The thirsty Rose.

      Что вы знаете о привлекательности? Внешность часто приковывает людей, пленит их разум и сердце, заставляя порой идти на безумнейшие поступки, которые ни один человек в здравом уме никогда не совершил бы. Все эти лишенные рассудка несчастные индивидуумы только и знали, что унижаться перед теми, кто на них никогда даже случайного взгляда не бросит. Но разве жалость к ним могла быть чем-то правильным? Ведь они, приковавшие взгляд исключительно к наружности, никогда не смогли бы заглянуть глубоко в душу, что могла бы рассказать о человеке даже немного больше, чем все.       Минхо всегда называли красивым. С самого детства его внешность возводили в абсолют, клича ангелом, что сошел с небес на эту грешную землю. Все его таланты затмевала субъективная привлекательность, которую лично он никогда не мог в себе разглядеть, сколько бы попыток люди ни предпринимали доказать ему обратное. Со временем ему даже начало казаться, что это что-то вроде шутки, не пришедшейся ему по вкусу.       Говорят, у красивых людей меньше проблем. Говорят, что они черствые и у них нет сердца. Говорят, что все, что они могут, это совращать других. Говорят. Люди всегда так безбожно много говорят, но лишь единицы из них — по делу. Минхо привык их не слушать, привык прятаться за музыкой и книгами, за наукой и танцами, потому что среди искусства, абсолютно разного и для каждого имеющее свое собственное понятие прекрасного, он мог хотя бы на время перестать чувствовать себя белой вороной.       Ему хотелось почувствовать себя особенным настолько часто, что порой это навязчивое желание начинало зудить прямо под кожей. Ему хотелось, чтобы кто-то заглянул внутрь него, рассмотрел многогранное нутро, что, точно стекляшки в калейдоскопе, собиралось в картинки и переливалось бликами. Но никто не заходил дальше, чем оценка внешности, что в какой-то период жизни стала Минхо отвратительна.       Это было чем-то вроде обратного эффекта, ощущалось как приступ тошноты от любимой еды, которую ты ел слишком часто, что даже желудок пошел в отказ. Минхо до сих пор с каким-то ужасом вспоминает старшие классы, вспоминает, как его дразнили за то, что он слишком красивый, как зажимали по углам, как стучали им об все твердые поверхности, потому что это было забавно — прижать маленькую звездочку к гремящему шкафчику в раздевалке, рассматривая краснеющее лицо. Минхо все это помнит слишком отчетливо. Помнит свою первую дурацкую влюбленность, что была не более, чем больной привязанностью и розовыми очками, разбившимися стеклами внутрь. Помнит, как думал, что наконец стал для кого-то поистине единственным и неповторимым внутренне, на уровне души.       Он был незрелым и глупым, носил свое сердце прямо на рукаве, не задумываясь о том, что его могут омерзительно по нему размазать. Тогда он был смелее, старался быть открытым ко всем. Это стало большой ошибкой, шрамы от которой теперь уродливо полосовали его внутренности.       Этот парень был сильно старше. Третий курс сеульского, кажется. Минхо познакомился с ним случайно, доверился случайно тоже, потому что это казалось чем-то нормальным — просто дружить и не задумываться ни о рамках, ни о большой разнице в возрасте. Минхо было шестнадцать. Что он мог понимать, когда гормоны бунтовали, а сердце начало жалобно сжиматься, прося нежности?       Они начали встречаться слишком быстро. Минхо привязался к нему так спешно, что перестал замечать, как его тянут на глубокое холодное дно. Ему делали комплименты, просили присылать откровенные фотографии, потому что он «слишком красивый, чтобы не запечатлеть». Он верил. Велся на красивые слова, в которых от нежности не было ровным толком ничего.       Минхо понял не сразу, что все это было лишь попыткой подобраться к его телу, изучить его и стать первым, кто совратит девственную плоть, испачкает ее в своей грязи. Но он осознал это, когда этот человек позвал его в гости, обещав утешить, когда он вместо того, чтобы успокоить истеричного подростка, что столкнулся с неприятностями, сказал ему раздеваться. Тогда Минхо это почти уничтожило, сожгло, как птицу феникса, жаждавшую перерождения и очищения.       Он надеялся, что это просто была идиотская шутка, но это ей не было. Он отказал, подумав, что его личные границы все же не будут затронуты еще сильнее, но все надежды волнами разбились об острые скалы. Если не можешь дать желаемого — уходи. Это были те слова, которые все еще изредка звучали у него на подкорке противным лязгом. Он убежал тогда в слезах, но соль воды была ничем по сравнению с сердцем, что стекало кровавой рекой по белоснежной рубашке.       Вплоть до поступления в университет он скрывал себя, пытаясь не показаться гнилым. Вся его красота, каждая черта идеального лица, что когда-то было большим достоинством, стало одним огромным недостатком, что преследовал его каждый день. Он пытался сливаться с толпой, скрываться в ней, точно призрак, невидимка, облачившийся в плотную ткань. Он больше не хотел показывать себя, не хотел быть приманкой для сальных взглядов и неправильных мыслей.       Поступление в университет многое поменяло. Творческая профессия не могла не повлиять соответствующе, как и не поспособствовать появлению у него друзей, что смогли помочь ему выйти из состояния амебы, не способной даже на примитивнейшие эмоции. Он начал вновь открываться этому миру, пусть теперь и с огромной осторожностью, которая стала обязательной частью его жизни.       Расцветать было хорошо. Мешковатая одежда, вечно скрывающая его, сменилась на цветные рубашки, водолазки, что подчеркивали его кошачьи глаза. Много украшений, легкий макияж, осветленные до белого волосы. Минхо перестал скрывать то, что у него было, решив больше не прятаться от мира. Если он был красивым, то почему бы не показать это? Не подчеркнуть каждым элементом расширившегося гардероба.       Доверять людям все еще было сложно, но рядом с правильными людьми это с каждым разом становилось все легче. Он был избирательным — это факт, но не пытался оттолкнуть от себя тех, кто старательно к нему тянулся. Он наконец почувствовал себя свободным от прошлого, что тяготило его хуже любых более злободневных проблем.       