, розовый, летающий — нападал со всех сторон сразу, и снизу, и сверху, и сбоку — а дед наступал, кружил, делал выпады, трость свистела в воздухе, как настоящий клинок, и в какой-то момент девочка совершенно забыла, что на самом деле никакого дракона нет. Конечно, он был. Розовый и страшный — это, кстати, хуже, чем просто страшный, потому что не знаешь,чего ожидать от розового. Шестилетней взрослой барышне, хотелось одновременно спрятаться за перила и выбежать на помощь рыцарю, и она не делала ни того ни другого — только подпрыгивала и кричала, и это было единственно правильным решением. Змей бился отчаянно. Но дед не давал ему ни секунды — теснил, к розовым кустам, к самой ограде; трость мелькала так быстро, что виден был только след в воздухе, и наконец нанёс финальный удар такой силы, что дракон рухнул с ужасающим воплем, к которому Колетт немедленно и радостно присоединилась. Дед выпрямился. Запыхавшийся темнокожий великан. Поклонился невидимой публике. Обернулся к Колетт. — Жаль, принцесса, что ты не видела меня молодым, я был как все трое вместе взятые, — сказал он с искренним сожалением. Она не знала тогда, кто такие “трое”. Но по тому, как он это сказал, поняла: очень хорошие люди. Лучшие. Потом подошёл, сам не меньше дракона, наклонился к ней — она почувствовала запах трубки и одеколона — и с силой дунул ей в рыжие волосы, немедленно разметавшиеся во все стороны. Она завизжала. Он захохотал. Подхватил её легко, как будто она ничего не весила, поднял высоко и посадил себе на шею — и вдруг надул щёки, растопырил руки и медленно, величественно двинулся по саду. Гигантский живой воздушный шар, плывущий над всем Парижем. — Уиии, — весело затянул он. — Уиии! — поддержала она. Они плыли над садом, над крышами, над Сеной, над всей Францией. Она держалась за его чёрные с седыми прядями кудри, а он двигался плавно и торжественно, изредка покачиваясь на ветру. И смех поднимался в ней откуда-то снизу, неудержимый, и выплёскивался раньше, чем она успевала его остановить. 30 ноября 1895 года Карета качнулась на булыжнике. Колетт посмотрела на Александра-Огюста — он сидел прямо, смотрел в окно. Не плакал. Не собирался. Дед бы плакал. Дед не стеснялся — ни слёз, ни смеха, ни дракона в розовых кустах. Александр-Огюст был другой. Суровый, собранный, с такой же осанкой как у отца. Papá тоже не плакал на похоронах. Она тогда думала — как он может? Потом поняла, что это просто другая порода. Серж прижался к ней плечом и она накрыла его руку своей. Сентябрь 1867 года Она застала деда плачущим за рабочим столом. Не тихо — по-настоящему, с мокрым лицом и скомканным платком в кулаке. Огромные плечи вздрагивали. Она остановилась в дверях, не зная, мешать ли ему. — Заходи, — сказал он, не оборачиваясь. Она зашла и забралась к нему на колени. Он не возражал. Они помолчали. — Что случилось? — спросила она наконец. — Портос умер. Она подумала. Портоса она знала — дед читал ей «Три мушкетёра» вслух, изображая каждого персонажа в лицах, Портоса особенно охотно. — Но ты же сам это написал, — сказала она осторожно. Книга вышла в газетах за десять лет до ее рождения. — Да. — Он помолчал. — Но он погиб. Я не могу вернуть. И добавил загадочное: — Время там — не так… Она не нашлась, что ответить. Сидела и смотрела на страницы, покрытые его крупным ровным почерком. Где-то в этих словах только что умер так похожий на ее дедушку огромный добродушный человек Колетт заплакала. Это было новое понимание: те, кого создаёшь — настоящие. Их можно потерять. 