Пробуждение

— Захворал? — удивился Ян, принимая кувшин с вином. — И сильно? — Не знаю, — пожала плечами служанка. — Из комнатки у кузни, которую ему дали, не выходит. Птачек с досадой вздохнул. И угораздило же слугу заболеть, когда они застряли в Тросках на время, пока выздоравливал пан Отто. Ну вот что ему тут одному делать? С панами общаться, в кости играть, да на ристалище ходить? Веселее всего это делать с кем-то, кого знаешь. Помимо Индржиха Ян никого не знал. Что ж, ладно. Неудивительно, что Индржих свалился — переволновался, перенапрягся, пока господина от шибеницы спасал. Так и быть, Птачек окажет милость поможет. А чтоб понять, чем помочь — сходит к слуге сам. Покончив с поздним обедом — почти что ужином, — он спустился из башни. Лучи заката все еще покрывали верхушки башен золотом, однако во дворе сгущался сумрак. — Индро, — позвал, склонившись к двери. — Ты тут? — Тут, — глухо донеслось изнутри после небольшой паузы. — Я захворал, простите. — С кем не бывает, — великодушно отозвался Ян. — Что с тобой? Давай снадобий каких принесу. — Жар у меня… Дышать тяжко… — Болит что? Не отвечали так долго, что Птачек повторил вопрос, да погромче, решив, что не услышали. И тогда оруженосец ответил, совсем тихо: — Нет, ничего болит… — Тогда жди, сыщу тебе чего. Аптекаря при замке сейчас не было — это Ян хорошо помнил по рассказу слуги, который в красках живописал, как варил зелье для сотника. Но он знал, где еще работали люди, умеющие помочь от хвори — при купальне. Оная располагалась в том же дворе, так что Птачеку даже ходить далеко не пришлось. К вечеру в купальне собирались люди — сидели, стояли снаружи, общаясь, дожидались, когда натаскают нагретую воду. Яна, прошедшего внутрь без очереди, сопроводили косыми взглядами, но не стали останавливать. А вот хозяйка, Магда — статная женщина в алом платье, — встретила вежливыми, но резкими словами: — На сегодня все бадьи заняты, дорогой гость, — она смотрела холодно. До сих пор дулась, что первым же вопросом, с которым Ян к ней обратился, был «есть ли девушки, с которыми можно повеселиться вечерком»? — Вы в отсутствие аптекаря лекарскими делами не занимаетесь? — сразу перешел к делу юноша. Раз с ним даже не поздоровались, то и он не будет. — Кровопускание сделаем, ежели нужно, — процедила хозяйка. Окинула Птачека взглядом: — Вы выглядите здоровым, пан. — Не мне помощь нужна, а моему слуге. У него жар, дышать неможется. Пришлете ему девушку в помощь? Я оплачу. Хозяйка с неохотой обвела взглядом помещение купальни, выбирая, кого оторвать от дел. Сновали девушки в легких, но закрывающих все самое интересное платьях, пахло травами и горячим паром. От одного пребывания здесь хотелось раздеться да разнежиться. — Иришка, — кликнула женщина. — Сходи с паном Птачеком, осмотри его слугу. — Да, пани Магда, — откликнулась одна из девушек, утирая влажное лицо краем льняного шарфа, обмотанного вокруг шеи. Она, пожалуй, была даже миленькой — лицо сердечком, белая кожа, блестящие в сумраке купальни глаза. Ян ее и раньше приметил. Может, если хозяйка не согласна, то с девушкой выйдет напрямую договориться?.. Он вышел вслед за служанкой, подхватившей по дороге лампу, бросая на нее неприметные — как ему думалось, — взгляды. Жаль, идти было недалеко, но все равно завел разговор: — Милое у тебя имя, голубка. — Спасибо, пан, — ровно ответила девушка. — Что с вашим слугой приключилось? Давеча охлаждался, а может, много острого ел? Не знал… — Без понятия, — с досадой отозвался Ян. Вот же дурочка, он ее хвалит, а она о другом мужчине говорит. — А лучше скажи, где ты вечером время предпочитаешь проводить? В купальне, али на пирах прислуживаешь? — За пряжей, — отбила Иришка. — И молитвами. — Ты что, помеченная уж кем? — надулся Птачек. Плечи девушки напряглись. — Думаешь, ленту на шею намотала, и все, не видно, кто ты? По ее миловидности, хрупкости телосложения различалось, что девушка не просто «женщина», она еще и так называемая омега. Или «страдающая избытком флегмы», как говорили ученые мужи, или просто «сука», как безыскусно выражались крестьяне. Такие, даже не в период течки, оставались весьма нежны и любвеобильны, развлечься с ними было делом приятным. Уж Ян-то знал. Иришка не стала отвечать, ускорилась — благо, до двери в подсобную каморку близ кузницы