Внимания было до измора много. Сколько же любовных писем Минхо получал чуть ли не каждую неделю — просто мрак! Парни и девушки приглашали его на свидание, умоляли добавить их в какаотолк, хотя бы раз пообедать с ними в кафетерии. Минхо не разделял подобного поведения, считая это несколько…унизительным. Разве стоит гоняться за человеком, который без конца тебе отказывает? Это казалось чем-то абсурдным.       Отказывал Минхо очень многим. Кто-то пытался попытать удачу еще раз, кто-то отступал сразу, но, так или иначе, он еще никому ни разу не сказал заветное «да» или хотя бы «я подумаю». Он был настоящей неприступной крепостью, но? Можно ли его по-настоящему винить? В конце концов, в его планах не было никому разбить сердце, лишь сохранить свое. Потому, с вниманием приходилось бороться ежедневно.       Мораль была проста — не стоит бросаться в омут с головой. Своеобразное негласное правило, которое моментально начало сыпаться, когда попался омут поинтереснее. Или два.       Близнецы Бан — очевидно фатальная ошибка, которую до боли в зубах хотелось совершить. Не поймите неправильно, Минхо вообще не хотел с ними связываться! Да, они были просто до невозможного в его вкусе, но не пристало же ему судить только по внешности. К тому же, у Банов была сомнительная репутация. Конечно, только на субъективный взгляд Минхо, но этого было вполне достаточно, чтобы поклясться не пускать двух плейбоев в свою жизнь. Достаточно ли? Теперь он начал сомневаться.       Для Минхо они стали настоящим феноменом, потому что, говоря откровенно, комплиментов вроде «ты так сексуально мыслишь» он не получал за свою жизнь ровным счетом никогда. А ведь его интеллект стал первым, на что оба брата обратили внимание. Потом, случайно словив его взглядом среди хореографов, которые готовили чирлидеров, они сделали несколько комплиментов его движениям и контролю тела. И это было странно! Очень, ведь когда ты всю свою жизнь слышишь только похвалу в сторону своей внешности, услышать ее о других своих талантах и качествах ощущается…он должен признаться, волшебно.       Минхо правда-правда не хотел пускать их ближе, чем на расстояние вытянутой руки, но они просто оказались достаточно сообразительными, чтобы преодолеть его защиту и растопить бесконечные слои льда. Он готов был поклясться, что ненавидел их обоих еще вчера, но несколько месяцев умелого флирта и избыточного внимания, которое, на удивление, было ему приятно, сделали свое дело. Он пустил их ближе, настолько, что воображаемая красная линия, которой он очертил себя от особо близких контактов, начала стираться.       Но это было неправильно. Нельзя было чувствовать что-то к двум людям одновременно, даже если они абсолютно идентичные близнецы. Или можно было? Минхо начал путаться в собственных показаниях. Он метался от одного к другому, пытался осмыслить, кто из них привлекает его больше, с кем ему хочется целоваться и держаться за руки, а с кем просто по-дружески забавляться и обниматься, обсуждая что-то до ужаса глупое. Он не имел никакого интимного контакта ни с одним из них! Но все равно думал об этом особо тихими ночами, когда собственные мысли было невозможно ничем заглушить.       Размышления, даже постоянные, в итоге не привели его к тому ответу, что мог бы удовлетворить его. По крайней мере, мысль о том, что его одинаково сильно привлекали оба близнеца казалась ему…несколько сомнительной. Он решил оставить это на потом, отсрочить настолько, насколько это было возможно, но нельзя было тянуть с этим вечно, верно? Ему нужно было поговорить с ними, желательно, с каждым по отдельности, чтобы понять самого себя лучше.       Ему действительно нужно было просто поговорить, не более, но кто же знал, что желание разрешить непростую ситуацию приведет его туда, откуда выхода не было изначально.       Слышали ли вы страшные истории? Верили ли в них, и если да, то как долго, прежде чем поняли, что всего этого нет, страх бессмысленный, а бояться стоит более насущных вещей? Наверняка не долго. Что ж, возможно, это было ошибкой и стоило прислушиваться к байкам про монстров, обитающих в темноте, ведь реальность, в конечном итоге, оказалась не так далека от вымысла. И, боже, кто же знал, что настолько…

***

      Минхо вот уже несколько дней носился с безумной затеей в голове, которая, вероятно, могла бы стоить ему всех его драгоценных нервов и восстановленного ментального здоровья. На словах, по правде, все звучало не так страшно, но в жизни, он уверен, это сущий кошмар! Конечно, в разговорах нет ничего плохого, напротив, они помогают эффективно решать проблемы и разногласия, справляться с недопониманиями и мелкими раздражителями, но только не тогда, когда речь заходит о недоотношениях, так еще и не с одним парнем, а с двумя!       За все свои двадцать лет жизни Минхо никогда бы не подумал, что ему придется столкнуться с чем-то подобным. Было ли это чем-то вроде платы за его грехи? В таком случае, он, кажется, случайно убил человека и не заметил, потому что ему было абсолютно непонятно, как конкретно он мог влипнуть в ситуацию, когда его самые нежные чувства стали посвящены сразу двум. Это даже звучало абсурдно, но что он мог поделать? Сердцу не прикажешь, даже если очень сильно хотелось.       Если честно, Минхо совсем не знал, о чем ему вообще стоит сказать и как будет правильнее это сделать. Конечно, он наблюдал за близнецами и их поведением, анализировал то, насколько часто они соревнуются между собой и за что, чтобы понять, насколько сильно они захотят перегрызть друг другу глотки. С другой стороны? Флиртовали они с Минхо одновременно, совсем не стесняясь присутствия друг друга. Могло ли это значить, что они не против более…нестандартных отношений? Минхо не знал, и от этого у него сворачивало живот.       В голове было множество вариантов, как обозначить огромного слона в комнате, только Минхо не нравился ни один. В конце концов, не мог же он просто сказать что-то вроде того, что он не может выбирать между ними, поэтому не против встречаться с обоими. Это звучит странно! Странно и абсолютно неправильно, но в данной ситуации это казалось единственным наиболее разумным решением, которое он смог найти, ведь просто морозить их будет гораздо хуже, чем сказать правду.       Минхо сделал все, что было возможно. Он даже написал им заранее, с утра, когда только открыл глаза, потому что не смог больше терпеть то чувство, что странно царапало ему грудь. Оно начало буквально преследовать его, словно он преступник, за которым ведется погоня. Могло ли это быть чем-то вроде предчувствия? Своеобразного знака, который ему нужно расшифровать. Он не понимал, не мог разгадать, как бы сильно ни старался.       