30 ноября 1895 года Карета снова качнулась. Колетт вынырнула из своих мыслей, посмотрела на сыновей. Александр-Огюст — прямой, собранный, так похож, но нет, не унаследует. Ему это не нужно и не интересно, он уже выбрал своё — клинок, движение, точность. А вот Серж… Серж сидел тихо и смотрел в окно с таким выражением, как будто за парижскими крышами видел что-то, чего не видели остальные. Задумчивый, тихий, немного отрешенный от мира — она знала это выражение. Видела его в зеркале. Может быть. Октябрь 1866 года, особняк Монте-Кристо Она забежала к papá в кабинет без стука — ей было почти шесть, она ещё позволяла себе такое — и остановилась в дверях. Он сидел за столом и писал. Но что-то было не так. Глаза его были открыты, однако смотрели не на страницу и не на неё — куда-то сквозь стену, сквозь дом, сквозь весь Париж. От них тянулся едва различимый мерцающий зеленью дым — тонкий, витиеватый, уходящий к рукописи. На губах блуждала улыбка, которой она никогда раньше не видела. Чужая улыбка. Не его. Она попятилась. Потом закричала — он не отреагировал — развернулась и побежала. В саду она налетела прямо на деда — он как раз шёл к дому, трость под мышкой, шляпа набекрень. Поймал её, не дав упасть, почувствовал, что она дрожит, и присел перед ней. — Что случилось? Она объяснила — рыдая, сбивчиво, путаясь — про дым, про улыбку, про глаза. Дед помолчал. Потом сказал: — Он сейчас внутри. — Где? — В Тексте. — Он встал и взял её за руку. — Пойдём. Я тебе кое-что покажу. Это не страшно. Это наша природа. Колетт вытерла нос рукавом. Дед сделал вид, что не заметил. Они зашли в кабинет, и дед подвёл её к своему столу и положил её ладонь на страницу. Бумага была тёплой — не как от солнца, а будто живая. Потом она почувствовала что-то странное, не снаружи, а изнутри. Как будто что-то тихо отворялось где-то за глазами. Она моргнула и увидела в расплывшемся мире, что от её глаз тоже тянется дым. Такой же, как у papá в кабинете — тонкий, мерцающий. Он тянулся к странице и уходил в неё. Она испугалась, моргнула снова, и дым исчез. Колетт посмотрела на деда. Он смотрел на неё. Испытующе, внимательно — и потом его губы медленно растянулись в улыбку, облегчённую и тёплую, как будто он ждал этого давно и наконец дождался. — Вот и хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо. И из его глаз тоже медленно потянулся к рукописи зеленоватый дым. Запахи пришли первыми. Так бывает всегда: сначала запахи — они честнее всего остального и не умеют притворяться. Лошади. Пыль. Тёплый камень, хотя за окном стоял осенний парижский вечер, и каштаны давно облетели. А тут стоял апрель: и хоть воздух ещё был свеж, солнце уже взялось за дело, и от брусчатки тянуло теплом. Стены тоже изменились. Широкий двор. Высокие серые стены, конюшня слева — слышно по запаху и по звукам. Множество людей со шпагами. Апрель 1625, Париж, улица Старой Голубятни, особняк де Тревиля — Тихо, — сказал дед. — Смотри. Из дверей особняка вылетел молодой человек. Нескладный. Не некрасивый, а будто части его тела ещё не успели договориться между собой насчёт пропорций. Осанка была безупречной. Такая, как бывает только у военных или у тех, кто очень хочет ими казаться. Она показалась Колетт смутно знакомой. Горящие глаза. Подбородок, поднятый выше, чем требовала ситуация. Провинция в каждой чёрточке и совершенное, счастливое неведение об этом. Он что-то крикнул вслед кому-то невидимому и бросился через двор — и на бегу налетел на высокого темноволосого мужчину, который шёл ему навстречу. Мужчина побледнел и схватился за плечо. — Кто это? — прошептала она. — Атос, — сказал дед тихо, и в голосе его была нежность и вина одновременно. Молодой человек уже бежал дальше — опять столкновение. На этот раз с огромным пышно одетым господином. Молодой человек запутался в его плаще и сорвал его, открыв перевязь, явно не настолько золотую, какой господин хотел, чтоб та казалась. Гигант взревел. — Портос. И снова — третий, Арамис, платок, вспыхнувшая ссора. Три дуэли за один день. Колетт смотрела