оставалось несколько шагов. Постучалась: — Могу войти? Я пришла вас осмотреть. Сдавленное согласие донеслось изнутри. Ян прислонился к стене и зевнул, пока Иришка заходила. Что ж, теперь следовало подождать… Но недолго. Она стремглав вылетела из-за двери и упала на колени, кашляя, хватаясь за горло. Ее колотило, а влага на лице, кажется, выступила не только от пара в купальне, который не утерла, но и от пота. Так торопилась выбежать, что лампу внутри забыла. Но дверью за собой успела хлопнуть. — Ты-то чего? — удивился Ян. Кольнуло тревогой: — Что с ним, неужто чума? — Нет… нет, не чума. Это не болезнь, — трясла головой Иришка, глубоко дыша. Ее расширенные глаза сместились, смотря на пана. — Нашли дуру! Я к нему ни ногой! Она вскочила на ноги и торопливо пошла обратно, не обратив внимания на ленивый оклик: — И что мне с ним делать? — К травнику идите! — рявкнула Иришка с неожиданным гневом. — Он скажет! — К какому еще травнику на ночь глядя, — начал было Ян, но служанки и след простыл. Коза драная. И что-то подсказывало Птачеку, обратись он к Магде повторно, никакой помощи больше не найдет. С досадой цокнув языком, перевел взгляд на дверь. Что ж, оставалось только одно — пойти и самому узнать, что не так со слугой. Почему она сказала, что он не болеет? Но к травнику велела зайти? Помимо тревоги свербело и любопытство. Ян сунул голову внутрь каморки. Здесь властвовал тяжелый, спертый дух, от которого давило на виски. Свет оставленной на сундуке лампы освещал скромное обиталище оруженосца и его самого, свернувшегося на кровати клубком и блестящего затравленным взглядом, взлохмаченного, потного. — Христовы раны, Индро, — сокрушенно вздохнул Ян и зашел внутрь, прикрыл дверь. — Выглядишь ужасно. — Знаю, — хрипло отозвался Индржих. — Простите, пан Птачек. Сам не знаю, что со мной, но даже с кровати встать не смог. Покачивая головой, Ян подошел ближе и нагнулся, приложил тыльную сторону ладони к мокрому лбу. От того, как вздрогнул Индржих, смежив веки, тронуло сочувствием. Он весь горел и вжимался лбом в прохладу пальцев. — Для начала принесу воды, — заключил Ян и разогнулся, чтоб отодвинуться, но не сумел. По-змеиному быстрое, неожиданное для хворого человека движение остановило — Индржих схватил за запястье и сжал. — Ай, ты что! — Простите, — оруженосец, опомнившись, отпустил и съежился еще сильнее. — Мне… Мне… странно. — О чем ты? — Ян потряхивал рукой, на которой до сих пор ощущалась железная хватка. — Не хочу быть один, — пробормотал Индржих, уткнувшись лицом в подушку. Его шея влажно блестела в слабом свете лампы, и Птачек прикипел к ней взглядом. — Тяжело… И тут Яна осенило. Тяжелый воздух, жар без боли, в котором сгорал слуга, как млел от прикосновения, и как вылетела из комнатушки девушка. Все сложилось воедино. Он сделал пару шагов назад и закрыл дверь на задвижку. А затем вернулся к кровати. — Индро, — вкрадчиво позвал Птачек, и, не обращая внимания на истоптанную соломенную подстилку на полу, опустился на колено, чтоб смотреть прямо в глаза. — С тобой когда-нибудь такое уже происходило? — Нет, — выдохнул оруженосец. Он уставился в упор, и его взгляд, затравленный и ищущий одновременно, было тяжело выдержать. Он будто одурманивал. Равно как и воздух — который, как теперь Ян догадывался, насыщали особые, источаемые только подобными людьми миазмы. — В первый раз так себя чувствую. Он даже не знал, что с ним происходит, бедолага. И верно — не так уж много жило подобных людей, и все истории о них походили на мифы. Даже знахари и лекари порой не распознавали признаки течки, сталкиваясь с ними, принимали за обычную хворь. К чему простым людям знать такие детали, ведь их положение в обществе от этого мало зависело. Но Ян знал. — Я знаю, что с тобой, — успокаивающе улыбнулся, подавляя зародившееся внутри предвкушение. — Я могу с этим помочь. Он мог и не стал бы этого чураться. Помочь как ближайшему другу. Да и… чего стесняться, Птачеку нравились омеги в течке. Правда, до сей поры он имел дело только с женщинами, но, думалось, и мужчина был бы столь же хорош, как слышал на пирах. О них говорили с брезгливым превосходством, но вместе с тем и с тайной алчностью, ведь любой омега становился желанной добычей даже для обычных людей. Не говоря о том, как жаждали таких альфы, «кобели». Омега, грешное