Пони Апокалипсиса

— Это что за хуйня? — голос у Джонни хриплый и усталый. — Это не хуйня! Это лошадь! — Ви усмехается, поглаживая бархатистую морду. Морда дышит шумно и влажно, фыркает и хрустит синтетическим кормом. На лошадь это создание похоже не слишком, больше именно на то, что сказал Джонни. У существа тонкие ноги, вытянутое тело и короткая, скругленная голова. — Не, я понимаю. Образование сильно просело за эти годы. Но ты считать-то умеешь хотя бы? — Сильверхенд глумливо ухмыляется. — У лошади четыре ноги! Четыре. А здесь что? Не-лошадь пищит почти на ультразвуке так, что стакан в руке Ви идёт трещинами, и, перебирая восемью тонкими ногами, забирается по стене на потолок. — Новый уникальный помощник по дому «Слейпнир-01», — голос, доносящийся из недр «лошади», должен принадлежать как минимум порноактрисе. Никак не гибриду фалабеллы и паука. — Всегда готов облегчить бремя домашних забот. Дайте мне задание, новый хозяин. — Слышал? Это не «хуйня», это Слейпнир кто-то там! — Ви тычет пальцем в ползающую по потолку пони апокалипсиса. У Джонни лицо как маска застывает. Ви поначалу думает: ну всё, сейчас-то дедушку Сильвера и хватит кондрашка — ну, или что там бывает у энграмм, замыкание нейронов? Синий экран смерти? Вирус «ILOVEYOU»? Но в следующее мгновение, надувшись гневом и спесью, Джонни выдыхает и оседает на диван. Как вот он это делает так… по-настоящему?! Он же нематериальный! Невещественный! Его вообще здесь нет! Но усталая энграмма вполне себе осязаемо и очень тоскливо обвисает на спинке дивана, смотрит прямо на Ви и задумчиво шевелит губами. — Скажи мне, милый ребёнок, в каком ухе у тебя… — Джонни обрывает сам себя. — Так. Ты вообще школу-то окончил? Ви оскорбляется. Конечно же… нет. Ну что за доисторические вообще замашки — школа… Сейчас бы ещё Сильверхенд спросил, надел ли Ви шапочку перед выходом на улицу! У Джонни в глазах — вселенская скорбь и обещание мучительной смерти системе образования. Он идёт рябью как-то разом и вдоль, и поперек, шипит нечто, отдалённо напоминающее «неучи, пороть, с голой жопой за Антоновкой», а потом вмиг успокаивается. Как вода в стакане после встряски выравнивается. — Бестолочь[L1] , бездарь и остолоп, — Сильверхенд журчит ласково. Это верный признак того, что сейчас Ви будут угнетать, унижать и оскорблять. Воспитывать. Наёмнику хочется глаза закатить, желательно так, чтоб они внутрь черепа завернулись. Клятый Джонни с клятым материнским инстинктом! Он иной раз ну чисто бабуля, что так переживала за Ви — единственного внука — что не дожила до его десяти лет. От инфаркта умерла во сне. Откуда у рокербоя — завсегдатая борделей и баров — ухватки трущобной старушки, Ви знать не хочет. Но иной раз думает: с такими замашками Джонни бы десяток детишек на воспитание и жену, как в рекламе исторических брейндансов — румяную, сисястую блондинку с косами, спрятанными под платок, и бидоном синто-молока в руках. — Слушай внимательно, мой юный скудоумный дружок. Я расскажу тебе сказку. Про богов, героев и восьминогую лошадь, — голос Сильверхенда растекается по квартире, укутывает, обволакивает. Ви, поначалу настроенный скептически, замирает. Истории увлекательные гораздо интереснее тех страшилок, что они с мальчишками, такими же беспризорниками, как он сам, рассказывали друг другу, спрятавшись на ночёвку в своём убежище под эстакадой. И хотя каждое третье слово совершенно непонятно, а каждое пятое вызывает невольный смешок, Ви слушает, усаживается на пол, скрестив ноги, и даже стакан отставляет — не до виски сейчас. А восьминогое порождение сумрачного разума милитеховских инженеров спускается и, словно кот, трётся о бедро наёмника, выпрашивая то ли задание, то ли зарядку. Ви чешет Слейпнира за углепластиковым ухом и думает о том, что с появлением энграммы жизнь его, конечно, покатилась в полное пекло, но это не так и страшно. Вдруг что-то есть в этих сказках, какая-то крошка истины? И его, их всех, действительно ждёт Вальхалла и прекрасные девы-воительницы. А если и нет, то и не надо. Жизнь наёмника коротка: рано или поздно все они шагнут в жадную бездну, но Ви хочется верить, что он рухнет туда не один. Что в походе по адским ледяным пустошам с ним будет хриплый, насмешливый, узнаваемый через годы и страны голос Сильверхенда. Эгоистично. Незрело. Нелепо. Но так страшно умирать в одиночестве. Лошадиная многоножка, словно почуяв его дурное настроение, вновь отползает по стене и повисает над головой, раскачиваясь мерно и уныло, как верно висел тот Один, про которого с такой торжественностью рассказывает Сильверхенд. — Джонни, — Ви прерывает очередную сказку. — Ты спрашивал. Про спину. Пулю. Джонни смотрит пристально. — А если… когда. Когда всё закончится. Ты будешь со мной? — Наёмник чувствует себя сопливой школьницей, признающейся в любви плакату на стене. — Пацан, у меня так-то выбор невелик. Если ты не собираешься забыть голову дома, — энграмма мигает, и вот уже секс-символ всея Найт-Сити сидит прямо перед Ви; будь он материальным — лбами бы столкнулись. — Если ты в пекло — я за тобой. Ви почти чувствует шершавые, тёплые, пахнущие табаком и солью пальцы на своей щеке. Он тянется вперёд, словно может коснуться, дотронуться до иллюзии, приоткрывает губы, приглашая к поцелую. Джонни склоняется ближе, разделяя это безумие, но внезапно мигает, идёт мелкой рябью и исчезает с треском. — Режим защиты активирован! — Слейпнир рушится с потолка точно на то место, где только что сидел, мерещился, Сильверхенд. Понь вопит как киберпсих, машет ногами и кидается на Мистера Морщинку, что решил подточить когти о бедро наёмника. Кот орёт, шипит и скачет по дивану, конь апокалипсиса швыряется сетью, плюётся верёвками и, кажется, клубами усыпляющего или веселящего газа. Ви ржёт до икоты, валяясь на полу. А Сильверхенду, стоящему в дверях ванной, вспоминается, как дед его после того сгоревшего амбара ворчал, что лучше бы в него атомной бомбой кинули, чем внуком. Потому что от бомбы можно умереть быстренько, а с этим поганцем мучиться всю жизнь теперь. Маленькому Джонни обидно было до слез за такую несправедливую характеристику. А вот сейчас он дедулю очень хорошо понимает.