и не дышала. — Дедушка, — прошептала она наконец. — Они все похожи на тебя. Он помолчал. — Да. Наверное, — и кивнул на молодого человека, — А этот забияка — на твоего papá. Она посмотрела. Горящие глаза, прямая спина, упрямый подбородок. Papá в двадцать лет — таким она его никогда не видела, но теперь узнала. Октябрь 1866 года, особняк Монте-Кристо Дед потянул её за руку, и они вышли обратно. В его кабинет, пахнущий чернилами, бумагой, табаком и одеколоном. Она сидела напротив него в большом кресле — ноги не доставали до пола — и смотрела, как он набивает трубку. Медленно, обстоятельно, как человек, который собирается сказать что-то важное и не торопится. За окном Париж шумел и мок. — Мари-Александрин-Анриетта Дюма, Писательница, ты не испугалась? — торжественно спросил Александр Дюма-отец наконец. — Нет, — сказала она. Потом подумала. — Немного. Он кивнул, как будто это был правильный ответ. — Дедушка, — сказала она, — как это работает? Он помолчал, раскуривая трубку. — Когда пишешь по-настоящему — не просто слова, а по-настоящему, — они открывают дверь. Дым, который ты видела у себя и у papá — это ты сама идёшь вперёд. Твоя суть, твоя душа. Она прокладывает путь. — А можно не вернуться? — Всегда можно вернуться, — он помолчал. — Если помнишь, что ты автор. Если забываешь, начинаешь думать, что ты персонаж, можно заблудиться. — Ты забывал? — Один раз. С Эдмоном... — он помолчал, — Дантесом.. графом Монте-Кристо — Месть... Она как огонь. Поглощает всё. Остаётся только пламя, и в этом её соблазн. Когда она рядом, не нужно ничего решать, можно просто гореть. И я… я чуть не… Я зашёл слишком далеко и перестал выходить, — он смотрел на трубку. — Это длилось долго. Огюст заметил раньше, чем я сам. — Маке? — Маке. Однажды вечером он там принёс бутылку, сел напротив и говорит: "Александр. Посмотри на меня". Я посмотрел. Он говорит: “Ты на самом деле в Париже. Сейчас октябрь. Я — Огюст.” — дед усмехнулся, — Я чуть не обиделся. Думал, издевается. А потом понял, что три секунды пытался сообразить, кто такой Огюст. Она не знала, что сказать. Потом спросила: — Papá тоже так? — Да, — дед выпустил колечко дыма. — Он всегда повторяет, что это опасно. Текст может не отпустить… И он прав. Но мы… мы не можем не Писать. За окном застучал дождь. — Поэтому, — сказал дед и посмотрел на неё очень серьёзно, — вот договор: будем писать вместе. Ты нечётные страницы, я — чётные. Чтобы всегда был кто-то, кто вернёт обратно. Она посмотрела на него так же серьёзно. — Договорились. Он протянул ей руку — огромную, тёплую. Она вложила в неё свою. 30 ноября 1895 года Карета замедлилась — где-то впереди затор, лошади стояли. Серж заворочался у неё на плече, не просыпаясь. С papá они ходили в тексты редко. Он не предлагал сам — она просила, и он соглашался, но без дедовского азарта, без «уиии», без улыбки человека, который ведёт тебя в любимое место. Он вёл её туда как врач, который показывает больному его болезнь. Чтобы знала. Чтобы понимала. Зима 1868 года Они стояли в тени и смотрели на Маргариту Готье, которая кашляла в платок, пока Арман сидел возле с неё с таким лицом, что у Колетт сжималось что-то в груди, — papá молчал всю сцену, и молчание было тяжёлым, говорящим. Ей было всего семь лет. Она не могла ещё назвать словами то, что чувствовала, но чувствовала точно — что papá водит её туда не просто так. Что там, в этих Текстах про брошенных и незаконных, есть что-то про неё саму. Про них обоих. Утром она достала тетрадь и начала писать сама. Сказку. Про девочку, которая живёт в лесу и дружит с лисой. Никаких незаконных детей, никаких брошенных женщин, никакой несправедливости — просто лес, просто лиса, просто утро и грибы после дождя. Она писала два дня. На третий почувствовала, как что-то