создание, которое обречено отмаливать душу у Господа с удвоенным усилием, чтобы позже все равно падать в бездну порока, когда травы больше не сдерживали безудержную похоть — таких женщин ценили, а за ночь с мужчиной брали баснословные деньги. Ян не удивился, увидев подобную девушку в прислуге у Бергова. Но обнаружить, что у твоего собственного слуги течка… Все равно что найти клад. — Вы не заразитесь? — спросил Индржих с неожиданной ясностью в глазах. — Отнюдь, — хмыкнул Ян. — Мне, может, даже на пользу пойдет… Насколько унизительно быть омегой, настолько же почетно быть альфой. Представители этого склада тела легко добивались высших постов, основывали рода и обладали, как утверждали ученые мужи, особым складом ума и характера, большим запасом сил. Они были лучшими представителями человечества, каких только создал Бог, и в пару им создал омег — покорных, мягких. И, стремясь сохранить особую кровь, альфы стремились сходиться в пары с омегами — неважно, женщинами, мужчинами. Это было единственным исключением, которое Церковь дозволяла для людей, что желали совокупляться с себе подобными — потому что сами Папы неизменно являлись альфами и знали, сколь сладостно иметь отмеченную пару. Болезненная для него, наследника богатого рода тема — он до сих пор не пробудился как альфа. Уже стал мужчиной, вырос духовно и телесно, но ничего не происходило. Ян надеялся, что однажды ощутит запах омеги по-настоящему, весь тот букет, который воспевали менестрели. Запах луны, струящейся воды, облитый ртутным блеском и манящий за собой, или как там они пели. И все наладится. Дядя перестанет шпынять, сверстники не будут смотреть свысока, да обдавать тяжелым духом — не духов, но почти неощутимых для него миазмов. Он станет… лучше. — Все будет хорошо, — успокаивающе произнес Птачек и снова протянул руку к чужому лицу. На этот раз Индржих склонился к его ладони заранее, потянулся к прикосновению. Ян провел по щеке и коснулся большим пальцем уголка губ. — Доверься мне. Еще один пристальный взгляд, излом бровей. А потом лицо Индржиха расслабилось и будто опустело. Он прикрыл глаза и чуть повернул голову — так, чтобы самому коснуться губами пальца. Горячими, сухими губами. — Я странно себя чувствую, — пробормотал слуга, и в его голосе помимо спокойствия звучал страх. — Вам лучше уйти. — То уйти просишь, то остаться, — хмыкнул Птачек и, приподнявшись, сел в изголовье. — Ты не в себе, Индро. А я знаю, как помочь. Так что не противься и доверься мне. — Не в себе, — повторил Индржих, глубоко вдохнув и выдохнув. Он снова напрягся, когда господин склонился и повел рукой по телу — нижней рубахе, всей влажной от пота, — вниз, от плеча по груди. — Пан, что вы… Склонившись еще ниже, Ян запечатал его губы коротким поцелуем. Индржих издал короткий горловой звук и обмяк, таращась в ответ так, будто впервые видел. Напуганный, растерянный, страдающий от неизвестной хвори, которая так выматывала — Ян испытал прилив нежности. Наконец и он может помочь, причем так, как, в точности знал, умеет великолепно. Не его одного будут вытаскивать из беды, но и он протянет руку помощи. И привяжет к себе еще крепче. Да, пока не пробудился, не сможет полноценно пометить, однако будь проклят, если позволит кому-то увести такое сокровище у себя из-под носа. Если присмотреться — сбрить щетину или, напротив, отрастить бороду, хорошенько отмыть, да причесать, — Индржих был красив. Эта голубизна глаз, полураскрытые губы, простые, но вместе с тем складные черты лица… Совершенно не похож на обычного омегу. Грубоват, но вместе с тем… То, как к нему тянуло — теперь Ян понимал, почему. Так могло тянуть только к настоящему, ценнейшему омеге, которому собирался помочь с первой в жизни течкой. Тоже поздней, ну, что ж, у них по-всякому. Больше не медля, Ян провел рукой дальше, по животу, одновременно с этим опускаясь и прикипая губами к чужому рту. Губы, сухие и горькие, быстро размягчились. Горячий язык, крадучись, проник в ответ, и Ян принял его внутрь, позволяя исследовать свой рот. Он не любил тех, кто зажимался, предпочитал тех, кто пободрее, поактивнее, и приветствовал инициативу. Поддержал тем, что обхватил ладонью выпуклость под брэ. Индржиха выгнуло, они стукнулись зубами, и Ян поморщился, отодвигаясь. Но все искупило зрелище, как слуга