Было удивительно то, что за сегодняшний день он ни разу не пересекся с братьями. Ни Чан, ни Крис не маячили привычно на горизонте, словно и вовсе испарились. Несмотря на их репутацию разгильдяев, занятия они предпочитали не пропускать без видимой на то причины, к тому же, они обычно всегда ненавязчиво уведомляли Минхо о том, что ему придется провести весь день без их двойки под боком, но в этот раз они не написали ни слова, даже не ответили на его сообщения о просьбе поговорить. Это было странно. Минхо не хотелось думать, что они его игнорируют, но на что еще это было похоже? Он не мог отрицать, что что-то могло произойти, но, в конце концов, неужели у них не нашлось ни минуты свободного времени, чтобы хоть что-то сказать? Это напрягало.       Минхо не хотелось показаться от братьев зависимым, но день без них тянулся отвратительно долго, а еще ужасно скучно. Даже лучшие друзья, которые старались его растормошить, так и не смогли хотя бы на час-другой отвлечь его от мыслей о необычном поведении близнецов. Не то чтобы он вдавался в подробности, лишь упомянул мельком, но этого хватило, чтобы сложить два и два. Расчет не настолько сложный.       Вечером, когда занятия наконец закончились, единственное, чего хотелось Минхо, это поскорее уйти домой и зарыться там с головой под одеяло. Настроение было ни к черту и тот факт, что ни один из Банов так ему и не ответил, никак не помогал в этой ситуации. Он чувствовал себя максимально паршиво, в какой-то степени даже потеряно. Ему было жутко неприятно пребывать в неведении. Правда ли они настолько заняты сегодня, что не могут ответить?       На улице уже начало темнеть. Минхо слышал, что сегодня полнолуние. Этот факт никак не должен был влиять на него, он не верит во всю эту чушь, но в подобном состоянии только и остается, что сетовать на то, что настроения у него нет не из-за того, что двух несносных морд не было на горизонте, а просто потому, что луна беснуется. Каков бред! Минхо самому от своих же оправданий смешно, но все лучше, чем просто проглатывать горчившую на языке правду.       Ему стоило бы, вероятно, правда просто уйти, но какое-то внутреннее чувство тонким голоском подсказало, что для недавно заданного проекта по истории Древней Японии ему нужно взять материал именно из библиотеки, ведь всеведущего интернета явно будет недостаточно, чтобы удовлетворить все требования преподавателя. Абсурдно, но противиться внутреннему чувству он не стал. К тому же, в такое позднее время в читательском зале точно никого не было, да и взять печатный материал никогда не помешает, чтобы иметь информацию из разнообразных источников. Не самое сильное оправдание, которое он смог придумать, но с другой стороны — разве это действительно так плохо? Просто прислушиваться к себе, особенно когда от этого так сильно горело в груди. Он правда не суеверный, но игнорировать несколько знаков подряд было бы глупо.       Как и ожидалось, в библиотеке не было ни души. По крайней мере, на глаза Минхо никто не попался. Проверять он бы свою теорию тоже не стал, поэтому просто доверился зрению и гробовой тишине. Единственное, что несколько смущало его, это не выключенный свет, хотя обычно об этом всегда заботятся дежурные и техперсонал, но с кем не бывает оплошностей? Любой мог бы забыть что-то такое незначительное.       Пройдя вглубь, ориентируясь по табличкам, Минхо шагнул между двух гигантских стеллажей, что пыльными полками уходили вдаль, туда, где было меньше света, потому что давно перегорели старые пожелтевшие лампы. Осматривая книги, старясь разглядеть название в тусклом освещении, он невольно вновь задумался обо всем, что происходило в его жизни. Не было ничего странного в таких мыслях, особенно когда ты остаешься наедине с собой в такой тишине, но все же ему это не понравилось, заставив в неком презрении покривить губы.       Как на зло, нужный справочник никак не попадался ему на глаза, словно прятался. Усталость била в глаза и мышцы тела, заставляя его раздраженно хмурить ровные брови. Этот день явно издевался над ним, но за какие такие заслуги? Даровал бы ему хоть кто-нибудь частичку справедливости. — Да где же она? Есть все, кроме Древней Японии, что за черт? Неужели кто-то меня опередил? — заворчал себе под нос Минхо, еще раз внимательно пробегаясь глазами по заумным названиям. — Кому это старье вообще понадобилось? Не понимаю.       Обойдя еще раз весь длинный стеллаж, взгляд наконец зацепился за позолоченный, пусть и явно потрепанный, корешок толстой книжки. Мысленно выиграв эту чертову жизнь и, по ощущениям, лотерейный билет на миллиард вон, Минхо радостно стянул увесистый справочник с пыльной полки, слегка морщась от полетевших ему в лицо частичек многолетнего праха знаний. Как этот древний папирус еще вообще в труху не рассыпался? — Да, Ли Минхо, просто гениальная затея, ведь в онлайн библиотеке явно не будет того же справочника, ага, — проведя пальцами по покоцанной обложке, Минхо хмыкнул, прижимая книгу к груди. — Ладно, не зря же полчаса тебя искал. Можно возвращаться, айгу!       Обогнув стеллаж и собираясь идти по направлению к выходу, Минхо краем уха уловил какой-то странный шорох. Были ли вы когда-то в ситуации, похожей на фильм ужасов? Минхо тоже нет, поэтому самое разумное решение, которое пришло к нему после этого в голову, это просто быстро уйти, но любопытство, коварная штука, по незавидной случайной вероятности оказалась сильнее его. Вдруг здесь все еще кто-то есть? Например, библиотекарь, который оформит на него книгу, чтобы ему не пришлось возиться с этим после. Не то чтобы это заняло много времени в любой другой день, но Минхо весьма принципиальный, и это просто естественно для него — завершать свои дела сразу, если это возможно, не откладывая на потом.       Пройдя несколько метров в сторону глухого звука, Минхо остановился, когда до тонкого слуха донесся знакомый голос. Чан. Он был на сто процентов уверен, что это именно он. Голоса у них с Крисом почти идентичны, но, все же, есть в них совсем небольшие различные ноты, которые почти невозможно было заметить, но Минхо, чей музыкальный слух реагировал даже на малейшие изменения, мог с точностью до наверняка сказать, когда говорил Крис, а когда Чан, даже если ему завязать глаза.       