размыкается за глазами — то самое, знакомое. Дым потянулся от страницы. Она положила ладонь на тетрадь. Лес был настоящим. Пах мхом и сыростью, солнце пробивалось сквозь кроны длинными полосами, где-то далеко куковала кукушка. Колетт стояла на тропинке и смотрела вокруг — и чувствовала что-то такое, чего никогда не чувствовала в текстах papa. Здесь было хорошо. Здесь было «её». Она рассказала деду. Он выслушал, и лицо его сделалось таким, каким бывало после победы над драконом — довольным и немного торжественным. — Береги этот лес, Колетт, — сказал он. Papá , когда она рассказала ему, молчал долго. Потом сказал: — Сказки — это хорошо, — и добавил тише: — Только не привыкай слишком. Она не поняла тогда, что он имел в виду. 30 ноября 1895 года, кладбище Монмартр Карета остановилась. Кучер что-то крикнул. Они приехали. Мальчики выбежали, умаялись сидеть смирно. Колетт медлила. Смотрела в окно на ворота кладбища и думала о других похоронах. 6 декабря 1870 года Ей сказали утром. Она не поверила. Дедушка не может умереть! На похоронах papá стоял прямо, опираясь на знакомую трость, не плакал. Она смотрела на него и думала — как он может? Это же его отец. Позже сообразила, он просто другой, оплакивать своих персонажей, а живых людей хоронит молча. Когда они вернулись с похорон в дом под Дьепом, она первым делом побежала к шкафу. Искала. Нашла «Три мушкетёра» — том тяжёлый, зачитанный, со следами пальцев деда на обложке. Открыла. Положила ладонь на страницу — так, как он учил, как они делали вместе. Подождала. Ничего. Бумага была холодной. Просто бумага — буквы, чернила, запах старой книги. Никакого дыма, никакого тепла, никакого двора де Тревиля. Она попробовала ещё раз. И ещё. Закрыла книгу и открыла снова — с другой страницы, с середины, с конца. Мёртво. Нужна была рукопись. Его рукой написанные страницы, где ещё оставалось что-то от него. Но рукописи были в Париже, в его кабинете, далеко. А она стояла здесь, с холодной книгой в руках, и дед не приходил. Ночью она лежала и не спала. За окном шёл снег. Она думала о том, как дед говорил — жаль, что ты не видела меня молодым, я был как все трое вместе взятые. Говорил с таким искренним сожалением, как будто это была настоящая потеря — что она не застала его со шпагой в руке, двадцатилетним, неудержимым. Она смотрела в потолок. Ты обещал всегда писать чётные страницы, — подумала она. — Я напишу тебя. Молодым. Таким, каким ты был. Ты ещё сразишься с огнедышащим драконом — и я буду сражаться рядом! За окном падал снег. Она ещё не умела этого — писать огромный живой мир. Ей было всего девять лет. Но она научится. 30 ноября 1895 года, кладбище Монмартр Александр-Огюст открыл ей дверцу кареты, молча подал ей руку — она оперлась, не нужно было, но приняла. Они пошли к воротам кладбища. Она смотрела на брусчатку под ногами. 1867 год Колетт зашла в комнату — и остановилась. Maman сидела у окна с младенцем на руках. Мари-Ольга-Жанна. Жанин. Три месяца. Розовая, круглая, спящая. Надин смотрела на неё с таким выражением тихого счастья, которого Колетт у матери никогда не видела. Настоящего, осторожного, почти испуганного, счастья, какое бывает у тех, кто ещё не поверил в него до конца. — Maman, — сказала Колетт. Мать подняла глаза — рассеянно, как человек, которого вырвали из глубокого сна. — Подожди, Колетт. Она подождала. Постояла у двери. Потом ушла. Потом перестала ждать совсем. Ольга Нарышкина — сестра по матери, старшая, из первого брака, появлялась редко. Высокая, холодная, безупречная, с той особенной петербургской выправкой, которая говорила о породе без единого слова. Maman когда-то прятала её от отца, спала с ней в одной комнате, боялась потерять. Колетт она почти не замечала. Смотрела сквозь — вежливо, равнодушно, как смотрят на чужих детей в чужом доме. Жанин росла — хорошенькая, беспроблемная, смеялась как мать. Papá говорил ей что-то смешное, она хохотала, запрокидывая голову. Колетт стояла в дверях и смотрела. Две сестры. Обе чужие. Одна слишком взрослая, другая слишком любимая. И обе Ольги. Она — посередине. Нигде. — Интересно, — подумала она, — что значит имя Ольга? Светлая. Год назад на день рождения Papa подарил ей книгу «Антропонимика: история и происхождение имён». — Хороший Писатель очень внимательно подбирает имена, — сказал он. Она запомнила. 