задохнулся, как задрожали его веки. Под неторопливо двигающимися пальцами стремительно набухало короткими толчками, плоть становилась все тверже и непослушнее за считанные мгновения. Однако любоваться вышло недолго — Индржих сам рывком двинулся навстречу и, промахнувшись, прилепился к щеке, схватился за нее зубами. Донесся стон — низкий, мягкий. — Потише, — шепнул Ян и потянул на себя, так, чтобы оруженосец тоже сел, навалившись на него, а рука удобнее обосновалась в промежности. — Не стоит, чтобы тебя таким видел кто-то кроме меня. Индржих кивнул и лизнул шею вместо ответа. Это было щекотно и одновременно мокро, горячо. Первоначальная игривость, с которой приблизился Птачек, уступала место его собственному возбуждению, и хотелось поскорее снять шоссы. Но сперва следовало облегчить состояние партнера — Ян слышал, как тяжело переживают течку омеги. Их охватывают жар и невыносимое страдание, сравнимое разве что с женским бешенством матки, и точно также его можно утишить только мужским семенем. Однако в случае с мужчиной сперва можно облегчить состояние, спустив лишнее. И тогда мужская природа не будет мешать флегме, и перед ним раскроются, впустят внутрь беспрепятственно. Распустив шнуровку брэ, Ян проник в них ладонью и обхватил член, уже не сдерживаясь. Принцип совершенно понятный — ведь сам был мужчиной. Захватывало дух от мысли, что это тяжелое, дрожащее от прикосновений тело, горячее дыхание с присвистом сквозь зубы на шее, щекотка ресниц в ухе — все будет принадлежать ему. Нужно только иметь терпение и самому не кончить слишком рано… Индржих вцепился в него обоими руками и прикусил за ворот пурпуэна, не дыша. Его член — скользкий, горячий, — стал еще больше, и Ян ощутил, как увлажнились пальцы. Тяжелый дух, витавший вокруг, стал еще более давящим, от него странным образом размаривало, будто от горячей воды, а между ног болезненно пульсировало и ныло. — Как тебе, легче? — промурлыкал Птачек, поглаживая по спине одной рукой и собирая семя в пальцы другой. Не терпелось опустить их ниже. Он знал, как податливо и гостеприимно станет там, если смазать хоть чем-нибудь. Окинув взглядом небогатую обстановку комнаты, пришел к выводу, что кроме их собственных жидкостей для смазки все равно ничего не будет. Следовало сберечь все. Но ничего, он слышал, что омеги-мужчины в этом подобны женщинам, и все пройдет гладко… — Немного, — подтвердил Индржих. Он больше не задыхался, вместо этого голос приобрел глубину. Глубину, от которой по шее почему-то побежали мурашки. — Недостаточно. С этими словами он ужалил шею болезненным поцелуем. Его размякшее от жара тело снова обрело силу, и Ян с удивлением обнаружил, что его самого укладывают на постель. Впрочем, он не сильно обеспокоился, лишь хихикнув при мысли, что Индржих, видимо, из тех, кто предпочитает быть всадником. Однако пришлось вынуть руку из брэ — было неудобно ее там держать, пока оруженосец навалился сверху, вдавливая в кровать и покрывая шею кольцом из укусов. Они будоражили. Такого Ян не переживал ни с одной женщиной, и он вытянул шею, прикрыл глаза, наслаждаясь тяжестью, от которой не получалось вдохнуть. Зажевал губу, глуша стон, когда Индржих потерся между ног, прямо поверх воодушевленного таким вниманием члена. Пальцы одной руки вели по волосам, пока вторая забралась под пурпуэн, отвязывая шоссы… Индржих был страстен и отзывчив к прикосновениям, к тому, как Ян выгибался в ответ, позволяя себя раздевать. Перед этим блекли любые мелочи — вроде тех, что кололась щетина, а кожа пальцев была непривычно грубой. Жар будто передавался напрямую, нарастал, кружил голову. Ян позволил стянуть с себя шоссы, пока сам занимался пуговицами пурпуэна без лишней спешки, разомлев и улыбаясь в предвкушении. — Как же торопишься, — поддел вполголоса, видя, как следом за шоссами с него сдергивают брэ и сами раздеваются догола. — Настолько хочется? Индржих не стал растрачиваться на ответ, вместо того впился в бедро зубами, словно зверь, отчего Птачек ойкнул. Но вместе с болью от пальцев, сжавших и разводящих колени, по телу разошлась волна жара. От того же, как оруженосец приблизился к паху и уткнулся носом рядом с членом, сделал глубокий вдох, самому стало не хватать воздуха. — Индро? — позвал Ян и попытался приподняться на локтях. Что-то шло не так. Слуга