Последние числа февраля

Последние числа февраля. События, которые происходили, получились яркими, подобно свету на аппарате МРТ, если во время проведения сканирования рядом окажется металл. Что-то всплывало на поверхности сознания, что-то цеплялось, будто весь мыслительный процесс представлял из себя захламленное озеро, на берегу которого уже устали ставить предупреждающие знаки с надписью, строго запрещающей купаться. Полусгнившие коряги, повреждённые воспоминания хватали своими ветвями, лапами и не позволяли восстановить полную картину. Кто же знал, что история обернется именно так? Утренний мороз спал, скоро обед, и солнце начинает греть. Бегут ручейки. Ну да, здесь это маленькие потоки, не больше трёх сантиметров, а на большой дороге творится кошмар: там нет тени, всё превращается в грязь, и вязнет техника. Или же только вязли, если бы не было дорожного покрытия. Где-то слева, в грудной клетке, взрывается боль. Так сильно, что мужчина хватает воздух ртом, но от того легче не становится – только больнее, ведь повреждённые ткани при движении напоминают о себе повторно, снова и снова. Пока он тратил драгоценное время на попытки прийти в комфортное ( насколько это вообще было возможно с учётом всех факторов ) состояние, пальцы ощутили дискомфорт, который после перерос в потребность быстро дёрнуть рукой, стряхнуть что-то.. что было окурком. Да, внимание сместилось с его вредного занятия, и теперь он поплатился ожогом. Конечно, доктор ему сказал, что курение и никотин – это прямой путь к тому, чтобы повысить себе давление, что в ситуации человека, который провел два, чего-то там из определения временных отрезков, под бетонной плитой, знаете, не лучшая идея для развлечения. Несчастный бычок полетел на ступени крыльца, на котором он и сидел. Ну, это было значительно лучше того, чем сидеть в санчасти, где всё провоняло хлоркой, а иные помещения – чем-то металлическим и сладковатым. Владимир знал, как пахнет смерть, видел, как она приходит, и лежать в подобном месте было невыносимо. Вот и ушел, как только появилась возможность хоть несколько минут держаться на ногах без посторонней помощи и переваливающего за девяносто процентов риска упасть да устроить скорое романтическое времяпровождение с выложенным светлой плиткой полом. Где-то мелькнул камуфляж такого непривычного цвета, что сразу можно было узнать его обладателя, но Макаров сделал вид, будто ничего и не было. До конфуза с сигаретой он сидел прямо, практически браво, поддерживая образ капитана, который так старательно вылепливал все годы. Сейчас же.. кажется, он вздрогнул, когда его окликнули. Парень, совсем молодой, вот буквально вчерашний мальчишка, глядел на него выразительными глазами. — Товарищ капитан? — На обращение почему-то не похоже, скорее вопрос. Может, юнец его не узнал? Да было бы даже не удивительно. Описывая его, можно смело цитировать русского классика Льва Николаевича с его книгой « Севастопольские рассказы »: « По мертвому, тусклому взгляду, по ужасной худобе и усталому выражению лица вы видите, что это существо уже выстрадало лучшую часть своей жизни. » Взгляд обращается на бойца. Глуповатый акцент, Владимир говорит с ним на английском, который знает не меньше своего родного. Парень из отряда, который набрали в октябре, единственный из тех, кто продержался вместе с ним и его идеей до этого дня. Он упрямо двигался впереди капитана, когда они выбирались из засады, ехал с ним в одной машине, когда были во Франции. И много другого. Запоминающиеся черты лица. Глупые ямочки на щеках при улыбке. Давно не получалось ее увидеть, но, кажется, вполне оправдано: чему радоваться, когда всё трещит по швам? Приходится себя поймать на мысли, что на обращение он так и не откликнулся. Ну, главное – голову повернул, а после не успел ухватиться за край, утонул в глазах парня. Лицо его перепачкано, видимо, вызвался добровольцем и возился с техникой, не вылезая битые часы из-под днища машины. Чем же он