не по пути

      погибаю в подмосковье, нам с тобой не по пути

      яд в гримерке ощущается почти что на осязаемом уровне, отчего рису только жмет губы и смотрит на арчи, который — к его же собственному удивлению — уже не реагирует на очередное пожелание смерти в воздух. он только закатывает глаза, затягивается ашкой и, игнорируя абсолютно все инстинкты самосохранения, прокашливается так, чтобы внимание переключилось на него. взгляд рису, обещающий его закопать под самым неприметным гаражом где-то в сибири, он с резким выдохом игнорирует.       — может вам в соло разойтись и хуй с ним? — голос даже не дрожит, ему настолько надоело выслушивать одно и то же каждую встречу с этими двумя, будь она запланированная или не очень, что хотелось только одного — логического завершения.       — че? — первым рявкает майс, чему никто из присутствующих не удивляется. — в каком смысле?        — в прямом, — рису, наверное, слишком детально в голове планирует в каких координатах будет гнить тело арчи, если он прямо сейчас не закроет рот. — вам самим мозги ебать друг другу не надоело? каждый раз одно и то же: «майс, я так тебя ненавижу», «пошёл ты нахуй, каянгел обоссанный», «че ты гавкнул?», «к лору сходи, тапок глухонемой». я наизусть ваш диалог могу выдать, как таблицу умножения ночью.       — мы это пятьсот раз обговаривали, так будет лучше всем, — кай отрезает, выдыхает напряжение и отходит к столу попить воды.       — кому лучше? фанатам, которые, как собаки голодные бросаются на любой намек, что вы друг друга ненавидите? может всей вашей команде, которая готова из своего кармана вам семейного психолога оплатить, лишь бы вы им мозги этой хуйней не выносили? или может вам, которые готовы глотки друг другу перегрызть из-за любой мелочи?  — арчи на них даже не смотрит, листая фотки в галерее.       вообще-то рису с ним согласен. согласен на все возможные проценты в галактике, потому что весь этот цирк настоебал даже самым стойким. он не видит смысла в этом бесконечном круге ненависти, которая портит не только атмосферу на концертах или совместных мероприятиях, но и жизнь другим людям. он отмалчивался, потому что думал, что лезет не в свое дело, потому что не хотел расстраивать майса, который мог говорить на тему кая только под веществами или пьяный. дима вообще с ним мало говорил о личном, рису даже не вспомнит, когда такое и было, впрочем. все свои секреты они с сережей раньше хранили между собой, советов просили только друг у друга и в принципе разговаривали почти только друг с другом.       связь между ними можно было сравнить с красной нитью из того тупого тренда в тик токе, которая не рвется даже если люди далеко друг от друга. они были неразлучны, ненавидели ассоциироваться у кого-то с соло артистами и постоянно использовали «мы», когда рассказывали о каком-то очередном мракобесии, которое происходило с ними в америке. потом случился тур и всё не то, что пошло по пизде, оно поплясало по интимным местам всех людей на планете, умноженное на два. рису до сих пор не особо понимал, почему, лишь догадывался. догадки были не особо радужными, конечно, но с арчи они почти это не обсуждали, лишь жаловались друг другу, кто в очередной раз сорвался по пустяку или закатил истерику на ровном месте.       арчи, впрочем, было до лампочки, что там произошло. ему мешали работать и общаться в той же дружеской атмосфере, которая была до апреля, и это его бесило больше, чем испорченная аппаратура перед важными концертами. претензий было куча, но он молчал до последнего.       — а ты щас что предлагаешь? положить хуй на все, что мы выстраивали так долго и потерять половину прибыли из-за того что истеричная сучка не дружит с головой? — дмитриев всем корпусом повернулся к арчи, а дима, услышав эту фразу, поперхнулся водой и чуть не пульнул стакан прямо в серёжу.       — ты совсем прихуел, ебало наркоманское?       — мы вместе нюхали, если у тебя память стерлась после того, как ты переебал хуй пойми сколько человек, — серёжа отрезает спокойнее, чем был, даже не поворачивая головы.       — человек, имеющий в медиа поле девушек в два раза больше, чем у меня, сейчас мне поясняет за личную жизнь, заебись тема, — ицков готов был взорваться на месте, и рису умножил всё говно в сторону арчи ещё на пять, — смотри как бы твоя любимая и неповторимая эрика не увидела на тебе засосов в следующий раз.       тишина. бессмысленно говорить, что она была давящей, в этом помещении давило всё, начиная от мусора в углу, заканчивая электронными часами над дверью. майс повернулся всем телом медленно, почти хищно.        — мозги иногда включай прежде чем говорить, — майс выдавил подобие ухмылки, — говном в туалет надо срать, а не ртом людям, понимающим больше тебя.       — а я так понимаю за живое задел, да? — кай улыбается искренне, победно, а у рису уже кажется ноги откажут скоро.       — стяни ебло свое, я тебе ещё раз повторяю.       — а что ты мне сделаешь? ударишь? убьешь? может трахнешь под очередным приходом на сухую?        три выстрела, все три попали в мозг рису. он даже вздохнул однозначно слишком громко для позволяемых децибелов, надеясь, что прямо сейчас на них упадет атомная бомба.        нет, вообще, рису знал. ну, как, знал. так, догадывался. не замечать этого было сложно даже для самых отсталых. он бы хотел не замечать, но издержки профессии заставили быть чересчур внимательным к деталям, о чем он уже пожалел раз сотый. рису, на самом деле, уверен, что другие замечали тоже, но отмалчивались и не возникали.        то, что это будет озвучено — вот так — он не ожидал. арчи, судя по выражению его лица, абсолютно точно тоже нет.       — ты ебанулся? — серёжа выглядел, как комичный персонаж из старых фильмов, но смешно тут было только какой-то женщине на плакате.       — пошел нахуй, — дима развернулся резко, почти отчаянно, и чуть ли не сбежал в туалет. он сам не понял, зачем сказал это вслух при посторонних людях, зачем вспомнил про то, что связывало их на темном, целиком запретном уровне. последний раз он произнес это в гримерке в казани, когда эмоции у них обоих лавиной накатывались друг на друга.        сердце бешено стучало, отчего ицков пытался не расцарапать лицо себе прямо тут, потому что показывать слабость перед человеком, который когда-то был для него целым миром, а сейчас готов был обблеваться от лишнего взаимодействия не для камер, сравнимо с пыткой наивысшей жестокости.        — по-моему это твоя работа, нет разве? — серёжа схватил кожанку с дивана, параллельно сжимая пачку каких-то дешманских сигарет в кармане, которые подогнал ему арчи, потому что он забыл свои в отеле, и быстрым шагом вышел из помещения, на диму даже не обернувшись.       дверь хлопнула громче положенного, ицков дернулся, но не от звука, а от какой-то необъяснимой боли внутри, которую он не позволял себе чувствовать в отношении этого человека. он притуплял, не думал, отвлекался на других людей, знакомился с классными девчонками и музыкантами, даже вернул связь с людьми из прошлого, чтобы не было настолько погано. к его же удивлению, это помогало. ненадолго, потом было только хуже, но дима заставлял себя верить, что пройдет.       рису стоял, как истукан, боясь издать лишний звук, потому что настолько откровенного диалога он ожидал услышать разве что их двоих пьяных или накуренных очередной дрянью. он смотрел на такого же охуевшего арчи и понимал, что им обоим пизда где-то в ближайшем времени. 