1875 год Ей было четырнадцать. Она написала текст — не сказку про лес, а настоящий, с людьми, с болью, с тем тёмным и сложным, что она к тому времени уже умела. Писала всю ночь, не отрываясь, пока дым не потянулся от страниц сам собой. Вошла. Пробыла там до рассвета. Утром вышла. Посидела. Подумала: — Вот. Я умею. 30 ноября 1895 года, кладбище Монмартр Они шли по кладбищенской аллее. Вокруг — люди в чёрном, литераторы, академики… Лица знакомые, полузнакомые, совсем незнакомые. Все они знали papá лучше, чем она знала его в последние восемь лет. 1878 год Первый салон — ей семнадцать, новое платье, сердце стучит. Papá ведёт её под руку, как будто она уже взрослая, как будто так и надо. Останавливается у группы мужчин — она не помнит, кем они были, помнит только, как он сказал, чуть повернувшись: — Моя дочь. Просто два слова. Она повторяла их потом, засыпая. После, в карете, он объяснял ей акварель — он почётный член Общества акварелистов, разбирается не хуже иных художников. Движение кисти, прозрачность слоя, как вода размывает границы цвета, как именно в этой размытости и живёт настоящее. Она слушала и держалась за его руку и думала — он мог бы быть художником. Он был бы хорошим художником. На одном из вечеров она впервые увидела Пьера-Огюста Ренуара. Он стоял у окна, и рядом с ним была женщина — совсем девочка, ее возраста, простая, круглолицая, с тёплым смеющимся лицом. Алин. Ренуар что-то говорил ей тихо, и она смотрела на него так, как будто всё остальное в комнате просто не существовало. Он смотрел на неё так же. Колетт отвернулась. Но этот взгляд запомнила на всю жизнь. Maman была где-то в другом конце зала — красивая, далёкая, с той тихой грустью, которая к тому времени уже почти не покидала её лицо. Колетт её жалела. Но она была на стороне papá — он рядом, он её выбрал, он говорит моя дочь. Maman осталась где-то далеко. Так бывало всегда. Мопассан сказал ей что-то про глаза — она не запомнила, что именно, запомнила только, что покраснела. Papá стоял рядом и был доволен. Потом Мадлен Лёме́р — маленькая, стремительная, с вечно испачканными пальцами — поймала её за руку и сказала, что хочет написать её портрет. Колетт посмотрела на papá. Тот улыбнулся и кивнул. Она сидела неподвижно, пока Мадлен работала, и смотрела прямо перед собой. Думала о том, что художники смотрят на людей иначе — не как все. Они ищут что-то под поверхностью. Что-то, что человек сам в себе не видит. Интересно, что она нашла? 30 ноября 1895 года, кладбище Монмартр Впереди показался гроб. Колетт остановилась на секунду — просто остановилась, посреди аллеи, среди людей в чёрном — и Александр-Огюст, очень по-взрослому, тихо взял её под руку. 13 апреля 1887 года Генриетта Эскалье смеялась слишком громко. Это было первое, что Колетт почувствовала — не увидела, не подумала, а именно почувствовала, физически, как что-то сжалось под рёбрами. Они сидели за ужином — papá, Генриетта, она, maman, Жанин — и Генриетта смеялась над чем-то, что сказал papá. Смех резал уши, совершенно не вязался с их атмосферой, с их семьей. Колетт посмотрела на мать. Побелевшие пальцы Надин сжимали бокал. Больше она не смотрела. Что-то кончилось прямо сейчас, за этим ужином. Колетт это знала. Ночью она