был… излишне активным для омеги. Даже с учетом, что он был мужчиной. Может, и впрямь попутал, и это была обычная хворь, а не течка? А может, это всего лишь очередной миф, что омеги трепетливы и податливы? Все мысли стерло тем, как решительно и быстро Индржих заглотил член. Втянув воздух, Ян зажмурился и впился ногтями в плечи — ощущение стало скорее болезненным, нежели приятным. Оруженосец явно впервые имел дело с чужим орудием, но очень, очень старался. Он облизывал, стягивал крайнюю плоть и сосал так, что расходились искры. Задевал зубами, но сразу зализывал и всасывал. И снова проходил острыми краями по самым чувствительным местам. От ощущений одновременно хотелось отодвинуться и отдаться им. Руками прижимал бедра так, что не выходило ими двинуть. И все же Ян смог кончить, неожиданно для себя и быстро. Он дернулся, погружаясь глубоко, так что слуга подавился. Но не отстранился, вместо того захватив член во всю глубину. И Ян наконец выдохнул, заморгал, ощутив, как увлажнились до того зажмуренные глаза. — Еще, — пробормотал Индржих, и этот голос Птачек не узнал. Жадный, голодный, он исходил из самого нутра, в нем не осталось ни малейшего следа разума. Нет, с ним определенно было что-то не так, но Ян не мог понять, что именно — не успевал, ведь Индржих снова навалился сверху, лишая дыхания, пробираясь поцелуями-укусами прямо по пурпуэну, перебираясь на шею, на челюсть, а потом вгрызаясь в губы, будто голодный зверь. Однако первая волна страха, накатившая от уколов зубов, миновала, когда Ян понял, насколько они на самом деле бесследны и поверхностны. Да, Индржих кусал, но не до крови, лишь сминая кожу и пробивая ее волной мурашек. Кусал, затем лизал и снова пробирался языком в рот, овладевая полностью, лаская жадно и неутомимо, передавая жар и горький привкус. Одной рукой он опирался о кровать, поддерживая под шею, вторая же… Ян ощутил влажное, горячее касание под мошонкой. С оторопью понял, что чужой член — вполне окрепший, — скользит меж ягодиц, направляемый рукой, и ищет вход. — М-м-мф, — отрезвленный ощущением, Ян резко повернул голову, выбираясь из поцелуя. Индржих не растерялся — перешел к уху, и от хлюпающих звуков по телу разошлась еще волна мурашек. — Погоди, что ты… что собрался… — Я хочу тебя, — обдало жаром ухо. От желания, прозвучавшем в трех коротких словах, в теле поселилась слабость, и Птачек невольно втянул воздух со слабым всхлипом. Он в жизни себя не ощущал столь беспомощным и одновременно могущественным. — Я хочу тебя, Ян. Недолгое колебание, которое он позволил, поддавшись на страсть и тепло от чужого тела, рук и языка, вылизывающего ухо, обошлись дорого. Давление внизу усилилось и превратилось в жгучую боль, с которой член, влажный от семени и пота, проник в неподготовленный проход. Птачек взвыл, попытался дернуться, но его крепко держали. И продолжали погружаться короткими, медленными толчками, прокладывая путь внутрь, невзирая на проклятья, которыми Ян сдавленным шепотом обкладывал оруженосца. Или, может, ему так лишь казалось, а на самом деле изо рта доносился лишь бессловесный, долгий стон. И когда Индржих наконец погрузился до конца и замер, обняв так крепко, что выжал все дыхание из груди, пощипывая губами шею, Ян понял, в чем ошибся. Это была не течка, это был гон. Индржих был альфой, как и его отец — настоящий, который поднялся в шляхту из простолюдинов и стал другом самому королю. С чего Птачек вообще решил, что Индржих — этот неотесанный мужлан, который мечом владел куда лучше, чем словами, — омега? Перепутал признаки, поддался своим желаниям, и теперь расплачивался за все задницей. Вырваться из этой хватки не представлялось возможным, и все, что ему оставалось, это глотать слезы и молиться, чтобы первый гон не продлился слишком долго. Как только Ян подумал, что в целом ощущение может быть сносным — жгучая пульсация понемногу стихала, а горячая тяжесть показалась приятной, — как Индржих стал двигаться. И боль снова вернулась. Не в силах выразить неприятие словами, Ян зашипел и впился руками в спину, бессильно вонзая ногти в кожу. Слуга вздрогнул, когда Птачек прошелся по недавно зажившей ране на лопатке, и остановился. — Больно? — пробормотал Индржих и лизнул под ухом, но не приподнялся, не отодвинулся. Он вжимался всем телом, накрывал собой, не