***

      мороз обжигал лицо, руки были уже красные, а пальцы нормально не сгибались, но серёжа не разрешал себе возвращаться. он докуривал вторую сигарету, хмурился, ногами растаптывал снег, пытаясь думать о любой незначительной мелочи, лишь бы не прокручивать в сотый раз глаза димы, когда он говорил то, о чем они оба, играя в какую-то игру, иногда непонятную даже им двоим, постоянно отмалчивались.       он смотрит на пасмурное небо, щурит глаза и разрешает себе вспомнить. вспомнить америку, вспомнить то абсолютное и всепоглощающее чувство слияния с тем человеком, который был первым и, наверное, единственным, с кем он делил так много — начиная совместным творчеством и заканчивая безразборным сексом в самых рандомных публичных местах. майс помнит каждый, будто без крупинок этих воспоминаний он потеряет себя самого.       честно говоря, он уже потерял.       воспоминание об америке отдается резью в сердце, будто это было не почти два года назад, а в прошлой жизни. он вообще мало помнил от туда, только руки, не покидающие его, чувство беспечности и нахождения на верхушке мира и зеленые глаза, направленные на него с детским восхищением. сейчас эти зеленые глаза не выражали ничего, кроме усталости.        они тогда думали, что покорили космос, что для них не было абсолютным пределом. они мечтали о невозможном, о мировой славе, о безлимитном количестве денег, о толпах фанатов, повторяющих за ними все, что транслировалось ими в медиа. они планировали многое, но пункт, который никогда не поддавался сомнениям или правке — вместе. он был первым и основным, потому что как иначе?       дмитриев уверен, будь у него машина времени, найди бы он самого себя там, счастливого и уверенного в завтрашнем дне, тот майс послал бы его нахуй и не поверил ни единому слову. усмешка вырвалась непроизвольно, а сигарета догорела почти до фильтра и теперь обжигала пальцы.       каков дурак. счастливые концы бывают только в сказках. особенно, у таких, как они.       серёжа матерится себе под нос, когда понимает, что опять думает о каких-то «них», которые изжили себя еще весной прошлого года. он всегда любил весну, но теперь она отзывалась в нем не теплотой и душевным равновесием, а только страданиями и вечным самокопанием.        хочется сделать что-нибудь отвратительное. хочется сделать больно, чтобы кай понес ответственность за то, что отобрал у него то последнее, что держало его на плаву. весна больше не ассоциировалась с цветами, легким ветром и перерождением, нет. она ассоциировалась только с ощущением пустоты и потери, со скрипящими зубами и сжимающимися от злости руками.        сзади скрипнула дверь, но дмитриев даже не шелохнулся — был бы это дима, он бы понял. они всегда друг друга чувствовали, блять, на каком-то спиритическом уровне. это было нездорово, это была больная одержимость, которую в узде получалось держать из рук вон плохо. они болели друг другом, все вокруг об этом знали, но выносить друг друга не могли — проще было обернуть все эмоции в нападение, чтобы ничего лишнего не просочилось через эту браваду гордости.       — братан, холодно пиздец, простудишься, тебе ещё полтора месяца в туре болтаться, — голос рису был непривычно мягок.       — поебать, — серёжа потушил сигарету, бросив куда-то в сугроб, но не повернулся.       — серег…       — истерика у этой хуесоски закончилась, вернуться можно? — майс перебил, но голос подрагивал.       — хватит.       — что хватит, блять, скажи мне? — парень повернулся, пытаясь не дать взять злости над собою контроль, — это я разве начал? это я распустил нюни на ровном месте, потому что бесы в голове в пляс пустились по пятому кругу? скажи мне, а? я?        — сереж, вам правда лучше разойтись, — рису старательно игнорировал все вышесказанное. иначе закапывать он будет не арчи, а арчи его, и последнее, что он увидит, станет взбешенное лицо дмитриева.       — заебали, сука, — майс снова отворачивается.       — а в чем мы, блять, не правы, скажи? вы только мучаете друг друга, ты этого не видишь? — парень взмахивает руками в воздух, будто ситуацию это хоть как-то исправит.       — да мне абсолютно насрано на этого…       — не пизди! — рису взрывается, рукой разворачивая того к себе, — хотя бы себе перестань пиздеть и смотреть на всю эту херобору через розовые очки! хватит, блять, говно жрать ложками, а потом ходить с таким видом, будто тебе ноги трактором переехало пять раз подряд!       — ты нихуя не…       — сука, я всё понимаю, я понимаю лучше вас обоих, потому что ты не представляешь, насколько со стороны заметны эти ебливые щенячьи взгляды в сторону друг друга, пока вы думаете, что никто не видит, — он снова перебивает, моля бога о друзьях поумнее, чем стволы ели, — мне абсолютно похуй на то, кто кого трахал, абсолютно до пизды всё ваше бабло и имидж, вы друг друга изнутри жрете, сука, да ещё и так, что всем вокруг прилетает!        серёжа смотрел на него, смотрел пристально, холодно, но понимающе. все вокруг устали. вымотались, чуть ли не выгорели. он сам, в общем-то, заебался знатно, это признать стоит. серёжа в принципе уже не особо понимал, зачем они держатся за эту тростинку какого-то достатка и фейма. в чем был смысл, если они своей токсичностью отравляют всё вокруг?        им пора друг друга отпустить, разойтись восвояси, оборвать весь контакт и зажить новой жизнью, без истерик, ссор, постоянного гнетущего чувства хаоса и неизбежности конца. так будет лучше, проще, умнее. они давно перестали что-то значить, как и их планы на какое-то совместное будущее, которое существовало где-то далеко, точно не в этой вселенной и не в этой жизни.        но серёжа не сможет.        он окончательно погаснет, потеряет хоть какой-то смысл и сторчится в каком-то блядском притоне, где таких, как он, тысячи.        лучше он будет чувствовать хоть что-то — злость, раздражение, ненависть — чем вообще ничего. он не мог с димой, но без димы исчезнет в бездне из сожалений и тоски по тому, чем он мог быть. чем могли быть они.        — что и требовалось доказать, — рису вздыхает, пальцами теребя переносицу, — два больных ублюдка.       парень уходит, снова оставляя майса наедине.        дмитриев ловит себя на мысли, что его не понимают. он сам себя не особо понимал, но дима бы понял.       дима всегда его понимал. 