Но речь была не об этом. Какого черта он здесь вообще делает? Не появлялся весь день, ни разу не ответил на сообщения, не удосужился их хотя бы прочитать — ничего! А сейчас просто тусуется в библиотеке? У Минхо складывается впечатление, что его избегают. Он ненавидит думать так, ненавидит накручивать себя по поводу и без, но на что ещё это было похоже?       Злость противно закипела горячей кровью внутри, порываясь выйти наружу вместе с порцией нецензурной брани. Минхо жутко хотелось просто выйти на свет, застав парня врасплох, и высказать ему все, что он думает, но он не стал! Потому что это странно, не так ли? Они не в отношениях, между ними непонятно что, а ещё это всего лишь один день, когда он не виделся с близнецами. Один! И он уже ведет себя, как истеричка. Все это так ужасно капает ему на нервы, что к горлу подступает тошнота, а по коже бегут липкие мурашки. Имеет ли он хоть какое-то право высказываться об отношениях, которые даже не имеют названия? Не обозначены.       Минхо просто прилипает к плотному холодному дереву, поджимая задрожавшие губы. Весь этот отвратительный день, все эти идиотские мысли, что не давали ему покоя, сейчас готовы были вылиться ему нервным срывом или, как минимум, слезами. Он прикрыл рот ладонью, выглянув из-за угла самую малость, просто чтобы убедиться, что у него не начались галлюцинации на нервной почве. Но то, что он увидел дальше, не было тем, чего он ожидал.       Чан. Это определенно точно был Чан, который, черт возьми, зажимал какую-то бедную студентку у шкафа, из-за чего по началу Минхо её даже не разглядел за широченными плечами. Он бы мог сказать что-то, мог бы уйти, рыдая, приняв всю эту сомнительную сцену за любовный акт, но? Но явное бессознательное состояние девушки, и то, как огромная ладонь, схватившая воротник её рубашки и с силой дернувшая за тонкую ткань, из-за чего бедные пуговицы со стуком покатились в разные стороны, заставило его остаться. Продолжить смотреть, словно наблюдая за разворачивающимся преступлением.       У Минхо в голове пронеслось миллион мыслей. Внутри начало с опасной частотой стучать защемившее сердце. Ему было до боли неприятно смотреть на это, но только отвести взгляда он не мог. Это что-то вроде пытки, но добровольной, которую ты выбираешь сам, потому что тебе любопытно, как далеко может зайти другой человек, которому ты доверял, и насколько глубоко ты в нём ошибался долгое время. Ему бы хотелось верить, что все это просто его плохой сон, настолько ужасный кошмар, что внутренности выворачивало наизнанку, но он прекрасно осознавал, что это было не так. Его глаза, которым он привык не доверять в силу не самого лучшего зрения, сейчас его точно не обманывали.       Чужое дыхание было тяжелым, наверняка горячим. Минхо наблюдал, как Чан расправился с галстуком, как отвернул лицо девушки в сторону, убрав ее волосы назад и открыв доступ к шее. Настолько далеко он зайдет? Мудак — первое, что пронеслось в голове, но сразу же потерялось среди обрывков мыслей, когда, выглянув чуть больше, Минхо в тусклом свете желтых ламп заметил клыки.       Нет, не обычные тройки, которые есть у каждого человека, а длинные и острые, похожие больше на то, что можно увидеть во рту у крупных зверей или змей, готовых впрыснуть свой яд в невинную жертву. У людей не может быть таких клыков, это просто физически невозможно, и от осознания этого по спине покатился градом холодный пот. Кровь застыла в жилах в тот самый момент, когда хищный, почти животный, звук разинутой пасти болезненно порезал слух.       В следующую же секунду омерзительный шум рассеченной плоти встал комом в горле, заставляя зрачки сузиться до состояния мелких пылинок на фоне темного моря радужки.       Укусил? Черт возьми, именно это он и сделал. Он укусил её, но не просто так, он, блядь, протаранил ей кожу! Это было отвратительно, зрелище ужаснуло, это напугало до чертиков, заставив сердце забиться в безобразном ритме, пытаясь раздробить его хрупкие ребра. Крик застрял где-то прямо во рту, когда Минхо зажал его ладонью, огромными глазами наблюдая за фильмом ужасов, что наяву крутился пленкой прямо перед его носом.       В удушающей тишине библиотеки он мог слышать все — участившееся дыхание, звериное рычание, что пламенем жгло ему кожу, глотки, которые по ощущениям были способны лопнуть его барабанные перепонки. Минхо понимал, что Чан делает, осознавал это четко, но боялся об этом думать, боялся принимать тот факт, что чертов парень, который ему нравился, с жадностью голодной твари пил чужую кровь, сжимая бессознательное тело в своих руках с такой силой, что, казалось, ещё немного и он раздробит не только кожу, но и кости.       Может ли это быть тем, что всегда так пугало Минхо? Может ли это быть тем, о чем его предупреждала мама, которой он перестал верить, когда вырос, потому что все эти страшилки, все сказки и глупые байки — полная чушь. Чушь ли? Ему жутко осознавать, что теперь он не был уверен в своем ответе.       Можно ли это было объяснить как-то по-другому? Можно ли было назвать это чем-то иным? Минхо не хотел об этом думать, потому что не мог придумать оправдание тому дерьму, что увидел. Ему до чертиков было страшно даже двинуться, мозг перестал мыслить здраво, он просто отключился, и единственное, что ярким таблом горело в голове, — бежать. Бежать-бежать-бежать, пока не стало слишком поздно, пока ноги ещё держат его, а дыхания достаточно, чтобы не останавливаться хотя бы ближайшие пару минут. Убежать далеко, туда, где не найдут, где не достанут, спрятаться и больше никогда не возвращаться, не пересекаться с тем, от чего он почувствовал себя по-настоящему уязвимым.       Чужой грубый голос заставил его вздрогнуть, от чего он чуть не выронил забытую в руках книгу на пол. — Вашу ж мать, как чья-то кровь может быть настолько отвратительной? Гадство, — язык лизнул окровавленный клык, размазав противный нектар по пухлым губам. Чан явно злился, пока стирал тыльной стороной ладони красные пятна, ослабив хватку на все еще находящейся без сознания девушке, что тут же рухнула на пол. Бросив на нее безразличный взгляд, он лишь хмыкнул, присев на корточки и похлопав ее по щекам. — А, что ты там говорила? «Я буду твоей самой лучшей», да? Врать плохо.       