Томас Квик

Меня зовут Томас Квик. Мне 44 года, и сейчас я нахожусь в психиатрической больнице строгого режима в Швеции. Я вообще-то считаюсь преступником. Меня неоднократно привлекали за торговлю наркотиками, кражи, приставания к подросткам (это не так, я лишь хотел предложить им прогуляться вместе, разве это плохо?). А как я попал сюда? Я попался на попытке вооруженного ограбления и меня признали душевнобольным. Неконтролируемые вспышки агрессии (иногда врачи говорят "РПВ") и еще какая-то мутотень. Я сижу здесь с огромным количеством преступников. Настоящих психов. И на меня с моим "РПВ" здесь особо внимания не обращают. Я сижу тут уже три года. Три года я не могу нормально поговорить с кем-нибудь... нормальным. Три года врачи смотрят на меня как на пустое место. Как на мебель! И эти снисходительные взгляды, когда я к ним обращаюсь... Как же мерзко! Со всеми этими ублюдками они ведут себя как с самым, прости Господи, прекрасным что вообще случалось с ними в этой жизни! Когда они рассказывают психиатрам о своих преступлениях, о всяких расчленениях, потрошениях, пытках психиатры приходят почти в чистый восторг!!! Не удивлюсь, если они тоже психи... А еще я давно заметил, что таблетки, которые в меня пихают дают легкий эффект кайфа, и сейчас я думаю, если бы я имел куда более серьезные диагнозы, мне бы увеличили дозу? Или может, выписали что-то помощнее? Если бы со мной носились также, как со всеми этими маньячелами, да еще и жизнь была с привкусом таблеточного кайфа, мое существование было бы куда приятнее (сам-то я себя психом не считаю, к слову, а сижу тут в психушке). И тут во мне словно что-то щелкнуло. Был бы я в каком-нибудь детском мультфильме, над моей головой загорелась бы лампочка. Это было похоже на озарение... На следующий день, когда у меня была назначена сессия с психиатром, я решил, что мог бы попробовать. — Как вы себя чувствуете сегодня, Томас? Есть ли что-то, что беспокоит вас? — Вы действительно правы, сэр. Есть кое-что, но я не уверен, что могу вам полностью доверять... — в моем голосе звучала неуверенность, и при этом какая-то задумчивость, что вызвало некоторый блеск интереса в глазах врача. — Ох, что вы, Томас! — воскликнул он, — мы ведь с вами уже так давно знакомы, мне казалось, я не давал вам повода не доверять мне, или у вас другое мнение на этот счет? Всем своим видом я выражал сомнение. — Вы правы, сэр, вы действительно никогда не давали мне повода усомниться в вас... Чтож, в последнее время меня гложат некоторые воспоминания, и некоторая жажда... — последнее слово я проговорил почти шепотом, с энтузиазмом глядя прямо в глаза врачу. — И что же это? Какого рода жажда вас преследует? — мой визави едва мог скрыть свое любопытство. — Жажда крови... — слегка помедлив ответил я, — я вспоминаю, как убивал женщину, она мне иногда снится... Я задумчиво провел указательным пальцем по губам, глядя стеклянным взглядом на стол. Психиатр немного побледнел после моих слов, но его интерес, казалось, только зажегся сильнее. — Убивали? И кого же вы убили? Как? Он старался оставлять голос ровным, успокаивающим, но одновременно подталкивающим к ответам. — Я не помню ее имени, она была одной из моих любовниц. Я уже не помню, чем она разозлила меня, но я был в бешенстве. Я ударил ее по лицу. А потом еще раз. А затем я взялся за нож. Я резал ее, и резал, и резал, а она все кричала и кричала. С каждым срывающимся криком я чувствовал, что напряжение уходит из меня. Но потом меня разозлило то, сколько шума она производила и я перезал ей глотку. Эти булькающие звуки были одновременно и отвратительны и мелодичны. Я видел страх в ее глазах, и я наблюдал за тем как жизнь покидала ее. Это было красиво. Я старался придать как можно больше отвратительных подробностей, но при этом не переборщить. С лица психиатра ушла вся краска. Он замер, и мне казалось, даже позеленел. Боже, сэр, держите себя в