***

      концерт проходит напряженнее, чем обычно, кай хочет поскорее вернуться в отель, чтобы заснуть и не думать. сегодня вообще всё, будто оголенный нерв, он не исключение. бесит любой лишний визг, любое вынужденное объятие с серёжей, любой осуждающий взгляд кого-либо из команды. хочется закрыться дома, укрыться пледом и больше никогда не выходить в свет.       они прощаются с аудиторией, обещают вернуться ещё раз и, даже не смотря друг на друга, уходят со сцены, выдыхая, что это закончилось и теперь можно будет уехать в туры, чтобы не мозолить друг другу глаза ещё больше.       эрика мелькает где-то на фоне, щебечет о том, что им надо сделать парочку фото и обсудить, что выкладывать в телеграмм, но дима не слушает, отрезает себя от этого и мечтает поскорее уехать в отель, лишь бы не бесить себя сильнее.       он в принципе не особо понимал, почему она его  так изрядно раздражала. ицков толком даже не знал о ней ничего — когда они начали встречаться, вайперр уже существовал только для денег и фанатов. дима пару раз слышал от менеджеров, что девушка появилась не от большой сережиной любви, но вникать не хотелось от слова совсем. это было не его дело. больше не его.       слухи в интернете распространялись довольно быстро, и кай усмехался каждый раз, когда понимал, что младший нацепил на себя излишне много масок, играя на публику, что они всё ещё друзья и что в отношениях у него все прекрасно. диме, по правде говоря, было всё же несмешно. он знал, что серёжа ненавидит играть на публику, ненавидит весь этот фарс, когда он не способен быть искренним и приходится играть в клоуна, у которого всё под контролем. индустрия поменяла его, перешила изнутри, отчего искреннюю улыбку майса он видел изредка только на концертах и во снах, которые он классифицировал под жанр ужасов и мечтал забыть.       всё в его жизни стало наигранным и ненастоящим. даже тут они живут по одному сценарию, отчего в горле образовывается ком, и дима устало выдыхает, пока они пытаются пробраться через толпу фанатов к общей машине.       поездка проходит молча, кикнадзе высаживают где-то по пути, и ицков краем глаза замечает, как серёжа становится менее напряженным. рису, как хороший друг, пытается разрядить обстановку и болтает о любой фигне, чтобы не дать им обоим упасть в очередную колею мыслей.       в отеле они расходятся по разным номерам, не обмолвившись ни словом после того злосчастного разговора в гримерке. дима всё ещё не понимает, зачем он вообще начал говорить о том, о чем они молчали, даже когда всё было хорошо. слова выскользнули сами, он не успел и подумать перед этим.        комната встречает раскиданными вещами, ноутбуком, который пиликает, предупреждая о скорой разрядке, и тяжелой атмосферой одиночества. настроение паршивое, хочется нажраться любого дешевого коньяка, чтобы всю ночь блевать и не думать — главное не думать. оставаться наедине со своей головой ицкову не рекомендовалось, но выбора теперь у него не было.       вернее, был.       тогда, в апреле, когда можно было ещё спокойно поговорить, обсудить всё накопившееся, но он отмахивался, бегал и избегал, зарывая все обиды внутрь. дима боялся, липкий страх потерять иллюзию близости и эти мелкие моменты, когда можно было быть собой, был фоновым шумом, который отравлял даже самый светлый момент своими бездушными щупальцами.       он всё равно потерял.       парень опирается спиной на изголовье кровати, бездумно листая ленту инстаграмма. рената снова постит фотки из сша, и диме выть хочется от того, что он знал. говорил серёже, пытался убедить не возвращаться, но тот лишь смеялся в ответ, называл его глупым и в очередной раз напоминал, что им нужны деньги и дальнейшая медийка в россии. кай был согласен, но он не хотел.       он хотел остаться там — в их райском уголке — без лишних глаз, камер и постоянного давления со стороны, которое рушило их сокровенную связь. дима был готов променять свою музыкальную карьеру в россии ради того, чтобы остаться там, в том беспечном моменте, когда всё было слишком хорошо.        всё хорошее имеет свойство заканчиваться. они — не исключение, а, скорее, правило.       телефон летит на тумбочку, а дима даже не идёт в душ — хочется спокойно уснуть, не думать и не мечтать. всё подходит к логическому концу, они должны когда-то перестать притворяться, что друг для друга что-то значат. цепляться за воспоминания и человека, которым когда-то был серёжа, конечно, хоть как-то охлаждает кровоточащие раны на сердце, но потом становится хуже раз в сто.        они были одним организмом, вплелись друг в друга, уже даже не понимали, где и кто есть на самом деле, чтобы в итоге их резкий разрыв выражался лишь презрением и ненавистью, разливающимися во всем теле. это было похоже на падение в пропасть — болезненно, неожиданно и излишне резко.        телефон дал о себе знать, когда ицков почти уснул. парень только вздрогнул, но смотреть не стал, было плевать. но уведомления не переставали приходить, и ему пришлось пересилить свое желание наконец-то нормально заснуть.       он чуть не блеванул на дорогой ковер от паники, когда увидел имя пользователя. 9mice, 1:23 дим нам надо поговорить  это важно я заебался терпеть только не делай вид что ты спишь бляха я знаю что нет просто поговорить, я нихуя не буду делать и нет, я не пьяный тупо. это всё было настолько тупо, что истеричный смех вырвался непроизвольно.

kai angel, 1:25

бля ты серьезно

я спать хочу

че важного может быть у тебя ко мне в полвторого ночи

9mice, 1:25 я на клоуна похож что ли три минуты и ты свободен мы хуй когда увидимся потом, это не по телефону надо решать 

