call me by your name

      В то взрослое лето Серёжа должен был быть где угодно, только не здесь. По крайней мере, так утверждали все планы, которые он строил в прошлом декабре, сидя с бокалом вина на новогоднем ужине и разглагольствуя о том, что следующий год будет полон великих свершений.       Университет остался занозой где-то в феврале. Его выгнали с такой спешкой, будто боялись, что он успеет заразить своей беспечностью весь курс. Омегам здесь были не рады, особенно таким несерьёзным. Может быть, заразить и чем-то посерьёзнее, ведь только мёртвый не знал о похождениях итальянского дамского угодника, сменявшего сомнительных пассий каждую неделю. А вот мертвый может и знал, что дальше петтинга и неумелого Серёжиных оральных ласок дело дальше никогда не продвигалось.       Первая работа продержалась три недели, вторая чуть больше месяца. Теперь он усердно делал вид, что ищет третью. Для этого раз в несколько дней открывал ноутбук, щёлкал по вакансиям с наиважнейшим видом и с облегчением закрывал, когда мать, заглянув через плечо, удовлетворённо кивала. Ей было на руку это притворство. Выпускать из гнезда беззащитного двадцатиоднолетнего птенца, у которого на губах всё ещё — иногда казалось, что в прямом смысле — не обсохло молоко, казалось ей делом противоестественным. Она скармливала ему завтраки, обеды и ужины с такой заботливой жестокостью, что Серёжа перестал понимать, где заканчивается её любовь и начинается собственная лень.       Отец же, казалось, вовсе не замечал ни позора отчисления, ни череды увольнений. Или ему было всё равно на карьеру сына, ведь в их кругу считалось, что омегам необязательно работать и достаточно найти достойного альфу. Серёжу от одной этой мысли тошнило, но он молчал.       А может папа и замечал, но прощал, потому что наконец-то обрёл благодарного слушателя. Но лишь на вид. Мать уже давно закрывала уши, стоило отцу начать очередную лекцию об этимологии итальянских слов, ведь она выучила все эти латинские и арабские корни с диалектными ответвлениями ещё на первом году замужества и с тех пор могла повторять их во сне. А Серёжа слушал. Вернее, где-то на десятом отцовском монологе, уже только делал заинтересованный вид, когда ему объясняли от чего происходит слово pomeriggio.       Всё же эти лекции были куда лучше нудных университетских, где специальность он выбрал наобум. Быстрее, чем домашнее, кропотливо отсортированное вино, которое он выдует за вечер в одиночку. Если честно, это было просто способом оттянуть момент, когда придётся признаться себе, что он на этом романтичном лигурийском побережье застрял. Среди кипарисов и персиковых деревьев, он мог хотя бы притворяться, что его вторая природа — не клеймо, а просто личная странность. Никто не знал, кто он на самом деле.       Может, и к счастью.       Здесь, по крайней мере, Серёже не приходилось строить из себя искусственно счастливого американца или сурового и чопорного русского. Какая разница, если солнце одинаково ласкает плечи, и никому нет дела до твоего диплома. Есть дело лишь до того, занят ли ты сегодня вечером, чтобы хорошенько разогнать кровь по сосудам в местном баре. Можно было оставаться просто Серёжей, который валяется в гамаке с книгой, перечитанной вдоль и поперёк, пока мир за пределами абрикосового сада требует от него наконец повзрослеть. Это ощущение дарило ему удивительную свободу.       Иногда, правда, накатывала скука, когда цикады надоедали до звона в ушах, а солнце у озера слепило слишком сильно, и тогда парень начинал хандрить и капризничать, требовать от домработника клубничного мороженого, когда дома был только пломбир, или закатывать глаза, стоило отцу открыть рот об очередном латинском корне. Но это была сытая скука избалованного, что лишь только подчёркивает, как ему, в сущности, хорошо.       Ему казалось, что если делать всё это достаточно долго, то лето никогда не закончится, а вместе с ним не прекратится и это странное состояние между детством и взрослой жизнью, между свободой и необходимостью прятать свою истинную природу, в котором он погряз, как муха в джеме. Он знал, что это обман. Но в то утро обман казался особенно сладким.       Нежная шёлковая простыня, служившая верным оберегом от кошмаров, вдруг перестала приятно щекотать кожу и неожиданно принялась укалывать спящую красавицу по всей поверхности живота, заставляя очнуться от ленивой неги. Постельное бельё тут было, конечно, ни при чём, его просто разбудили злое палящее солнце, сегодня решившее не щадить и обжечь чёрные кудри прямо сквозь кружевные занавески, за которыми угадывались черепичные крыши соседней виллы, да чья-то возбуждённая болтовня на заднем дворе, эхом отдающаяся от каменных стен.        Парень недовольно морщит нос от громких звуков и мучительных покалываний в онемевшей за ночь руке. Кто в такую рань посмел потревожить чуткий сон итальянской принцессы? Уж тем более, когда знойным надоедливым летом хоть какую-то деятельность приходится выискивать через силу, Серёже в первую очередь хочется поспать подольше. Обычно он просыпался с мыслью о неоконченной мелодии, что засела в голове с вечера, и тянулся к потрёпанной нотной тетради, но сегодня даже музыка не смогла бы вытащить его из объятий постели.       