руках, это не так уж и чудовищно, по сравнению с тем, с чем вы сталкиваетесь ежедневно. Я едва подавил желание закатить глаза и сдержал на лице бесстрастную маску. К чести моего собеседника, он быстро пришел в себя и принялся быстро строчить в своем блокноте, при этом не отрывая от меня взгляд. И как он это делает? Может, поэтому у врачей почерк отвратительный? В его глазах зажегся неподдельный интерес, наравне с ужасом. — Вы так спокойно говорите об этом... Но что же произошло дальше? Что вы сделали с телом? Я не слышал, чтобы вас подозревали в чем-то подобном. — Ох, что вы! — я недобро усмехнулся, — эти тупые свиньи ни на что не способны. Я избавился от тела. Я махнул рукой, выражая легкую скуку и небрежность. — Неужели? И где же сейчас оно находится? — Понятия не имею, — я сказал это слишком уж беззаботно, чтобы он понял, что говорить об этом я не намерен. — Печально, конечно. А вы, случайно, не чувствовали жажду крови когда-либо еще, не имея возможности ее подавить. И тут меня понесло. Я говорил и говорил. Я вспоминал старые объявления о пропаже людей или о найденных трупах и даже пару раз называл имена. И с каждым новым убийством в моем портвюфолио, становилось все больше жутких подробностей. Я несколько раз бывал в Финляндии, Дании и Норвегии и некоторые свои преступления я якобы совершал там. Что потом началось... Это надо было видеть. Меня боялись. Меня даже признали самым жестоким убийцей во всех странах, в которых я "орудовал". Начались расследования. Это было немного забавно. Но одновременно с этим в животе скручивался тугой узел тревоги из глупых мыслей "а что, если?". Что угодно могло пойти не так. Хоть меня и признали душевнобольным еще до моих "признаний" и вообще-то меня не могут приговорить к смертной казни, но это проклятое "вдруг?" сводило меня с ума. В общей сложности я признался в более чем 30 убийствах. Поскольку я не мог сказать, где находятся тела, меня признали виновным лишь в 8 преступлениях, "за неимением доказательной базы", так сказать. Но и этих 8 хватило на пожизненное заключение в психиатрической больнице. Я имел практически свободный доступ к сильным препаратам и любил периодически ловить кайф (кстати, уже после первого признания, меня начали чем-то пичкать и от этого последующие признания выходили более красочными). А еще врачи проявляли ко мне неподдельный интерес. Я вел себя, в целом, адекватно, исключая периодически повторяющиеся вспышки агрессии. И это вызывало у них интерес. Они спорили и, перебивая друг друга, пытались ставить мне диагнозы, но итоговые проверки ничего не давали. Это поселило в них семена сомнений, несмотря на уже достаточно большое количество прошедшего времени, как я являюсь "преступником". На основе этих сомнений какой-то умник из персонала додумался отправить запрос на проверку моих показаний в правоохранительные органы. Какого же было удивление, нет, скорее шок, следователей, когда они подняли архивы и поняли, что ничего из того, что я говорил, не совпадало с действительностью. Ничего. Ни способ убийства, ни оружие, ни даже временной период. Я понял, что окончательно облажался, когда они узнали, что два норвежских африканца, которых я "убил", живы и здоровы и все еще проживают в Норвегии. Вот тут я понял, что облажался. Сначала они пытались выяснить, почему я лгал. А когда я сказал, что мне было одиноко, и та огласка, которую получило мое дело в СМИ, была мне очень приятна, отношение ко мне изменилось. Они поняли, что я самозванец и это был провал. Мое дело пересмотрели, и вскоре выписали из лечебницы (а про мое РПВ единогласно забыли. Хотя, может, я уже вылечился от этого?). После этого у меня еще какое-то время хотели взять интервью. И я давал. Но и это вскоре прекратилось. Сейчас я снова чувствую себя одиноко. Настолько, что на стену лезть хочется. Я думаю, чем бы я смог вновь привлечь внимание общественности? Может, выпустить книгу?..