kai angel, 1:25 

пиздец

ок приходи, 494

только быстро

      стук тяжелым эхом разносится по помещению, и ицков чуть ли не подпрыгивает на кровати от удивления. караулил, сучий сын.       — че надо? — старший старается говорить и выглядеть уверенно, когда открывает незваному гостю дверь.        — пройти дай, — дмитриев толкается плечом и садится на кресло, наливая себе воды.       — ебать ты деловой, ты поиздеваться пришел или че?        — ты можешь перестать истерить хотя бы сейчас? — майс на выпад кая не реагирует, устало выдыхает и ставит стакан обратно на стол.       — ты завалился ко мне в номер глубокой ночью, а я должен тебя караваном встречать? ты не прихуел? — дима отмирает, закрывает дверь и садится на кровать, напротив серёжи, поджимая ноги под себя. — что ты хотел?       — может реально расход? — дмитриев рубит с плеча, как он, в принципе, всегда и делал. прямота была его коньком, которая упрощала и без того заебную жизнь.       — че? — ицков моргает, пытается сфокусировать взгляд. ему не послышалось? может арчи накурил его дешманской дрянью, и это очередной приход?        — ты слышал, — серёжа почти не двигается, смотрит прямо в глаза, и ицков уже даже не надеется найти там хоть каплю того прежнего энтузиазма.        тот серёжа дмитриев, который не переставал болтать чепуху, нарушать личное пространство, вкидывать рандомные идеи для очередной отсылки друг на друга в текстах или клипах, смотреть с восхищением и признанием, исчез. от него осталась только оболочка, покрытая коркой льда и переставшая быть для димы родственной душой.       — с хуя? — это всё, что он может выдавить в ответ.       — ты же видишь, как это всё заебно, — майс откидывает голову назад, изображая заинтересованность люстрой на потолке, — проще докатать туры, а там уже разойтись по-мирному.       дима смотрит на татуировку ангел у серёжи на шее, не зная, что ответить. а что он мог сказать? «нет, сереж, давай оставим вайперр, чтобы…» а чтобы что? давить в себе ненависть каждый день? гложить себя воспоминаниями о прошлом?  злиться на любую мелочь, их связывающую? всё это звучало по-детски глупо и наивно.        но дима знает, что в нём что-то сломается окончательно и бесповоротно. как же он ненавидел человека перед собой, хотел переписать всю свою судьбу, чтобы никогда не бить эту тупую татуировку, чтобы никогда не списываться с ним, не позволять себе открывать душу этому человеку. чтобы не познавать рай в этом блядском тленном мире, потом падая ещё ниже.        — хорошо. это всё, что он может выдавить из себя. даже плакать не хочется, внутри так пусто, что ему плевать уже на то, как они обыграют это всё перед фанатами и объяснят остальным.       серёжа резко переводит взгляд на кая, и тот запрещает себе видеть хоть что-то похожее на боль в глазах, ради которых он когда-то был готов бросить весь мир к подножию ада, лишь бы видеть их каждый божий день.       — потом тогда решим, как всё сделать. и с бумагами тоже, — дмитриев тупит на старшего ещё секунд пять, но поднимается с кресла и, не смотря на кая, направляется к двери.       дима видит, как у него сжимаются кулаки.       в голове что-то щелкает, а он чувствует, что пожалеет.       — серёж, — майс останавливается, как вкопанный, и спина напрягается. дима не называл его так хуй знает сколько времени.       — что?       — ты правда этого хочешь?       наверное, это их одиннадцатый круг ада. возможно, уже тринадцатый.       — ты, блять, серьезно? — серёжа взрывается, разворачивается и быстрым шагом подходит почти вплотную к диме, всё ещё сидящем на кровати и сжимающим одеяло, чтобы не потерять равновесие. — ты сейчас на абсолютно серьёзном ебле спрашиваешь меня, хочу ли я разойтись?       абсурд. они докатились до абсурда.       — блять, да, спрашиваю! — ицков подскакивает, они оказываются лицом к лицу, — скажи мне, что я настолько отвратителен и мерзок тебе, что ты готов срезать все наши парные татуировки, удалить все наши совместки и любое упоминание меня в социальных сетях, чтобы больше никогда не ассоциироваться со мной!        серёжу передергивает. на него смотрят безумные, полные ненависти, боли и чего-то ещё, что дима прятал под тремя замками, глаза. он видел парня таким последний раз, когда они пересрались в щепки ещё в мае. они и после этого ругались по любой мелочи, но там он всегда наблюдал лишь отвращение и усталость, зарывающие возможность их примирения на три метра под землю.       — что ты от меня сейчас хочешь? — майс контролирует всё — от эмоций на лице до пальцев ног, боясь, что вся его гордость разобьется о тот огонь, которым на него давили, особо шансов на побег и не давая.       — чтобы ты сказал правду, — дима шепчет, закусывает губу до ноющей боли, — хотя бы сейчас.       кай всегда знал, куда нужно бить.       — мы уничтожим друг друга, ты это понимаешь? — дмитриев устало выдыхает, будто объясняет школьнику, почему два плюс два равно четыре. правда, сбившуюся интонацию дима замечает.        — а не уже? — старший мелко подрагивает, уже жалея, что не притворился спящим.        — дима..       — я не смогу, — ицков опускает взгляд, понимая, что ещё чуть-чуть, и он позорно расплачется. — я знаю, что надо просто перетерпеть, что пройдёт, что станет плевать. знаю, что другого выхода нет, но блять, серёжа, я не смогу.       они стояли в душном номере, тяжело дыша и понимая, что оба обречены. вайперр может перестать существовать даже для некой видимости, они могут разойтись по своим путям, игнорируя любой импульс из прошлого. кай и майс смогут существовать по отдельности, продолжая карьеры и покоряя вершины друг без друга. смогут.       дима и серёжа — нет.       дима и серёжа пропустили момент, когда всё стало настолько плохо. пропустили момент, когда друг без друга дышать стало невыносимо, нужда разъедала изнутри, а необходимость хоть какой-то реакции привела их к тому, что они сейчас имеют.       кай и майс смогут разорвать нить судьбы, обрекающую их на вечные страдания. дима и серёжа умрут, как только эта нить перестанет быть единым целым.       — блять, — серёжа выдыхает с излишней злостью, — посмотри на меня.       — забудь, я сказал хуйни, всё, — ицков чуть ли не хрипит, когда начинает разворачиваться обратно к кровати.       — дима, блять, — майс хватает его за подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза.       — отпусти, — кай шепчет бессильно, но глаза его никогда не врут.       — я хочу тебя убить. никогда не иметь с тобой того, что имел. я ненавижу тебя так сильно, что хочется руками сердце достать, чтобы не было всего этого, — серёжа дергает его на себя, — но не могу, сука. я ненавижу всю эту хуйню, ненавижу себя, что сделал тебе больно, что не послушал и не оставил нас в америке. ты, блять, представления не имеешь, как сильно я жалею.       дима уже не сдерживается, ощущая, как слезы непроизвольно скатываются из глаз. внутри взрываются фейерверки, которые он не может заглушить. и не хочет, если быть откровенными.       — я проклинаю всё, на чем этот ебливый мир стоит каждый раз, когда вспоминаю о тебе, — майс прижимается к нему лбом, — поэтому мне надо отпустить. иначе я раздавлю нас обоих.       — дави, — вылетает слишком уверенно, — лучше я задохнусь от ненависти к тебе, чем от пустоты без тебя.        губы по инерции находят друг друга. поцелуй приравнивается к точке безумия, которую они постигли, просто находясь рядом друг с другом. они выливают друг на друга всё, что хотелось сказать и сделать эти семь месяцев. это похоже на акт каннибализма, и оба уверены, что от губ не останется ни единого живого места.       дима чувствует металлический привкус крови и стонет серёже в рот, сам не особо понимая, от чего именно — от боли или от того, что внутри сейчас происходит.        руки серёжи отчаянно пытаются удержать их обоих на месте, но ноги подкашиваются, и он разворачивает их прямо перед кроватью, садя ицкова к себе на колени одним рывком, ладонями залезая под футболку. дима не перестает мелко подрагивать, отвечая с тем же животным рвением.       — ты пожалеешь, — сережа шепчет, отрываясь и переходя на шею.       — поебать, — дима зарывается в его волосы и ерзает так, что дмитриев кусает его за шею и талию сжимает крепче.       кай уверен, что от него не останется ни единого святого места этой ночью, но эта мысль только распаляет пожар внутри. парень хнычет, чувствуя чужое возбуждение и сдерживает порыв принять всё в себя так — без смазки, без подготовки, без прелюдий.       младший будто читает его мысли, удерживая бедра руками, не отрываясь от ключиц, кусая до синяков, но целуя сразу же, чтобы выразить их эмоциональную мозгоебку и нестабильность даже в самой мелочи.       — серёж..       — тише, малыш, потерпи.       и диму кроет. он не слышал этого так давно, что все мысли обрываются в пустоту, оставляя в голове только губы и руки майса.        весь его мир, вся вселенная сужается до человека, который однажды вдохнул в него жизнь, а потом бесчеловечно и жадно забрал. до человека, который единственный имеет такую власть над ним. до человека, у которого тормоза сносит только из-за него.        до человека, который способен был разорвать его сердце на куски и кропотливо собрать по частям, чтобы оно билось так же, как и билось до этого.       диму снова переворачивают, нависая сверху.       он сглатывает, когда видит голод, неистовое желание и попытку погасить в себе всё, что ицков вызывал, просто существуя.       — красивый, — голос дмитриева дрожит, — самый, сука, красивый.       дима жмурится от удовольствия, когда чувствует прохладу от снятой с него футболки, когда ощущает собственнические ладони на себе, когда губы будто помечают всё его тело.       у них был секс. вообще, много секса, самого разного. но никогда это не было вот так — на грани, на краю лезвия, в попытке балансировать чем-то здравым, чего у них навряд ли осталось. всё здоровое, что в них было, погибло тогда, когда судьба свела их и оставила, не давая и малейшего намека на то, что им в итоге делать, чтобы не оказаться в клетке собственных чувств.        они никогда не были и не будут чем-то адекватным. о них не напишут в учебниках и не будут приводить в пример надежной и взрослой любви. они никогда не станут стабильностью и тихой гаванью.        они не про это.       они про больную привязанность, про дьявольскую одержимость, про сумасшествие, про разрушительную силу, от которой оба страдают.       они никогда не будут правильными, и в конечном итоге от них и клочка не останется.        но эта зависимость — единственное, почему они всё ещё способны жить, а не существовать.       серёжа находит смазку в сумке димы, пытаясь держаться, пока растягивает его. можно было сделать больно в попытке доказать кому-то что-то, в акте садизма, но мысль, давящая и не дающая не сойти с ума, что ицков не заслуживает такого обращения с собой, бьет по голове так, что аж в ушах начинает звенеть.       — сука, — майс выругивается, когда входит.        они выдыхают облегчено, словно произошло то, что должно было произойти, но по необъяснимым причинам слишком отложилось.       — серёжа, — дима стонет, когда тот начинает двигаться, — пожалуйста, серёжа…       — знаю, котенок, знаю, сейчас будет полегче, — он целует снова, чувствуя прилив абсолютной и необъяснимой нежности, — какой же ты, блять, узкий.       дима сводит его с ума. эти слова, по правде говоря, не описывают всю полноту чувств в его сердце, но и думать он особо сейчас не может, фокусируясь на том, чтобы не кончить раньше времени.       — быстрее, — ицков шепчет в поцелуй, и серёжа слушает, заходя почти полностью.       дмитриев втрахивает его в постель, пытаясь выразить весь спектр эмоций через акт очередного слияния с человеком, которого готов был выкинуть из машины несколько часов назад.         — как же я скучал, — дима стонет, особо не думая, что их могут услышать. ему в принципе плевать на всё кроме серёжи и его рук на талии сейчас.       он ощущался, как дом, в который ты вернулся спустя томительное ожидание и тоску по месту, где был мог собой.       — я тоже, дим, я тоже, — он сцеловывает очередной стон с диминых губ, — очень скучал, ты даже не представляешь.       они кончили вместе, зажмурив глаза от волны необъятного удовольствия, которого могли достигнуть только вдвоем. мысль удручала и растекалась негой по всему телу, изнуренного до предела.       серёжа, пытаясь отдышаться, свалился рядом, прижимая диму к себе. впервые за эти семь месяцев лишних мыслей не было, только спокойствие и желание быть рядом.       они оба знали, что это ни к чему не приведет и будет утопией, в которую они по своему же желанию свалились с головой.       — спи, — дмитриев целует его в макушку, переплетая их ноги.       они поговорят утром. если вообще, конечно, поговорят. сейчас же остались только последствия их очередного выбора остаться, даже если это неправильно. даже если они пожалеют. даже если это их убьет.       они — вечны. даже если обречены на вечные страдания в руках друг друга.       главное, что вдвоем. остальное не имело значения.