Минхо словно что-то кольнуло под бок. Он просто встал, как вкопанный. Как бы он ни старался заставить себя двигаться, он просто не мог, безмолвно наблюдая за тем, как Чан разговаривал с побледневшей девушкой, или же с самим собой? Это все было не важно. Почему он просто не может сбежать? Почему продолжает смотреть, словно тот липкий страх, что сковал его ранее, перестал волновать. Ноги стали ватными, а в глотке пересохло. Ему нужно было двигаться.       Когда Чан встал, отряхнувшись от осевшей на одежду пыли, Минхо чисто рефлекторно отпрянул назад, по иронии судьбы врезавшись спиной в шатающийся стеллаж. Стопка книг, уже давно покосившаяся в сторону, с оглушительным грохотом посыпалась на пол, выдав его с поличным. Сердце замерло в ту же секунду, и он побежал. Так быстро и так стремительно, как не бегал никогда за всю свою жизнь, потому что между спасением собственной жизни и напускным любопытством узнать, что будет дальше, он сделал правильный выбор.       Вылетев из библиотеки, Минхо пробежал, казалось, сотню коридоров и лестничных пролетов. Будь проклята чертова библиотека и то, что она находилась на шестом этаже. Дыхания заметно начало не хватать уже на втором, потому что длинные темные помещения, по которым бежал Минхо, пытались, вероятно, загнать его в самую настоящую ловушку. Ватные ноги отказывались нести его убитое всплеском адреналина тело, заставляя то и дело собирать плечами твердые стены. В боку появилась неприятная режущая боль, от которой спирало дыхание, вдохов и кислорода для нормального функционирования которого и без того не хватало.       Он не знал, куда он бежит. В полумраке, где единственным помощником ему служила только луна, пробивающая светом сквозь окна, было тяжело ориентироваться. Интуитивно он бежал к выходу, он просто чувствовал это, но поворот за поворотом к нему все больше приходило осознание того, что он бесконечно плутал среди навязчивой коридорной системы. Силы покидали его тело настолько быстро, что на очередном повороте он просто свалился, запнувшись о собственную ногу. Коленки даже сквозь плотную ткань джинсов болезненно прокатились по полу, наверняка содрав верхний слой кожи в кровь. Минхо зашипел, пытаясь подняться, найдя опору в ближайшей несущей, но неожиданный удушающий приступ поджег ему грудь адским пламенем, заставив задыхаться. В глазах плыло, язык болел и пульсировал, а глотка горела, оцарапанная неправильно поступающим воздухом. Слезы проступили в уголках глаз, пока он пытался отдышаться, ощущая как в легких сгорают остатки драгоценного кислорода.       Паника начала подступать со всех сторон, окружать его, словно стая волков, загнавшая оленя в тупик. Он судорожно выдохнул, почувствовав, как с дрожащих ресниц сорвались горячие слезы, упавшие куда-то на холодный пол между его ног. Набрав максимально много воздуха в грудь, он медленно встал, заглянув себе за плечо. В полумраке не было видно ни души, это дало секундную возможность на открытие второго дыхания. Но бежать он больше не мог, тело просто отказывалось даже держать его, ни то что набирать скорость, поэтому, схватив себя за простреливающий левый бок, Минхо двинулся вдоль стены, стараясь как можно тише дышать.       Он ощущал себя самой настоящей жертвой, добычей, на которую открыл охоту хищник, давно не вкушавший свежей плоти. Это было так, блядь, жутко. Но хуже этого было то, что Минхо, мать вашу, знал того, кто ищет его. Ему казалось, что он знает его достаточно, чтобы доверять, что он не тот, кто способен на предательство, каким бы оно ни было, или на причинение ему вреда, но сейчас он больше не был уверен в этом. Не был уверен ни в чем, даже в том, что вообще сумеет сегодня выбраться отсюда живым.       Все уже, должно быть, разошлись. Охранника, который должен был обходить этажи, явно не было. Камеры в такое время не работали, да и чем бы они могли помочь в этой темноте? Здесь черт ногу сломит, лишь в некоторых местах еще мигали лампочки, явно сломанные, из-за чего и источавшие совсем мало свет. Минхо начал терять надежду на то, что ему хоть кто-то сможет помочь. Но в силах ли он помочь себе сам? Сбежать от того, о чем он даже не имеет и малейшего представления. Человек ли это вообще? И если нет, то даст ли это существо ему шанс на то, чтобы убраться? Минхо не хотел отвечать на этот вопрос, потому что его пугала опасная вероятность больше никогда не увидеть солнечный свет.       Знаете ли вы чувство безысходности? То самое ощущение внутри, когда ты понимаешь, что выходов не осталось, что ты заперт в клетке со львом, который не настроен к тебе дружелюбно. Знаете ли вы хоть что-то о том, что человек, почувствовавший привкус смерти во рту, уже знает свой исход?       Ему с самого начала, как только он перешагнул порог треклятой библиотеки, было не сбежать. Жестокая судьба или чистая случайность? Нечто большее, чем все это вместе взятое.       Когда сильная хватка ложится на его плечи, Минхо даже не успевает пискнуть, потому что его сокрушительным ударом вмазывают в стену, заставляя больно стукнуться острыми лопатками и затылком, что искры повылетали из брызнувших слезами глаз.       Подавившись воздухом, он шлепнул ладонями по чужой груди в жалкой попытке оттолкнуть каменное тело от себя, но лишь был встречен сжавшейся на шее ладонью, что выбила из легких весь воздух, накопленный с таким трудом за те жалкие несколько секунд, что он пытался не растечься жалким месивом по широкому помещению коридора.       Рваный выдох сорвался с губ, когда пальцы вжались прямо в сонную артерию, угрожающе надавливая на нее, почти пережимая, прежде чем он вцепился в широкое запястье, с умоляющей интонацией проскулив что-то абсолютно невнятное.       Блеснувший алым взгляд заставил заткнуться. То выражение, те эмоции, что исказили знакомое ему лицо, быстро ввели его в состояние агонии. На него смотрел не Чан, нет, — на него свой взор устремило до жути голодное животное. — Ты правда надеялся от меня уйти? Как мило, — он почти рычит это Минхо в лицо, опаляя ледяным дыханием пересохшие губы. — Стоит ли мне похвалить тебя? Из всех моих жертв ты первый, кому удалось бегать от меня настолько долго.       Пальцы сильнее сжались на тонкой шее, заставляя глупо, точно выброшенную на сушу рыбу, раскрыть рот, ломано изогнув брови. — Такое прекрасное выражение лица. А я все думал, когда же представится заветная возможность его рассмотреть, — клыкастая улыбка прорезалась сквозь пухлые губы, язык влажно скользнул по нижней. — Ах, милашка, как это вышло? Так глупо попасться, должно быть, безумно обидно, м? Бедняжка.       