слышала, как maman плачет за стеной. Встала. Подошла к двери. Остановилась — рука на ручке — и не вошла. Стояла и слушала. И впервые поняла — всё это время, все эти годы, она была на стороне papá. Говорила себе, что maman далёкая, что maman не замечает её, а он рядом, он говорит: «моя дочь». И это значило — что все эти годы она была против maman. Не нарочно. Просто так вышло. Она убрала руку от двери и вернулась в постель. Жанин сказала ей на следующий день — легко, как будто это было очевидно: — Papá счастлив. Разве это не главное? Колетт промолчала. Посмотрела на сестру — хорошенькую, беспроблемную, совершенно искреннюю — и поняла, что они никогда не говорили на одном языке. Никогда не будут. Ссора случилась через несколько недель. Она не помнила, с чего началось — с какой-то мелочи, с какого-то слова. Но потом она уже говорила про maman, про справедливость, про его же собственные тексты — он сам писал про брошенных женщин, он сам считал это несправедливостью, он посвятил этому всю жизнь — и как же так, как же именно он… Papá вспыхнул. Это было семейное — дед тоже вспыхивал, мгновенно, без предупреждения, как порох. Papá унаследовал это, хотя всю жизнь делал вид, что нет. Он посмотрел на неё — и сказал, что она ему не дочь. Тишина. Он не верил в это. Она знала, что не верил. Он сказал это, как говорят в ярости — не думая, не выбирая — и тут же, наверное, пожалел. Но слово было сказано. Оно висело между ними, и убрать его было некуда. Он встал и ушёл. Закрыл дверь тихо, аккуратно — и это было хуже, чем если бы яростно захлопнул. Грохнувшая дверь — это гнев. Тихо затворенная — конец разговора. Она так и не послала ему письмо. Писала несколько раз. Но не отправила ни одного. Не знала, как исправить то, что он произнёс. Как будто он вычеркнул её из Текста — и она, Писательница, не могла найти слов. 30 ноября 1895 года, кладбище Монмартр Они дошли до места. Гроб стоял на помосте, вокруг — венки, свечи, люди в чёрном. Серж крепче сжал её руку. Александр-Огюст стоял прямо, чуть позади. Колетт смотрела на лицо papá. Он был похож на себя. Или нет — она уже не была уверена. Восемь лет — это много. Его лицо было другим. Старше. Спокойнее. Чужим. Страшным. Как тогда, когда она застала его в Тексте. Жанин стояла по другую сторону гроба и тихо плакала, аккуратно поднося платок к глазам. Они с сестрой не смотрели друг на друга. Рядом с Жанин стоял её муж, держал её под руку. Всё было, как полагается. Священник говорил что-то. Колетт слышала слова, но не улавливала их смысл. Потом — рука на её руке. Тёплая, без перчатки, несмотря на ноябрь. Она подняла глаза. Алин. Простая, круглолицая, чуть постаревшая: у глаз — морщинки, которых раньше не было, новая тяжесть в плечах. Рядом стоял Ренуар — смотрел на Колетт внимательно, с тем выражением, с которым смотрят художники, когда ищут что-то под поверхностью. Потом сказал тихо, почти себе: — Анриетта, — и обнял ее за плечи. Не Колетт. Он всегда звал её только так — с первого раза, с первой встречи в салоне двадцать лет назад, как будто её третье имя было для него очевидным и единственно правильным. Она никогда не просила его объяснить, почему. Алин ничего не говорила. Просто сжимала её ладонь. Колетт смотрела на Алин — на её простое круглое лицо, на Ренуара рядом — и думала о том, что у Алин не было отца. Ушёл, когда ей не было двух лет. И тем не менее у нее теперь есть всё: дом, дети, человек, который видит. Который называет правильным именем. Вот так! Должно быть так! Так она написала бы идеальную семью, если бы писала роман… Написала? Священник замолчал. Церемония кончилась. Вокруг зашевелились, задвигались. Серж потянул её за руку — она не сразу поняла, что он что-то говорит. — Maman. Maman, холодно. Она посмотрела на него. Девять лет, нос