Матери и дети

— Если у тебя только вот такие темы находятся, я не хочу разговаривать. — Потому что на тебя уже смотреть невозможно без слёз. Рената цокнула и мотнула головой. Взяла кружку с чаем, ушла к себе в комнату. Приехала к маме в Москву и вместо вежливой беседы и нежности получила это. Нет, в начале были и беседы, и нежность, и всё-всё. Но потом это неизбежно упиралось в бесконечное оценивание и непременное высказывание, потому что маме всегда позволялось. А Рената просто слушала и делала по-своему — всегда. Её главный закаливатель характера с детства. День рождения, мама сказала, они проведут вдвоём. А на следующий день она уже отпразднует со своими знакомыми — «кто ещё выжил». Ели курицу из духовки и жареный рис. Рената заказала большой букет на дом. Поставила в хрустальную вазу на стол с белой кружевной скатертью и не могла нафотографировать. А в качестве подарка привезла любимые духи с фабрики, зная, что хоть материальное мама и не любила, а красоту ценила. — Спасибо, — Алиса обняла дочь, проведя ладонью по спине, и тут же ущипнула кожу у лопаток. — Мама… — Мама-мама, — отошла, сощурившись в белое лицо, — всё-таки молодая ты мне нравилась больше. — Спасибо… — растянула губы и прищурилась в ответ, проглатывая, — а ты мне любой нравишься. Алиса цокнула и сбрызнула шею духами. Глубоко вдохнула и закрыла глаза. Рената поджала губы, глядя на неё. — Видишь, а я тебя люблю, забочусь всё-таки… — Ты хочешь сказать, я тебя не люблю? — женщина усмехнулась. — Твои вечные гадости мне портят весь аппетит и… все мысли. — Тебе мысли портит отсутствие калорий… — открыла глаза, — и мозг стал главным их источником. Рената грустно ахнула, взмахнула полом халата и уселась на табурет у стены. — Мы друг друга никогда не слушаем… зачем ты это всё опять и опять? — дёрнула рукой в воздух. — Ну я же не для тебя, а для себя, — тапочки по линолеуму, кипяток в кружку. — Зачем я буду молчать, когда у меня есть мнение. — Потому что о плохом мнении говорят, когда о нём просят. Алиса стрельнула глазами. — Я твоя мать. — А мне шестьдесят. Почти… — Не аргумент. Рената пожала плечами, закусила губу. Оглядела маму, как она убрала прихватку, оправила халат, села напротив за стол. — Куда Земфира смотрит? Рената подняла на неё взгляд. Выдохнула. — Наши разговоры как пластинка… Чем пластинка черней, тем… — Как у неё дела? — оборвала. Рената обрадовалась хотя бы этому. — Хорошо… как всегда пишет и пишет… — проиграла ногтями по столу, — гениям покой только там, — полувзгляд в потолок. Алиса кивнула и отвернулась к окну. Они до ночи проговорили о мелочах. О даче. О старых домах в округе. О новых здешних фильмах, про которые сказать было нечего. О будущем, конечно. О его туманности и своей слепоте, но при этом уверенности. Об артистах прошлой эпохи, о её невозможности и невозвратности. Об Ульяне — работе, планах. Об оставшихся тут Ренатиных вещах. О платьях — тогда и раньше. Об эмиграции двадцатых, которые двадцатого века. Об овощах на летнем рынке и продавцах — здесь и там, дома. А на утро Рената уезжала. Алиса стояла в дверях и крестила её, не отрывая руки от нового пальто. Глянула в глаза. Опять сощурилась. Провела пальцем по дугам бровей, сдавила нос. — Дура ты. Рената стиснула зубы и стукнула её по руке. Сжала ладони в своих. — Зато ты у меня самая умная… Женщина рассмеялась, обняв тонкое тело. — Спасибо, что… к следующему приезду, надеюсь, ещё узнаю… — обвела воздух вокруг своего лица. — Мама. Всё-таки прощальный поцелуй в щёку и серьёзные глаза в глаза. — Будь скоро, — уже через дверь.