Слезы стремительно покатились вниз по фарфоровому личику. Минхо всхлипнул, подавившись дрожащим дыханием, что лишь больше раззадорило Чана, в насмешке склонившего голову на бок. Он склонился ближе, вжал его в стену так сильно, что ребра начало до боли вдавливать в судорожно пытавшиеся фильтровать кислород легкие. Минхо впился короткими ноготками в кожу его предплечья, пытаясь молебным взглядом достучаться до того, что было внутри. — П-пожалуйста- Не, кх-…не надо… — единственное, на что был способен Минхо сейчас, это жалобно умолять, унижаясь и беззвучно рыдая, придушивая себя еще больше собственными раскаленными солеными слезами, что разбитым хрусталем срывались с подбородка. — Прошу, я-я никому-…никому не скажу, клянусь-!       Чан на чужой жалобный голосок лишь растекся ухмылкой, пусть и отнял ладонь от шеи, позволив наконец сделать несколько жадных вдохов. Он покачал головой, мертвецкой хваткой ухватившись за трясущиеся плечи Минхо, толкнувшего его в грудь. — Ты знаешь слишком много, чтобы просто тебя отпустить, — Чан зарылся лицом в теплую шею, вдохнув сладковатый запах кожи, тонким слухом уловив то, как приятно шумела чужая кровь. — Но то, как ты пахнешь… Будет настоящим расточительством убить тебя, даже не попробовав, не так ли?       Сердце бешеной птицей стучало по грудной клетке, бесилось и пыталось вырваться, продрать себе путь на свободу, но лишь оказывалось сильнее зажато плотным слоем мышц. Минхо с каким-то липким ужасом понимал, что ему, все же, не сбежать, ведь то, с какой нечеловеческой силой руки сжимались вокруг него, давало четко понять — он жертва, добыча, попавшая в пасть к давно искавшему его хищнику.       Со стороны коридора послышались тяжелые шаги, вынуждая рефлекторно устремить взгляд в темноту. — Ай-яй-яй. Разве тебя не учили делиться? Как грубо, — бархат голоса по коже стелился мурашками, заставив с надеждой повернуть голову в сторону, найти проблеск шанса на спасение. Но там на него смотрело лишь идентичное лицо охотника, поставившего капкан. Ещё одного зверя, чьи глаза блеснули от голода. — Хочешь забрать все веселье себе? Такой жадный, Чанни. Годы идут, а ты совсем не меняешься. — Кристофер, — сказал с почти металлической жесткостью, с ледяным холодом, что кубиком упал на взмокшую кожу. Но конфликта не последовало, Чан лишь потянул уголки пухлых губ вверх, вскинув брови. — Разве в охоте не всегда так? Кто нашел, тот и взял. Но для тебя, братишка, я не против сделать исключение. — Великодушно, — Крис кив нул, покривив губы в улыбке. За секунду оказался рядом, схватив подбородок ледяной крупной ладонью. — Как же ты, кисуля, не догадался? Такой умный, но так и не понял, что от нас надо было сразу же бежать. Глупышка. — Ну же, расслабься. Мы постараемся быть с тобой нежными… — шепот послышался где-то возле горящей мочки уха. — …сладкий.       Вампиры — всего лишь сказки для того, чтобы пугать детей. Ах, как Минхо бы сейчас хотелось, чтобы это и вправду оказалось так. Чтобы это все было лишь плотом его богатого воображения.       Это было чем-то сродни предательства. Вот для чего он нужен был им с самого начала? Что-то вроде удобной закуски, что, так или иначе, всегда где-то рядом. Вместе со страхом по сердцу начало выцарапывать кровавую дорожку уже знакомое чувство, с которым ему всегда было тяжело бороться, от которого он так долго пытался избавиться. Его рассудок помутнен, мысли заполнены не тем, но если это его последний раз, то что еще остается? Он мог лишь думать, думать и сгорать внутри от того, как два грузных тела зажимали его между собой, лишив любой возможности двигаться.       Чей-то горячий язык скользнул по коже. За закрытыми веками Минхо пролетела искра, а по позвоночнику прокатился электрический удар. Несмотря на недавнее грубое обращение с ним, сейчас губы скользили по плечам так нежно и мягко, что у него почти с приторной сладостью защекотало во рту. Он вздрогнул, когда крупная ладонь сдернула с одного плеча белый пиджак, когда клыки самыми кончиками опасно ткнулись в кожу, заставив позорный всхлип свалиться с собственных уст.       Рядом с правой ключицей, всего на пару сантиметров выше, он почувствовал еще одни, такие же острые и колющие, острые, точно только что вытащенные из упаковки лезвия. Ресницы затрепыхались, пальцы впились в чужую одежду, сжав ее до побелевших костяшек. Навязчивый страх боли заставлял Минхо безбожно рыдать, уронив подбородок на крепкое плечо Чана, сжавшего свои руки на узкой талии. — Так дрожишь. Боишься боли, прелесть? Это верно, в первый раз всегда больно, но ты быстро привыкнешь, — Кристофер сладковато шепнул куда-то в кожу, оставив слюну блестеть на нагой коже. — Ты ведь хотел быть к нам ближе? Хотел поговорить, м? Признаться, как сильно мы тебе нравимся, верно?       Минхо бросило в жар. Это было просто унизительно — слушать это и осознавать, что так оно и было, что это правда, от которой не скрыться. Да и был ли теперь в этом сокрытии хоть какой-то смысл, когда он находился в ловушке, медленно стискивающей его все сильнее и сильнее? — Ты нравишься нам тоже, куколка, до скрежета зубов сильно, правда, — Чан заговорчески промолвил, самую малость оцарапав нежную кожу зашипевшего Минхо клыком. — Но мы, создания ночи, более жестоки в проявлении симпатии. Простишь ли ты нам это, милый? Мы терпели так долго. — Чан прав, детка, нам пришлось перебиваться второсортной кровью, разве тебе нас совсем не жалко? Ведь было бы так грубо с нашей стороны — просто вкусить тебя сразу, не распробовав сперва нутро, которое ты так тщательно пытался скрыть.       Внутри что-то затрещало по швам. Минхо понимал, что ему нельзя было вслушиваться в эти томные речи, нельзя было поддаваться и просто добровольно отдавать себя в когтистые лапы, что раздирали его на кусочки, но то, как нежно братья называли его, с какой лаской языками скользили по его коже, явно пытаясь расслабить, прежде чем добраться до заветного десерта, хотя Минхо готов был поспорить, что они сходили с ума от голода, — все это сводило его с ума, заставляло страх отступать, сменяясь горьким наслаждением, растекающимся по телу.       