его так зацепил? Не только ведь своим молодым видом и глазами, да? Да ведь? Да..? Весь образ его казался чистым и совсем невинным, неподходящим для того, чтобы находиться здесь, в сердце его замысла. Претензий не было ни к чему. Отличные показатели в подготовке, обходит многих бывалых солдат, зато так забавно, ссутулившись, сидит на ящиках ( в силу роста выше среднего ), а ещё бережно, будто икону, протирает оптику своего автомата, хоть никогда и не был верующим. Ни раз капитана затрагивали мысли: « Такие, здесь, долго не живут ». И не мог он себе объяснить, почему говорил во множественном числе, ведь за всё время, что томился на этой земле, ни разу не встречал никого подобного ему. — Капитан, вам плохо? Ну вот, теперь он стоит совсем рядом. Смотрит сверху вниз, встревоженно. Руки по швам, практически по стойке смирно, но одна рука тянет край камуфляжа, а другая, сжатая в кулак, « светится » белым от напряжения в костяшках. Макаров прикладывает все усилия для того, чтобы выдохнуть комок, больше подходящий на какой-то многоугольник, образовавшийся в горле после кашля, который только недавно получилось унять. И теперь, справившись с задачей, он кивает и отвечает сухо, севшим голосом: — В порядке. Ты чего тут? Ну да, формальности частично оставлены, но и ладно, против никто ничего не имеет. Парень мнется, оглядывается. Подобное поведение могло бы вызвать подозрения в его сторону, если бы его собеседник не знал, что он.. ну, в общем, такой. — Отправили для разгрузки доставленных медикаментов, закончил, отпустили. Все равно причины того, что он забыл за зданием санчасти, не ясны, да и сам Владимир понимает, что к чему. Сигарету парню не предлагают. Не потому, что не положено, и не потому, что вредно, – мальчишка сам по себе некурящий, непьющий. Внешность и возраст. Чиж – такая маленькая, юркая, неяркая птичка. Такой « не боевой » с первого взгляда ( отчасти на самом деле так и есть ): молодой, худой, с ранее описанными ямочками на щеках, не похож на былинного спецназовца. Взводные зубоскалы, больше с доброй усмешкой, чем с презрением, дали ему кличку: мол, птаха божья, как ты тут вообще оказался? В этом они и были схожи с мнением на данный момент раненого капитана. Но Чиж – птица живучая, городская, ко всему привыкает. Его наградили таким простым позывным, но почему-то негласно всё время, находящееся вне миссии и вылазок, окружающие называли его более ласково – « Чижик ». Очередной шаг. Ещё пара таких, и носки их обуви будут близки к тому, чтобы начать соприкасаться. Слышно сопение. Неужто заболел и теперь хлюпает носом? Ну да, кто бы мог подумать, что Макарова может волновать и такое? Как капитана, как человека – оказалось, что может. Взгляд разных глаз, до того опустившийся вниз, на один из ручейков, снова скользит выше, находит глаза подчинённого. Точнее, изначальной целью было лицо, только после внимание приковывают они – слегка покрасневшие, в уголках собравшие избыток влаги, образовавшийся по вине выступивших слез. Со стороны всё могло казаться так необоснованно, глупо и, наверное, даже оскорбительно в сторону старшего по званию. Но для них, свидетелей ситуации, я бы даже сказал, прямых ее участников, всё было по-другому. То, как от выстрелов и взрывов закладывало уши; то, как сыпалась штукатурка со стен и потолка прямо на них, бегущих через здание к посадочному пункту; то, как в небе завис вертолет сто сорок первого отряда, лишь одним своим присутствием на горизонте сотрясая и без того пошатнувшийся боевой дух группы. Очередной снаряд – земля под ногами вздрагивает, будто великан тяжело вздыхает, в ушах становится больно, но ему хватает малой доли секунды, чтобы оглянуться и пересечься глазами с капитаном, практически не отстающим от него самого. Сосредоточенное лицо на мгновение меняется, он ловит его взгляд, следующая эмоция непредсказуема, пугает так же сильно, как когда одна из машин, идущая в их колонне, была подорвана и, несколько раз