покраснел от холода, смотрит на неё снизу вверх с тем терпеливым ожиданием, с которым дети ждут, когда взрослые вернутся из своих мыслей. — Да, — сказала она. — Идём. 30 ноября 1895 года, особняк Монте-Кристо Дома она уложила детей. Серж уснул быстро — она только присела рядом, провела рукой по волосам, и он уже дышал ровно. Детское горе глубокое, но короткое. Оно наваливается всей тяжестью, а потом уходит во сне. Александр-Огюст не спал. Она слышала — тишина за его дверью была не спящей, а живой, напряжённой. Она остановилась в коридоре, положила руку на дверь — и не вошла. Ему четырнадцать. Возраст, когда не стоит заходить, если тебя не звали. Она это знала по себе. Постояла минуту. Ушла. Особняк был холодным. С апреля — с тех пор, как здесь умерла maman — он стал другим. Не страшным, не пустым, просто другим. Как будто что-то ушло из стен вместе с ней и не вернулось. Колетт прошла по комнатам — гостиная, столовая, коридор — не зажигая лишнего света. Остановилась у окна. За стеклом Париж жил своей ночной жизнью — огни, силуэты, далёкий стук копыт. Она думала об Алин. Тёплая рука без перчатки. Трое детей, дом, Ренуар рядом, который всё видит, всё понимает, готов ради нее на всё. Колетт всё больше хотелось написать такую семью — тёплую, живую, настоящую, свою. Взять имена Ренуара и Алин как формулу счастья, наполнить своим содержанием. Чтобы получилась её семья, та, что у нее когда-то почти была. Но постепенно растворилась в ужасной реальности. Она уже чувствовала — текст манит. Пальцы кололо. Дед и papá предупреждал — у хорошего писателя текст начинает жить против воли. Она тогда не верила. Теперь знала — это правда, и с этим ничего не поделаешь. Но мы… не можем не писать Она прошла в кабинет. Машинка стояла на столе — она перевезла её сюда весной, после похорон maman. Села. Не в папино кресло — в своё. Думала о деде. Чёрные кудри, смех на весь сад, фехтование, Гасконь. — Я — огромный воздушный шар! — Летиииим! Уиииии! — Ты нечётные страницы, девочка, я — чётные. Теперь он не напишет своих. Значит, она напишет за него. — Я напишу тебя молодым. Я обещала. Я помню. А ты обещал быть на другой стороне листа. Всегда. Verso. Оборотная сторона. Я сделаю тебя братом, а не дедом. Глупо же, если получится, что такой молодой человек будет старше меня на 50 лет. Нужно придумать фамилию. Они все Александры — прадед, дед, отец, она сама Александрина, её сын Александр-Огюст… Огюст, кстати, в честь Ренуара… Пусть будет семья Александров. Та, которой они должны были быть. Которой не смогли стать. la famille des Alexandre. des Sandre Дессандр. Ренуар, Алин, Версо,… Нечестно будет не написать сестёр. Но раз они и так делят имя… Пусть будет одна. Старшая и суровая, как Ольга. Любимая, как Мари-Ольга-Жанна Жаннет. Светлая. Клеа… И, конечно, она. На этот раз — младшая, самая любимая. Ренуар сегодня назвал ее Анриетта — и она на секунду стала собой. Не Колетт, как звали все, не Мария, не Александрина. Анриетта. Третье имя, которым почти никто её не звал. Кроме художника. Он так видел. Всегда. Она положила руки на клавиши. Алисия. Благородная. То же значение. Потому что papá однажды сказал, что нужно внимательно выбирать имена. Если кто-то прочитает текст, он не поймёт, о ком это. Но тем, кто умеет Читать, имена подскажут… Papá… Он сказал, что она ему не дочь. Он сам не верил в это, но слово прозвучало. А кто знает силу слова, как не Писатели? Она исправит всё: напишет новую, счастливую историю семьи Дюма, семьи Александров, семьи Дессандр, которую она сейчас создаст из ничего, из чернил, памяти и любви. — Я сделаю нас Художниками, papá, в честь Пьера-Огюста и твоих акварелей. Дам нашу способность создавать миры… Текст уже тянул неодолимо. Зеленоватый дым поднимался от пальцев. Лился из глаз. Ее пальцы коснулись клавиш печатной машинки, будто рояля. — А может, Музыкантами? 