Он был едой, не так ли? Просто еще одна жертва, еще одна трапеза, просто кто-то «между прочим». Тогда почему это стало ощущаться так сладко? Быть их добычей, быть их званым ужином, что растекался по пальцам густым медом. Минхо поплыл. Были ли у вампиров какие-то чары? Могли ли они подчинить его своей эгоистичной хищнической воли? Он не знал, но наслаждение разливалось по телу быстрее, чем отошедший на задний план здравый смысл.       Это нездорово. С самого начала ему стоило одернуть себя от близнецов, установить такую дистанцию, с какой они не смогли бы справиться, но с ужасом для себя Минхо понимает, что возбуждается. И это нарушение морали ломает что-то глубоко внутри, на этот раз не в сердце, а в душе.       Когда тело Минхо расслабилось, братья почти синхронно вонзили клыки глубоко ему в кожу, блаженно впитав протяжный крик, эхом обогнувший весь длинный мрачный коридор. Зрачки Минхо расширились, а сердцебиение сбилось, когда жадные глотки коснулись его пылающих ушей. Чужие пальцы впивались ему в кожу до синяков, пока близнецы не могли оторваться от него, поглощая все больше и больше крови. Когда в глазах начало темнеть, Минхо слабо застучал кулаками по груди Чана, пытаясь попросить остановиться, только чтобы его запястья в итоге были схвачены в замок, сжатые настолько, что начали неметь пальцы.       Вампиры часто ищут себе жертв. Все они — зачастую временные, ведь найти идеальный сосуд, который сочетал бы в себе не только хороший вкус, но и достаточную волю к жизни, чтобы даже после значительной потери крови выжить, было очень тяжело. Если и получалось, то за такие экземпляры боролись, за них готовы были рвать глотки, убивать всех без разбору, лишь бы получить заветную чашу, полную адски сладкого и сытного нектара.       Ни Крис, ни Чан никогда не ударялись в поиски, потому что тратить свое время на то, что было почти невозможно, — глупая затея, если хочешь выжить. Бороться с голодом получалось, но совсем недолго. Жажда была хуже любого порока и проклятья, она зудела на языке, царапала глотку и сжигала остатки внутренностей, что и без того вот уже сколько веков не функционировали. Потому они утоляли жажду сразу, когда она появлялась. В такие моменты было абсолютно не важно, кем и где, лишь бы жжение во рту поскорее прошло, а клыки перестали пульсировать от боли. Но кровь многих людей омерзительна на вкус, не способна утолить жажду на продолжительный срок, иногда даже усугубляя ее. Им приходилось не сладко все это время, только чтобы в один судный день не почувствовать запах, который вмазал обоих.       Оба готовы были убить друг друга, стоило первым ноткам зависнуть в воздухе. Если бы они не были братьями, если бы были хоть немного менее сплоченными, то оба, вероятно, просто разодрали бы друг друга, но им удалось найти компромисс. И удалось найти Минхо.       Было сложно подобраться к нему, еще сложнее — не сорваться сразу. Они бы могли не церемониться и просто взять его силой в первый же день, как только нашли, но он приглянулся им. Показался тем самым идеальным сосудом, чье сердце могло бы идеально лечь им обоим в ладонь. Минхо был превосходным, поэтому они приказали себе терпеть, пока не окажутся достаточно близко, чтобы вкусить.       И сейчас, когда сладкая кровь наконец растекалась во рту вином, когда ее божественный вкус успешно перебил жажду, что мучала их уже несколько долгих месяцев изо дня в день, они оказались безумнее, чем представляли себе.       Оба отстранились лишь тогда, когда тело Минхо начало ощущаться тающей сахарной ватой в их руках. Зрачки у обоих были расширены, почти вытиснув радужку. Переглянувшись, близнецы покривили клыкастыми ухмылками, слизывая омывшую клыки кровь, наслаждаясь каждой каплей, засыхающей на коже. — Твоя кровь…просто невероятна. Поверить не могу, что нам пришлось так долго ждать. Идеальный сосуд. — голос Криса был задушенным, звучал грубее, стал более хриплым. Минхо пробрало, вынудив запрокинуть голову назад, приоткрыв искусанные губы. В глазах все крутилось и плыло, сознание ускользало безумно быстро. Хотелось просто провалиться в глубокий сон, но Крис тряхнул его за плечи. — Нет, не отключайся, слышишь? Не сейчас, Минхо.       Чан, слизавший остатки крови с собственных клыков, впился пальцами в щеки, сжав их и притянув лицо Минхо к своему. — Ну же, красота, будь послушным. Ты же слышал, что сказал Крис? — Минхо почти бессознательно кивнул, потупив туманный взгляд. — А, такой умница. — Чанни так нравится тебя хвалить, прелесть, ты только посмотри, как светится, — Крис, сжавший челюсть Минхо, шепнул потеплевши на ушко. — Тебе ведь нравится это тоже, верно? Скажи это, он ведь так сильно ждет.       Минхо жалобно проскулил, прикусив свою нижнюю губу до проступившей на ней крови. — М-мне-…нравится… — сорвалось с лопнувших губ, в которые после этого сразу же впились раскалившиеся до предела губы. Язык слизывал алые капельки, запечатывал вязкой слюной рану, чтобы не дать ни единой драгоценной бусине пропасть.       Чан, отстранившись от задушенного Минхо, взглянув на Криса, что впился клыками в собственные губы. — Ха, не можешь терпеть, а, братишка? — Чан спросил с заметной издевкой, сверкнув белоснежной ухмылкой. — Заткнись, не нервируй. — Ты только послушай, Минхо-я, Крис бесится. Знаешь почему? Потому что я первым украл твой поцелуй. Разве тебе не хочется утешить его? — Чан резво повернул Минхо лицом к брату, обхватив лебединую шею, что сияла синяками, и сжав до нового приступа сладкого удушья. — Из нас двоих он всегда терпит больше. Ему полагается хотя бы маленькое поощрение, а?       Из-за внушительной потери крови Минхо мало соображал, что происходит, он в целом еле как держался на ногах, но к губам напротив потянулся добровольно, утонув в жарком поцелуе, когда чужой язык мягко скользнул ему в рот, огладив кромку зубов и чувствительное нёбо. Несдержанный стон утонул между ними, растворившись в потянувшейся за губами ниточке слюны. — Пожалуйста- — вырвалось так до жути естественно. — Чего ты хочешь, милый? Ты должен сказать, иначе мы не поймем. — Крис легко похлопал Минхо по щеке, облизнув свой острый клык.       Когда рассудок так поплыл, когда жара в теле стало слишком много, а вместо мыслей в голове застряло лишь навязчивое желание получить удовольствие, Минхо потерял весь свой стыд, потонув между двух крепких тел. — Хочу вас. Обоих.       Этого вполне достаточно, чтобы этой ночью Минхо больше не пришлось повторять дважды.