перевернувшись, вспыхнула на обочине дороги. Рот капитана открывается, только сейчас Чиж понимает, что ничего не слышит. Макаров судя по всему отдает команду, взгляд его, ушедший до этого выше, возвращается к парню. Его толкают с такой стремительностью и силой, что он не успевает понять, как вылетает в дверной проем, а здание за ним складывается, будто это всё не военные действия, а простая детская игра, и карточный домик роняют, разрушая неаккуратным движением руки или сквозняком из окна, которое открыли. Тишина, которая никуда не исчезла, только дополняет картину. Не слышит собственного крика, мыслей, и боец практически не помнит того, как метнулся обратно, будто может что-то изменить. Они не дошли всего ничего: вот вертолет людей Прайса сбивают, вот сейчас бы они уже уезжали на прибывшей технике, к которой они так спешили. Его хватают за плечи, встряхивают, заставляют оглянуться, и как же сильно прошибает болью голову. Губы прибывшего шевелятся, но понять не выходит. Что-то теплое стекает по щеке.. по щекам, с обеих сторон. Лицо солдат меняется так же быстро, как и у Владимира в тот злосчастный момент. Видимо, он замечает « нюанс », ослабляет хватку, но всё равно не даёт вырваться Чижу из своих рук. До сих пор не слыша собственного голоса, солдатенок говорит о произошедшем. На его слова кивают – так медленно, так показательно, будто он какой-то умалишённый. Внутри кипит злость, правда, выход она находит быстро, место не занимает – коктейль беспокойства, боли и много всего ещё, когда он оборачивается на здание.. точнее, на то, что от него осталось. Ведут за собой, скоро к « проводнику » присоединяется второй, так как сил на то, чтобы удержать неслышащего, не хватает. В момент чувствуется, как прокалывает кожу, ощущается давление. Взгляд мечется, но быстро находит место. Ну да: сдать его медикам и вколоть успокоительное было отличной идеей – иначе несчастный боец бы попросту только и делал, что мешался под ногами, замедляя процесс. Провал в памяти. Он постепенно заполнялся, прямо как и у капитана на реабилитации, но сейчас не о том. Следующая вспышка, которую четко удалось запомнить, происходила уже на моменте их нахождения в транспорте. Владимира вытащили. Целая спасательная операция – оказаться под плитой и остаться живым дорогого стоит. Конечно, без последствий не обошлось. Черепно-мозговая травма средней тяжести, сотрясение мозга. Переломы ребер – третье и четвертое слева, очередной повод ужаснуться, насколько же он был близок к смерти. Ушиб позвоночника поясничного отдела, что наградило его проблемой с передвижением, и снова медики говорили свое простое « мог совсем не встать ». Предполагали и разрыв связок, но, как оказалось, он, когда пришел в себя под завалом, вовремя остановился и не стал предпринимать слишком усердные попытки к тому, чтобы выбраться самостоятельно. Неврологические подарочки тоже были, которые выразились в проблемах со сном и потерей чувствительности в кончиках пальцев. Да-да, всё же ожог сигаретой был подкреплен не простой задумчивостью после приступа кашля ( то есть и ей тоже ), но всё же.. — Володь.. — имя вызывает самые теплые всполохи внутри. Мужчина даже не одергивает себя, глядит на солдата, но его-то нужно « осадить », правда, слова застревают в горле, как и тот « многоугольник ». Ладони у Чижика подверглись мандражу, и то, что он их спешно сжал в кулаки, совсем не помогает. Его самого всего – от головы до кончиков пальцев – бьёт крупной дрожью. — Я боялся, что тебя не довезут. Положительных прогнозов совсем не давали, сказали.. — слова обрываются. Та самая влага, скопившаяся в уголках, прорывает оборону одного из ряда ресниц, скатывается крупной каплей, оставляя на щеке светлую дорожку. Ну да, разгрузка – дело пыльное, как и работа прямо под техникой, а умыться он не успел. Долго это зрелище терпеть не представлялось возможным. Голос, всё ещё не восстановившийся от долгого молчания, прорезал смесь окружающих звуков неким