Он неохотно переворачивается на спину и переводит взгляд на настенные часы. Полдень. Он пропустил завтрак? Почему его никто не позвал? Серёжа бы услышал колокол, а мать, на крайний случай, сама бы поднялась, чтобы разбудить его, ведь хорошо знает, что без утреннего кофе он способен устроить сцену, достойную оперной примы. Но сегодня его крикливую и ноющую персону в открытую решили проигнорировать.       Он измотано усаживается на кровати, свесив босые ноги, и медленно потягивается, пытаясь просмаковать так, чтобы прохрустел каждый позвонок. Головная боль настойчиво пульсирует где-то за глазами, и он долго массирует виски, пытаясь то ли стереть вчерашний вечер из памяти, то ли, наоборот, вернуть его обратно. Но второе вряд ли бы получилось. В голове пугающая пустота, а в телефоне — что в галерее, что в чужих сторис — никаких намёков на произошедшее, ведь в этой глуши все пользуются телефоном только по назначению — для звонков, и даже не догадываются о существовании быстрого интернета.       Вчерашнее заманчивое предложение его подружки — solo un sorso, alla salute! — теперь отзывалось тяжёлым мерзким похмельем, а её пьяный звонкий голос до сих пор стоял в ушах. Слова, хоть убей, неразличимы, зато была отлично слышна умоляющая интонация, уловив которую отказаться просто невозможно, даже когда он знает, что на утро будет себя проклинать. И проклинает.       Солнце уже залило комнату золотистым мёдом, нагрело каменный пол у окна, и Серёжа, шипя, переступает на прохладную плитку ближе к двери. На стуле дожидается вчерашняя выцветшая рубашка из тонкого хлопка, так и не высохшая до конца, ведь он по дурости прямо в ней нырял в озеро инновационным прыжком, который увидел в рилсах, в надежде, что у него получится точь-в-точь. Хоть об этом воспоминание осталось. Странно, что он так сильно буянил, ведь выпил по памяти только один бокал. Или их было одиннадцать...       Он берёт рубашку и хорошенько встряхивает, прежде чем накинуть на плечи. Пуговицы не застёгивает, да и из-за изнуряющей жары это было незачем, к тому же за обедом не должно быть чужих, чтобы потом пришлось краснеть за свой внешний вид, хоть и мнение многоуважаемых малознакомых сотрапезников его не очень волновало. Оставляет так, чтобы ткань болталась, прикрывая разве что поясницу и помогая остыть вчерашней обгоревшей коже на плечах. Мятые льняные шорты с трудом отыскиваются под кроватью и не глядя натягиваются на худые бёдра. Серёжа кидает взгляд на свой внешний вид у зеркала в потемневшей раме, в спешке поправляет причёску и рассматривает лицо на предмет отёков, поражаясь их отсутствию. Невероятная генетика.       Мраморные плитки в коридоре приятно холодили пятки. Серёжа ступает на них нарочито неспешно, позволяя насладиться редкой прохладой и берёт самый медленный темп шага, давая себе время дозреть до возмущения.       Он перебирает фразы одну за другой:       «Buongiorno, mi hai dato dei sonniferi per non disturbarti?» — слишком колко.       «Non sento applausi»— тоже слишком сатирично.       «Hai deciso che dopo ieri ho bisogno di dormire a sufficienza?» — ближе, но нет.       Репетирует, меняя интонации, жестикулирует в пустом коридоре, натыкается на угол и ругается на русском сквозь зубы.       Если быть честным, он бы начал рвать глотку, как ориентальная кошка, уже в коридоре, давая понять, что принцесса очнулась, и давая своему писклявому эхо отпрыгнуть от стен, но его останавливало странное предвкушение новых лиц за столом, перед которыми не хотелось позориться.       И не зря.       Проговаривая последний вариант, Серёжа не замечает, как уже оказывается на заднем дворе, хотя, казалось, шёл ленивее некуда. Открывшийся ему вид даёт понять, почему его капризное пробуждение решили отложить.       На одном из стульев, тех, что обычно стоят в углу террасы, покрытые тонким слоем пыли, пока мать не достанет их для очередного приёма, расположился незнакомец. Молодой, совсем молодой, хотя и старше его самого, года на три, может, на четыре. Серёжа без понятия, почему ему было до него какое-то дело. Людей, деливших с его семьёй все приёмы пищи он давно перестал воспринимать как личностей, а в их лицах видеть что-то помимо размытого пятна.       Родители славились своей любовью к тому, чтобы накормить любого зеваку с улицы, начиная от затерявшегося туриста, который не знает, как произносится «bruschetta» и заканчивая отцовскими дальними родственниками, пришедшими в сотый раз поглядеть на племяшку, как на зверёныша в зоопарке, и прикинуть, на сколько он вырос, даже если последний визит был позавчера. Серёжа привык к этому. Он научился не замечать чужих за своим столом, а если его попытаются вклинить в разговор, то с умным видом он начинает комментировать завалявшегося, недавно перечитанного Гайдна. 