***

      Методичный грохот занятого аудиторного стола раздавался в наполненном жаром кабинете уже продолжительное количество времени. Минхо не знал, сколько прошло, даже не пытался считать, потому что просто был не способен на это. В глазах все взрывалось фейерверками, сзади горело, а на языке уже какое-то время была тяжесть, придавливающая его к онемевшей челюсти.       Огромные ладони сжимали его бедра, отвешивали жесткие шлепки по взмокшей коже, заставляя крупные капли соленого пота попадать на многочисленные укусы, оставленные там и тут. Контраст удовольствия и боли кружил Минхо голову, его тело дрожало и подставлялось навстречу толчкам, что таранили его где-то глубоко внутри.       Братья уже несколько раз менялись. Минхо не помнил, сколько конкретно. Знал лишь только, что сейчас насаживался на крупный член Криса, пока Чан не стыдясь использовал его глотку, с силой ударяя головкой по задней стенке, скользя между гланд.       Это было так грязно. Он мало понимал, что делает, но ему было хорошо, ему это нравилось. Нравилось, с какой силой Кристофер насаживал его по самые яйца, растрахивая красную дырочку, разрушая ее полностью. Нравилось, как вены члена Чана пульсировали у него во рту, скользя по языку. Нравилось, как братья прожигали его боготворящими взглядами, как часто они хвалили его, называя своей маленькой розой, что наконец стала готова к тому, чтобы ее сорвать, войти пальцами прямо в сердцевину, выдавив из нее уйму пахучего сока, что растекался бы по пальцам белесым нектаром.       Он чувствовал себя развращенным и открытым, полностью нагим не только физически, но и душевно. Но на этот раз он не чувствовал себя уязвимым, лишь любимым, видимым и обожаемым.       Чан, обхвативший его голову с двух сторон, толкался в его расслабившуюся глотку, хрипя от наслаждения, пока Крис целовал ранее ударенные об стену лопатки, зализывая яркие ссадины. Ноготки Минхо впились в крепкие бедра Чана, поцарапав до чужого шипения и пульсирующей крупной головки, из которой обильно тек предъэякулят. Из-за вырвавшегося у младшего близнеца рычания, Минхо сжался, заставив Кристофера встрепенуться, простонав ему в плечо. — Б-блядь, не- Ох, черт, не сжимайся так, я-… — Крис замер, шлепнув ладонями по столу, его руки заметно дрожали, а с кончика носа сорвалось несколько крупных капель пота, упав Минхо на спину. — Блядство. — Х-ха, детка, так хочешь заставить его кончить, а? М-м, я тоже близко- — Чан прохрипел до узла в животе, сжав светлые пряди волос Минхо меж пальцев.       Собственный член в немой нужде шлепался по животу, вторя синхронизировавшимся движениям близнецов. Минхо мог лишь мычать, пуская вибрацию по толстому члену, пока ягодицы с силой бились об чужой корпус. Толчки с обеих сторон стали настолько дикими, настолько глубокими, что в какой-то момент Минхо показалось, что он вот-вот потеряет сознание от того, насколько заполненным он ощущал себя.       Слезы срывались по его щекам вниз, падали на столешницу, что в любой момент грозилась развалиться. Глаза закатывались куда-то к черепу, а дрожащие ресницы роняли щипавшую раздраженную кожу соль. Заведенные братья, выбивавшие из него душу, подвели его к заветной грани тоже, когда между ним и нирваной оставалось всего несколько животных толчков сырой плоти.       Минхо кончил с задушенным мычанием сразу, стоило только крупной ладони лечь на его давно требовавший внимания член. Его тело жутко пробирало дрожью, гиперчувствительность заставляла почти задыхаться, пока братья еще некоторое время двигались, прежде чем оба не кончили внутрь с громкими стонами на губах. В воздухе повисла заветная тишина, перебиваемая лишь общим тяжелым дыханием, что накалило воздух в помещении до предела.       Выпустив влажный член изо рта, Минхо наконец смог сделать глубокий вдох, прошипев от Криса, выскользнувшего из него и уткнувшегося лицом ему в поясницу. — Невероятный. Тобой невозможно насытиться, Минхо. — зашипел в кожу Крис, поднимаясь горячими губами к взмокшему загривку. Язык слизал соленые капли пота с шеи. — Хочу укусить.       Чан, усмехнувшись откровенности старшего брата, подхватил руку Минхо, притягивая пахнущее сладкой розой запястье к своим устам, расцеловывая сеточку из голубых вен. — Я тоже хочу пить. Можно? — проскулил почти жалобно, встретившись взглядом с не соображающим Минхо.       Он не отказал. Лишь молча кивнул, податливо встретив жадные до его крови клыки, что золотом мазалась во рту, утоляя многовековую жажду по тому самому эликсиру жизни, который близнецы так долго искали.       Усталость заставила прикрыть глаза, еще пару секунд прислушиваясь к звукам, прежде чем провалиться в глубокий сон.

***

      Налитая бордовым цветом роза мерно покачивалась в огромном саду, окруженная белыми сестрами, на фоне которых она выделялась своей пышностью и неоспоримой красотой. Столь прекрасная, столь созревшая, что лепестки, некогда сжатые в плотный бутон, начали расходиться, распускаясь в большой кровавый цветок, что острыми шипами пытался от себя отпугнуть.       Капли густого сока, брызнувшего из середины, понеслись по тонкому бордовому шелку, стекая вниз, пропадая во влажной земле. Прекрасная и наконец полностью открывшаяся, она, доселе не знавшая жажды, почувствовала сухость в тоненьком зеленом стебле, жалобно покачиваясь на ветру.       Алые глаза распахнулись в полутьме особняка, пересохшие губы разомкнулись, а из-за них опасно сверкнули белоснежные клыки. Тонкий голосок разрезал густую тишину острыми бритвами, когда с уст сорвалось заветное желание пробудившейся розы: — Ах… Я хочу пить.