отрываясь. — Прости, я… Я не могу остановиться. Я очень хочу тебя, Ян… Вина и желание мешались в его голосе поровну. Густой, насыщенный запах его тела — Ян не различал оттенков, для него это был просто землистый запах пота, — не давал думать. Смутно в голову всплыло воспоминание, как говорили о гоне. Что упаси Господь обычному человеку попасться в это время. Что только омеге с его податливым телом под силу выдержать напор. И что самостоятельно не вырваться, ведь тело альфы использует все силы. Если же прервать начавшуюся случку — так выйдет только с чужой или Божьей помощью, — что альфа, что омега будут хворать еще сильнее… В дверь постучали, и сердце ушло в пятки. — Я принесла вам отвар, пан, — прозвучал боязливый голос Иришки. — Выпейте, полегчает… Позвольте, я войду, поднесу вам… В ужасе Ян заткнул костяшками пальцев рот и зажмурился. Пресвятая Дева Заступница, сейчас эта девчонка откроет дверь, а утром весь замок будет знать, как его трахал, даже не раздев до конца, его же, пана, слуга! — Мне легче, — раздался голос, который Ян не ожидал услышать. Почти обычный, если не считать легкой дрожи, которую, впрочем, вряд ли было слышно за дверью. — Все равно выпейте, — упорствовала девушка. — Сейчас полегчало, потом снова прихватит, уж поверьте, я-то знаю. Раздался легкий стук — она взялась за ручку и потянула дверь на себя. — Уйди! — рявкнул Индржих так, что едва не оглушил лежащего под собой на одно ухо. — Сказал, что легче, значит, легче, дура! Сама свою отраву пей! — Ну и пожалуйста, — раздалось обиженно. — Лампу потом в купальню верните. Наконец выдохнув, Ян понял, что девица ушла. А потом вспомнил. — Я ж дверь закрыл, — нервно хихикнул он. — Она б все равно не зашла… Но хихиканье сорвалось в стон, который он оборвал, снова заткнув кулаком рот — Индржих вжался до упора, снова пробуждая жгучую боль. — Ты мой, — и снова укусил, на этот раз за пальцы, что прикрывали губы. — Не отдам… В свете лампы, все еще понемногу тлевшей, Ян видел его глаза, смотрящие в упор. Темные от похоти, но вместе с тем полные нежности, которая звучала и в хриплом голосе. Пусть это был всего лишь гон, но отчаянно хотелось верить, что все по-настоящему. Что его хотят не только потому, что он пришел в нужный момент и протянул руку навстречу. Боль отступала от мысли, что Индржиху так станет легче, и он снова будет самим собой. Его защитником, преданным отчаянно и беззаветно, готовым вырвать из когтей смерти, откуда бы она ни подкралась. Индржих все еще не двигался, смотрел и касался легкими поцелуями кулака напротив рта. В противовес этим ласковым касаниям он подрагивал внутри, ничуть не уменьшаясь, не расслабляясь от неподвижности. Будто чего-то ждал. Вздохнув, Ян смирился с тем, что иного выхода не было. Он решительно никак не мог оставить своего слугу в таком состоянии. Убрал ладонь от рта и вместо того притянул ей за затылок к себе, в поцелуй, сразу ставший жадным и глубоким. Закрыл глаза, отдаваясь рукам, которые стиснули еще крепче, так, будто хотели проникнуть под кожу. Теперь, когда немного свыкся, возобновившиеся движения оказались уже не такими болезненными. Все еще пощипывало и жгло, но терпимо. Немало помогали поцелуи: они отвлекали, и от страсти, которой были проникнуты, Ян смягчался и забывался. Член, свернувшийся мягкой улиткой поверх паха, снова стал лениво отзываться на происходящее. Он еще даже не успел до конца распрямиться, как Индржих кончил. Ян понял это по тому, как тот содрогнулся и замер, уткнулся лицом в изгиб шеи. Облегченно вздохнул и погладил слугу по спине, все еще пышущей жаром. — Ну, как ты теперь? — пробормотал Птачек, кашлянув. Вместо ответа Индржих снова задвигался. Внутри он и не обмякал, однако теперь движение шло куда более гладко. И, к своему удивлению, Ян понял, что получает от этого удовольствие. Оно нарастало, перекрывая боль, простреливало иглами вздернутую поясницу, ноги до самых кончиков пальцев, и расплывалось вверх, к голове, затуманивая остатки рассудка. Все внимание, оставшееся в разуме, сошлось на месте, где они соединились. С каждым мигом Ян понимал, что становится все приятнее: от движений, от дыхания на шее и равномерных, неторопливых толчков. Он обвил руками за шею, за спину и ответил на поцелуй с той же страстью, которой с ним делились, словно заразившись ею. Но