27.02.2026. Дополнительные материалы: Портрет Мари-Александрин-Анриетты Дюма, «Колетт», работы Мадлен Лемер: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/9c/Madeleine_Lemaire_Colette_Dumas.JPG/960px-Madeleine_Lemaire_Colette_Dumas.JPG Cписок персонажей в порядке появления (все реальные): Колетт Дюма (Мари-Александрин-Анриетта Дюма, 20 ноября 1860 — 17 ноября 1907) — старшая дочь Александра Дюма-сына и Надежды Нарышкиной Наде́жда Ива́новна Нары́шкина (урождённая баронесса Кнорринг; во Франции известна под именем Надин Дюма, 1 декабря 1825— 14 апреля 1895) — светская «львица», возлюбленная А. В. Сухово-Кобылина и супруга Александра Дюма-сына. Дюма писал о ней Жорж Санд: «Больше всего я люблю в ней то, что она целиком и полностью женщина, от кончиков ногтей до глубины души… Это существо физически очень обольстительное — она пленяет меня изяществом линий и совершенством форм. Всё нравится мне в ней: её душистая кожа, тигриные когти, длинные рыжеватые волосы и глаза цвета морской волны…» Александр Дюма-сын (27 июля 1824 — 27 ноября 1895) Писатель, автор романа "Дама с Камелиями" и множества других. Серж Наполеон Липпман (1886—1975) Младший сын Мориса Липпманна и Марии-Александрин-Анриетты Дюма. Александр Огюст Липпманн (11 июня 1881 — 23 февраля 1960)  Французский спортсмен, фехтовальщик-шпажист, неоднократный призёр и чемпион Олимпийских игр. Золотая медаль в командом зачете и серебряная в личном первенстве в 1908 в Лондоне. Бронзовая медаль в командом зачете и серебряная в личном первенстве в 1920 в Антверпене. Золотая медаль в командном зачете в 1924 в Париже. Александр Дюма-отец (24 июля 1802 — 5 декабря 1870) Писатель, автор романа "Три мушкетера" и множества других. От отца, генерала Тома-Александр Дюма по прозвищу "Черный Дьявол", сына чернокожей рабыни с Гаити и французского дворянина, унаследовал африканские черты лица и крупное телосложение, выделяясь на фоне современников ростом и физической силой. Огю́ст Маке́ (13 сентября 1813 — 8 января 1888) — французский романист и драматург, известный своим сотрудничеством с Александром Дюма-отцом. Мари-Ольга-Жанна Дюма, «Жанин» (1867—1943) Младшая дочь Александра Дюма-сына и Надин Дюма Ольга Александровна Нарышкина (1847—1927) Дочь Надин Дюма от первого брака с с А. Г. Нарышкиным А. Моруа писал: «… едва достигнув совершеннолетия, обвенчалась с неким охотником за приданым, расточительным и развращённым. От этого злосчастного брака родились две девочки, а отец семейства понемногу проматывал наследство Нарышкина» Пьер Огю́ст Ренуа́р (25 февраля 1841— 3 декабря 1919)  Французский живописец, рисовальщик и скульптор, один из основных представителей импрессионизма в изобразительном искусстве Алина Шариго (23 мая 1859 — 27 июня 1915)  Жена Пьера-Огюста Ренуара. Ги де Мопасса́н (Анри́-Рене́-Альбе́р-Ги де Мопасса́н; 5 августа 1850 — 6 июля 1893)  Крупнейший французский новеллист, поэт, мастер рассказа с неожиданной концовкой Мадле́н Лёме́р (1845 — 8 апреля 1928, Париж) — французская художница, специализировавшаяся в изображении цветов и жанровой живописи. Во время Прекрасной эпохи была названа императрицей роз. У неё была история любви с Александром Дюма сыном, который сказал: «После Бога именно она создала больше всех роз» Генриетта Эскалье (1864—1934) Вторая жена Александра Дюма-сына (26.06.1895), с которой он поддерживал связь с 13 апреля 1887 года Из не вошедших: Луиза Вебер (1851—1930-е) Дочь Надин Дюма от связи с А. В. Сухово-Кобылиным во время брака с Нарышкиным. В детстве жила в семье Нарышкиной и Дюма на правах «воспитанницы». Названа Луизой в честь другой любовницы Кобылина Луизы Симон. Вероятно по возрасту общалась с Клеа Ольгой