       Удивительно, что гость всего один. Серёжа иногда не мог даже и присесть трапезничать с собственными родителями, отчего уходил поглощать персики за кухонный островок или, на крайний случай, в свою комнату.       И удивительно, что такой симпатичный. Эти слова пробегают неожиданно быстро и неконтролируемо, и Серёжа тут же пытается их задушить, но поздно. Они уже пустили корни.        Умозаключение, в целом, вполне логичное, младше своего отца больше, чем на десять лет, он давно никого за этим столом не наблюдал, а объективно их возрастную очаровательную красоту с мимическими морщинами, которые хранят память о самых счастливых моментах их долгой жизни, белоснежной сединой и мягкими складками под глазами никак оценить не получалось. А тут почти ровесник на голову свалился.       Серёжа с неподдельным интересом пялится на незнакомца. От внимания не уходят ни острая, почти выточенная линия подбородка, ни блестящее колечко в губе, ловящее солнечный блик, ни запах древесины, пряности и грецкого ореха, резко ударивший в ноздри, от которого пальцы сами собой вцепились в косяк, и даже ни зелёные грустные глаза, которые теперь поднялись от тарелки и встретились с его любопытным взглядом. Он что, сказал что-то про него вслух? Нет, кажется, нет. Рот закрыт и язык на месте. Но почему тогда этот незнакомец смотрит на него так, будто услышал всё, что Серёжа только что подумал?       На периферии пробегает мысль о том, что ему следовало бы прикрыться, застегнуться хотя бы на одну пуговицу. Он не знает, кто это, и увидит ли он его за этим столом снова, но незнакомец явно не должен был видеть очертания ни единой его родинки на торсе. Или хотя бы не в первую встречу. Серёжа всегда чувствовал, что мир будто крутится вокруг него, и обычно его не мог смутить и десяток женщин, любовавшихся его телом в один из жарких дней на пляже в Риме, или толпа соседей, прятавших добрую усмешку, когда он бегал по деревенским улицам без рубашки, чувствуя, как ветер играет с тканью шорт. Но сейчас рубашка-то на нём есть, ещё и на одно плечо съехала. А стыд всё никак не уходит.       — Серёжа, cosa stai alla porta? Проходи скорее.       Мать осторожно извиняется за то, что оставили сыночку без завтрака, оправдываясь уездом домработника и встречей гостя с вокзала. Серёже ничего не остаётся, как принять это за правду, потому что другого выхода нет. Устраивать сцену, надувать губки, закатывать глаза, пусть даже он и знает, что в своём недовольстве бывает почти очарователен, сейчас значит выставить себя дураком перед этим человеком. А почему перед ним нельзя быть дураком, Серёжа пока не сформулировал.       Он лишь кротко кивает, не проронив ни слова, и пытается сосредоточить свой взгляд на лазанье и одиноких оливках в углу тарелки. Ключевое слово пытается, ведь боковым зрением он всё ещё старается рассмотреть их, по всей видимости, нового летнего постояльца, который, на стыд Серёжи, таким же незаметным способом разглядывает его из-под ресниц, неловко теребя край скатерти.       Отец прерывает их скрытые гляделки:       — A proposito, organizzeremo un ospite nella tua stanza, spero che non ti dispiaccia       Не успел неизвестный произвести впечатление и обустроиться, как уже принёс с собой много проблем. Привязанность к любимой комнате у Серёжи была посильнее чем ко всем его симпатиям вместе взятым, ведь там всё выставлено по безупречному личному фэн-шую: от расположения кровати до дневного освещения, которое всегда падало под настолько идеальным углом, что он не помнит, когда в последний раз включал основной свет. Поселение в соседнюю комнату для него было равнозначно расставанию с любимой.       Негодование срочно надо было выразить, но не на понятном для постороннего языке.       — Ну заебись, — тихим голосом проговаривает он, обращаясь почти к одной только матери. — И почему именно у меня?       