командным тоном, практически отдавая приказ: — Сядь. Правда, после этого было всё относительно смягчено, уже с примесью подзывающего жеста рукой да словам: — Ну всё, иди сюда. И после выполнения солдатика приобняли, похлопали легко по плечу. Удивительно, как в этот момент Владимир не ощущал той боли, которая преследовала его даже под действием морфия. Юнец утыкается ему в плечо. Требуется время для того, чтобы дрожь стала мелкой, а после и вовсе исчезла. Поучительные слова про то, что им не позволительно себя так вести и то, что кто-то может их увидеть, тоже приходится отложить на потом. Капитан Владимир Макаров – кто бы только мог подумать, что придет к подобному? Под пальцами, которые потеряли чувствительность, будто ощущается тепло. Конечно, это неправда, но думать о том, что так на него влияет солдатенок, даже как-то приятно. Дыхание у младшего выравнивается, теперь он просто « лежит » на плече мужчины. Рука оказывается свободной – что у одного, что у второго. Непонятно, кто первый сделал сподвижку, но ладонь накрывает другую и замирает. Всё замирает. Вот опять, открывая глаза, оказывается в движущейся машине. Ему уже ничего не говорят. Только смотрят сочувственно, больше даже жалостливо, что начинает тошнить от самого себя. Один из команды медиков осматривает, протирает лицо и убирает запекшиеся потёки крови на щеках, хотя та до сих пор ещё то и дело сочится из неизменно тех же ушек бойца. Когда же его оставляют, взгляд обращается на капитана. В бессознательном состоянии его лицо, пускай пыльное и со следами попадания под обвал, кажется таким спокойным, полным умиротворения, будто тот просто спит. Его ладони сжимают чужую. Рука, соскользнувшая до того с кушетки, теперь не болтается. Чиж не знает, что что-то шепчет. Не на русском – на его родном английском, который без акцента и не режет слух окружающим ( ну если только тем, что они, в общем, не знают языка ). Закрывая глаза, он не смеет пошевелиться. Не смеет прижаться губами, согреть ледяные пальцы. Как же он боялся, что не довезут. — Всё? Тишина, в которую погрузились двое, всё же нарушается. Большой палец, поглаживающий ладонь младшего, останавливается. Ответа, по крайней мере устного, от парня не последовало, но и повторять вопроса Макарову не приходится. Пускай после баротравмы ( хотя по-настоящему медики назвали что-то посерьезнее ) у него стоит слуховой аппарат, включать он его не забывает. В ответ Макаров получает, исходя из ощущений, кажется, что-то похожее на кивок. После от него в физическом плане отстраняются, но руки остаются в том же положении ещё несколько секунд, которые говорят о них двоих куда больше, чем они сами могут выразить. Глаза у Чижика теперь покрасневшие, слегка опухшие, но скоро пройдет. Мужчина смотрит в них не долго, но достаточно для того, чтобы будто унять тревогу, которая так долго терзала юнца изнутри, сговорившись вместе с остальными чувствами. — Поднимайся, пойдем в корпус. Не дело и тебе здесь мёрзнуть. Я-то температуру сбиваю. Тон возвращается ближе к привычному, приказному, но опять-таки громче он не становится: его тревожит то, что парень может испытать дискомфорт. Так и получилось. Теперь, оставив все попытки в восстановление тех отрывков, увиденное было решено: со временем оно само придет. А если и не придет – значит, так будет лучше, проще. Не зачем помнить что-то настолько травмирующее, как в первом случае – практически собственную смерть, и во втором – чувство беспомощности и невозможность помочь в ситуации, смешанное с потерей. Уже идя по коридору, не так близко и не так далеко, иногда позволяя локтям соприкасаться, оба думали о том, что, возможно, обречены. А может, и совсем не об этом. Чижик всё старается подстроиться под темп, в котором Владимиру не будет настолько дискомфортно, пока сам капитан представлял то, что наконец-то измученный парень сможет отдохнуть от шумов, окружающих их всех. Где? В его объятиях? Ну, он этого не говорил. Но, возможно..