когда он кончил — так и не притронувшись к себе, от одного лишь трения меж животами, — Индржих не остановился. Он продолжал двигаться, и дотоле приятное ощущение, расходившееся от задницы, обратилось в онемение и легкую тошноту. — Подожди… — попросил Ян, морщась сквозь поцелуи. — Вынь… Неожиданно, но его послушали. Пустота, образовавшаяся на месте горячего тела, причинила боль не меньшую, чем первоначальное вторжение. Влажные бедра овеяло холодом. Однако Птачек не успел отодвинуться и что-то сделать — его взяли за плечо и перевернули, уткнув лицом в одеяло. От шерсти пахло Индржихом. Затем оруженосец навалился со спины. Ян ощутил с облегчением и ужасом как в него снова проникает ничуть не ослабший член. Он едва мог дышать, когда Индржих стал вбиваться. Ян хватал губами воздух, цеплялся пальцами за одеяло, пока короткие, глубокие толчки медленно перемещали его по постели, распрямляя согнутые ноги. И постепенно он оказался вытянут вдоль матраса, распластан под оруженосцем, который все вдалбливался внутрь, не подавая ни малейшего признака усталости. Боль, онемение и блаженство — от движения, от того, как Индржих выдыхал его имя, покрывая поцелуями и укусами шею, — смешивались воедино, и понемногу все подавляло онемением. В последний, третий раз Ян кончил, когда обняли особо крепко и излились внутрь — словно ожгло огнем, — и он излился следом, намочив одеяло под собой. Птачек лежал, прикрыв глаза и сосредоточившись на том, чтобы просто дышать. Он не вслушивался во влажные, хлюпающие звуки, которые издавала задница от толчков, не следил за слюной, которая стекала из уголка приоткрытого рта. Жар, овевавший со спины, не ослабевал, а удовольствие от пронзающих толчков слабело. Последним, что Ян ощутил, уплывая в беспамятство, было то, как сильно набух член внутри — будто целый кулак засунули. Вспомнилось — узел. Предназначенный для омег, чтоб повязать, оплодотворить в конце гона. Вот только он не был ни альфой, ни омегой. Будь омегой — пробудился бы, от такого напора кто угодно пробудится. И спасибо, Господь, что не был альфой — так не смог бы насладиться происходящим, хоть малость, какую смог уловить. Нет, он был никем. И все эти усилия, весь гон — впустую, будто вода, пролитая в песок, бессмысленное удовольствие. С этими мыслями ушел глубоко в себя и оставил тело на растерзание зверю, которого считал прирученным. Он не спал, а канул в небытие. Очнулся уже чистым, облаченным в одно лишь исподнее. Одежда лежала на сундуке, аккуратно сложенная. На столике стояли кувшин с водой, тарелка с ломтем хлеба. Индржиха рядом не было. Попытался потянуться к воде, и нижняя половина тела сразу напомнила о себе. Опустошил полкувшина. Охая и кряхтя, кое-как облачился — вот где этот клятый слуга, когда так нужен! Осторожно выглянув наружу в щель окна, обнаружил, что на улице уже день. Выгадал момент, чтоб никого во дворе не было — ладно, стражник на стене не в счет, — и вышел, двигаясь, будто только что с кола слез. Болело нещадно. И, к глубочайшему отвращению, сочилось, моча брэ. Его обтерли лишь снаружи, не вычистив внутри — но здесь не мог сказать, негодует на сей счет или рад, что сохранил хоть какие-то остатки достоинства. Первым делом Ян вернулся на выделенную ему кровать в башне и лег, не раздеваясь, выдохнул. Закрыл глаза и стал дожидаться, когда пройдет боль. Мутный водоворот мыслей подхватил его и утянул с собой в поверхностный, рваный сон. Проснулся ближе к вечеру от слабого стука рядом с собой. Повернув голову и разлепив ссохшиеся веки, обнаружил, что Индржих стоит на коленях у изголовья и осторожно, стараясь не шуметь, ставит рядом тарелку с очередным ломтем хлеба и кувшин. — Надеюсь, — разлепил губы Птачек, — там вино. От его голоса слуга вздрогнул и глянул испуганно. — Нет, малиновый отвар, — тихо ответил он. — У вас жар, пан Птачек. Его надо сбить. — А-а-а, жар… — вот почему так тяжело шевелились голова и язык. — Просплюсь, пройдет. — И все же, — настоял Индржих. Он налил в кружку, которую принес с собой, из кувшина, и поднес к лицу. — Выпейте. Неохотно, но Ян подчинился. Он взялся за кружку, чтоб придвинуть ближе, но задел чужие пальцы, и те ослабели. Посуда выскользнула, а горячая жидкость выплеснулась поверх груди, пропитывая пурпуэн. — Руки твои дырявые, — проворчал Птачек. — Чего