Незнакомец со звоном роняет из рук вилку, прикрывая рот рукавом. Серёжа молится, чтобы такая реакция на его слова была вызвана лишь застрявшем комком еды в горле, а не…       — Серёж, не ругайся, он понимает по-русски, — мягко осаживает мать, положив свою руку поверх Серёжи.       Острый гнев посягания на честь его дорогой комнаты уже давно утих, оставив после себя только раздражение на самого себя. Он всё равно бы выругался ещё парой бранных, не таких громких, но более сочных за то, что не умеет держать язык за зубами. С другой стороны, откуда ему было знать, что день, когда придётся расплачиваться за всю русскую ругань, сказанную в адрес итальянских друзей, не разбирающих ни слова, настанет именно сегодня? Кажется, не прошло и трёх минут его нахождения за столом, как краска уже два раза прилила к лицу, а он тысячу раз опозорился.       — Davvero, sei mio figlio o chi? Mostra la tua ospitalità! — отец пытается разрядить обстановку, переключаясь на итальянский, будто смена языка может смыть неловкость.       Серёжа, уже набив рот фруктами, чтобы, дай бог, не уронить ещё одну колкость, в спешке проглатывает половину и выдавливает невнятное «non me importa», звуча так, будто он соглашается на что-то, чего даже не расслышал. А позже тот вообще перестаёт слушать их бессмысленную болтовню, улавливая только то, что ему важно знать о прибывшем. Естественно, с его уст.       Ловит что-то про Бостонский колледж, откуда он понял происхождение этого смешанного акцента, приправленного Новой Англией, про документы, недовольство нынешней властью, что даже не новость, а лишь способ найти точки прикосновения и лишний раз перемыть кости старикам в парламенте, итальянской жарой и тем, что его можно называть Димой вместо Дмитрия. Последняя информация звенит в ушах громче всех, и Серёжа фиксирует её в памяти.       Дима. Дима. Дима.        Губы сами собой смыкаются в попытке произнести его имя, не задействуя голосовые связки. Глубоко внутри ещё греется надежда на то, что Дима не умеет читать по губам, ведь тот выглядит весьма интеллигентным и смышлёным, чтобы обладать таким навыком. Серёжа ни капли не удивится, если обладает. Но лучше бы нет.       Как ни странно, имя идеально сочеталось контрастной натурой гостя. С одной стороны огромные ладони, которые могли бы обхватить полторы октавы в какой-нибудь рахманиновской пьесе, широкие плечи, угадывающиеся даже под свободной футболкой. А с другой — мягкое, почти феминное лицо, с длинными ресницами и грустным изгибом губ. Такое лицо бывает разве что у скульптур ренессансных ангелов, которым не место в мужском теле.       Как и его имя. Услышав громкое сочетание букв в имени Дмитрий хочется упасть ему в ноги и спросить каковы у великого графа поручения на сегодня.        А по факту он просто Дима.       Серёже тоже никогда не шло его полное имя. Ну какой он Сергей? Сергей не станет капризничать из-за того, что виноград попался с косточками и не будет часами подбирать аккорды, чтобы потом бросить их на полпути, потому что вышло не так, как ему приснилось, и пойти в сотый раз листать свою галерею. А его почти что девичьи кудри, которые вечно лезут в глаза и осиная талия, которую он стесняется и сам же и выставляет напоказ так и просятся назваться Серёжей.       — Grazie mille, очень вкусно, — прерывает его мысленный поток досыта наевшийся новоприбывший.— Мне бы вещи ещё сейчас донести, боюсь, у меня после перелёта спина совсем не гнётся, в одного я точно не до…       Серёжа нечасто перебивает. Обычно когда родственники в очередной раз комментируют его фигуру, как у дистрофика, или когда папин друг неумело препарирует какого-нибудь Гофмана. Но сейчас слову хотелось вырваться как никогда. Не сколько слову, сколько действию, подкреплённым им.       — Я могу. Помочь, в смысле.