Санта Муэрте

Меня тащили вверх по лестнице — ступенька за ступенькой, каждый шаг отдавался болью в животе. Потом коридор — длинный, с коврами и приглушённым светом люстр. Потом огромные залы — я видела их краем глаза сквозь слёзы: мраморные полы, картины в золотых рамах, диваны из тёмной кожи, хрустальные люстры, от которых по стенам плясали блики. Всё это выглядело как дворец, как декорации к фильму о богатстве и власти. Но я не видела красоты — только клетку, в которую меня вели. Они втолкнули меня в одну из комнат — большую, с высокими окнами, задёрнутыми тяжёлыми шторами. Посреди стояла огромная кровать king-size, на полу — толстый ковёр. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, замок щёлкнул снаружи. Я упала на колени, всё ещё пытаясь вдохнуть, кашляя и всхлипывая. На кровати лежал мужчина. Он был одет безупречно: белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, тёмные брюки, идеально сидящие на нём, как будто сшитые прямо на теле. Чёрные волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, почти скучающее. Он медленно положил телефон на тумбочку и встал. Я подняла голову, и сердце замерло. Это был он. Тот самый мужчина из клуба. Тот, кто стоял у колонны с бокалом виски, пока я танцевала. Тот, кто смотрел на меня жгучим, оценивающим взглядом. Тот, кто слышал мои стоны в туалете, когда Брендон трахал меня за стенкой. Тот, кто улыбнулся мне в зеркале коридора — холодно, знающей улыбкой. Он подошёл ближе — медленно, без спешки. Остановился в шаге от меня. Наклонился чуть вперёд, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Привет, танцовщица, – сказал он тихо, на идеальном английском с лёгким акцентом. Голос был низким, бархатным, почти ласковыми. – Я ждал тебя. Я не могла пошевелиться. Только смотрела на него, чувствуя, как страх сжимает горло, как слёзы снова текут по щекам. Это был Мигель. И я поняла: ад только начинается. Я лежала на ковре, задыхаясь от удара в солнечное сплетение, слёзы жгли глаза, а мир кружился в хаосе боли и страха. Он стоял надо мной, этот мужчина — Мигель, как я теперь знала, — и его улыбка была наглой, самодовольной, как у хищника, который уже знает, что жертва в его власти. Он подошёл ближе, медленно, как будто наслаждаясь моим ужасом, и его голос — низкий, с лёгким акцентом — прозвучал как насмешка: – Сначала станцуешь? Или мне сразу тебя трахнуть? Эти слова ударили, как пощёчина. Внутри меня взорвалась ярость — чистая, слепая, смешанная с отчаянием. Как он смеет? Как он смеет говорить так, будто я вещь, игрушка для его забав? Я вскочила, несмотря на боль в животе, и бросилась на него с кулаками — била вслепую, по груди, по лицу, крича что-то бессвязное: "Сволочь! Отпусти меня! Ублюдок!"!? Но он был сильнее. Его рука взметнулась — пощёчина была резкой, жгучей, как удар хлыста. Щека вспыхнула огнём, голова мотнулась в сторону, и я упала на ковёр, оглушённая, с металлическим привкусом крови во рту. Я пыталась встать, но он уже был надо мной — схватил за волосы, рванул вверх с такой силой, что корни заныли, как будто их выдирали. Слёзы хлынули ручьём, но не от боли — от унижения, от беспомощности, которая накрыла меня волной. Он швырнул меня на кровать, как тряпку. Я упала на живот, пытаясь отползти, но он навалился всем телом — тяжёлым, мускулистым, придавив меня к матрасу. Его колено вдавилось в мою спину, он скрутил мои руки за спиной — грубо, безжалостно, выворачивая суставы до хруста. Я дёргалась, кричала, брыкалась ногами, но это было бесполезно — он был слишком силён, слишком уверен в своей власти. Его дыхание обжигало мне шею, запах дорогого одеколона смешался с моим страхом, и я почувствовала, как он расстёгивает брюки, как его тело вжимается в моё. – Нет… пожалуйста… нет… – шептала я, голос ломался от рыданий. – У меня дочь… муж… пожалуйста… Но он не слушал. Он вошёл в меня одним резким толчком — грубо, без подготовки, разрывая всё внутри. Боль была ослепляющей, как удар ножа, — я закричала, но он зажал мне рот рукой, пригвоздив голову к подушке. Он начал двигаться — жёстко, без ритма, просто вбиваясь в меня, как в объект, а не в человека. И при этом шептал, приговаривал — его голос был низким, насмешливым, полным торжества: – Знаю, что тебе это нравится, puta. Я слышал… в клубе. Как ты умоляла мужа трахнуть тебя грубо. Помнишь? Каждое слово жгло, как кислота. Отчаяние накрыло меня — полное, всепоглощающее. Это унижение было хуже боли: я чувствовала себя грязной, сломанной, как будто он взял не только моё тело, но и мою душу, мою интимность с Брендоном, и извратил её в нечто мерзкое. Слёзы текли, тело дрожало под ним, а внутри всё кричало: "Почему я? Почему это происходит со мной?" Я думала о Саманте — о её улыбке, о её маленьких ручках, — и это только усиливало боль, потому что я знала: если я не вернусь, она вырастет без матери. О Брендоне — о его ране, о его глазах, полных любви, — и унижение жгло ещё сильнее, потому что это предательство, которое я не хотела, но которое теперь навсегда во мне. Боль разрывала — физическая, от его толчков, и эмоциональная, от беспомощности: я не могла бороться, не могла защитить себя, не могла даже закрыться от его слов. Он кончил быстро — с рычанием, вдавившись в меня до упора. Потом отстранился, как будто я была отбросом. Брезгливо толкнул меня ногой — я скатилась с кровати на пол, упала на бок, скорчившись от боли и слёз. Он встал, поправил брюки, и не отдышавшись начал что-то бормотать на испанском. Потом крикнул что-то — резко, приказным тоном, — уходя в смежную дверь, где, видимо, была ванная. Душ зашумел. Я лежала на ковре, плача — тихо, надрывно, от беспомощности, которая раздирала душу. Боль между ног пульсировала, как открытая рана, тело болело от синяков и хваток, но хуже всего было унижение: я чувствовала себя осквернённой, сломанной, как будто он забрал часть меня навсегда. "Почему? За что? Брендон… прости… я не хотела…" — мысли кружились в голове, слёзы текли, а внутри росло отчаяние — чёрное, бездонное, как пропасть. Я была никем здесь: не матерью, не женой, а просто телом для его забав. И эта мысль жгла, как огонь, оставляя только пустоту. Дверь открылась. Вошли охранники — те же двое. Они схватили меня под руки, рванули вверх — грубо, без жалости. Я не сопротивлялась — сил не осталось, только слёзы и дрожь. Они потащили меня обратно — по залам, по лестнице, в подвал. Дверь захлопнулась за мной, и я упала на бетон, прикованная цепью. Джудит посмотрела на меня — её глаза были полны понимания и боли. Кевин отвернулся, но я видела, как его кулаки сжались. А я просто плакала — тихо, в темноту, чувствуя, как мир рушится вокруг.