замер, снимай, пока я весь этим отваром не пропитался. Ну, Индро? Индржих потянулся было, но так и не коснулся пуговиц пурпуэна. Его пальцы дрогнули, отдернувшись, а лицо, до того бывшее вроде бы спокойным, сморщилось. Он тяжело оперся локтями о край кровати и спрятал лицо в ладонях, сгорбившись. Ян замер, пытаясь понять, что делать, и краем уха вслушиваясь — был ли кто рядом? — Простите, — едва слышно раздалось из-под ладоней. — За вчерашнее. Я… Я не знаю, что на меня нашло. Бес попутал. Совсем голову потерял, такое с вами сотворил… Жалел. Печальной тяжестью легла эта мысль на плечи. Индржих продолжал шептать, сдавленно и глухо: — Не обращайтесь так, будто я вам все еще друг. Я вас подвел. Себя за это не прощу. И вы меня не прощайте. Не надо. Накажите как положено, как в себя придете. Выгоняйте. Только не подпускайте снова к себе, я не хочу… Шепот надломился, и слуга окончательно сник, роняя голову на кровать и впиваясь пальцами в затылок: — Я не хочу вам снова навредить. Ян прикусил губу, лихорадочно размышляя, с чего начать. С того, что, по большему счету, ничего страшного не случилось? Нет, задница у него пострадала ужасно. Но ведь не погиб, и никто о произошедшем не знал, так честь не пострадала. Или хоть объяснить, что бесы тут ни при чем? — Индро, — тихонько начал Птачек. Кольнуло виной, когда увидел, как еще сильнее сжался — хотя, казалось бы, куда, — оруженосец. — Ты слышал про альф и про омег? Которые кобеля и суки, только в человеческом обличье? — Кобеля и суки, — негромко повторил Индржих. Скрюченные пальцы немного разжались. — Знаю… — У тебя вчера случился гон. Могу поздравить, ты образцовый кобель. Твоему отцу стоит тобой гордиться. Слуга неровно и безрадостно хмыкнул. Не ответил. — То, что со мной вчера случилось, — Ян замялся, но все же продолжил, нехотя. Лучше было сказать, чтоб Индржих и дальше себя не казнил: — Моя вина, целиком и полностью. Сам к тебе полез. Мог бы к травнику сходить, как та деваха сказала. — Так зачем полезли? — буркнул Индржих, покосившись подозрительно. В опухших глазах мерцал подозрительный блеск. Голос звучал остро и ломко. — Приключений захотелось? — Ну, не совсем… — увел взгляд Ян. — Помочь думал… — И как бы, — Индржих прервался на полуслове. — Думали, я из сук? Неохотно пошевелив губами, Ян кивнул. Не очень-то приятно признаваться, что хотел воспользоваться чьей-то слабостью. Слуга ничего не говорил. Осторожно стрельнув взглядом, Птачек увидел сложное выражение лица: нахмуренные брови, но вместе с тем опущенные уголки губ. Индржих будто бы одновременно злился и печалился. — Будь так, я был бы, — не договорил, опустил голову. И закончил, явно не так, как хотел изначально: — Я бы вам не навредил. — Полноте казниться, — пробормотал Ян и протянул ладонь, похлопал по плечу. Индржих поднял руку и коснулся его пальцев, сжал своими. Мимолетной тенью мелькнуло в памяти то, как вчера он их целовал. — Не так уж ты мне и навредил. Поболит, пройдет. А ты теперь, когда знаешь, сможешь травы вовремя пить, какие надо. И больше такой ерунды не вытворишь. Ну, пока свою ненаглядную суку не найдешь, с ней-то всяко поприятнее будет случаться… Пальцы, которые сжимали его, дернулись. — Мне не по чину с такими водиться, — Индржих смотрел исподлобья. — Я ваш слуга. Почудилась — едва заметная, но все же тишина перед словом «слуга». Будто, вовремя спохватившись, добавили его в речь. И эта оговорка слабым утешением легла в сердце. — Ну так снимай с меня мокрое, раз слуга, — велел Ян. — А то лясы точишь, а я мерзну. И, Христа ради, принеси вина. — Слушаю, пан Птачек, — слабо, блекло улыбнулся Индржих и потянулся к пуговицам пурпуэна, стал их расстегивать. Птачек наблюдал за этим, нарочито хмурясь. Грело сердце, что все-таки он чудом вывернул произошедшее в нужное русло. И что горечь, поселившаяся в глазах друга, оттуда изгладилась. Скользнула и пропала непрошенная обида — что, теперь-то он безо всяких проблем его раздевать будет, будто между ними ничего и не было? Вздохнув, Ян приподнялся, позволяя снять с себя верхнюю одежду. Нет уж, с этим он будет разбираться позже, хотя бы когда пройдет свербящая боль пониже спины. Второго такого захода, да так скоро, не переживет. Неважно, кем он был — омегой, альфой, обычным человеком, — все равно тянуло к его прикосновениям и теплу.