Депрессия (На грани)

      Эрен смотрит на Микасу, провожающую жадным — любопытство вкупе с удивлением таки взяли над ней верх — взглядом удаляющийся автомобиль. Проходит всего секунда, и её внезапное отвлечение рассыпается — она снова глядит на него, прицельно и вопрошающе. Он отворачивается. Длительный зрительный контакт с кем-либо из Разведкорпуса стал для него пыткой. Длительный зрительный контакт с ней — пытка вдвойне.       Эрен избегает прежних увлечённых разговоров с Армином. Его мысли не поспевают за словесной картечью друга, в последнее время обрушивающейся на него с особой внезапностью. Они путаются, перебивают друг друга, возвращают его в тот самый миг, когда он впервые увидел Будущее. Армин простодушно заикается о необходимости получше узнать культуру Марлии — перед глазами Эрена плывут расплющенные дома, и уши закладывает от нестерпимо близкого гула.       Эрен стоит рядом с Хисторией на расстоянии вытянутой руки и молчит. Его взгляд намертво прикован к догорающему багряному закату. Такой же, как многие из тех, которые наблюдал Ури Райсс. Почти такой же, как кипящие мышцы колоссальных титанов. Хистория замечает его необычную отстранённость и задаёт вопрос. Эрен неправдоподобно отшучивается. Впрочем, успешно: она не настаивает на ответе.       Вспышка, затемнение — и вот он уже слушает брата, с пьянящим вдохновением рассказывающего о своем плане. Бедному Зику на протяжении многих лет было не с кем поговорить по душам — с тех самых пор, как Том Ксавьер отдал ему Звероподобного титана. Эрен хочет прервать его воспламеняющую речь, чтобы искренне сказать: «Мне жаль» — но что-то останавливает его на полпути, аккурат тогда, когда его губы беспомощно размыкаются.       «У нас всё равно нет шанса стать ближе, — мысль оглушительным выстрелом раздаётся в его голове. — Я не хочу всё усложнять. Если он вцепится в меня, то просто так не отпустит. Как Армин. Как Микаса. Да, точь-в-точь, как она. Ещё один человек, требующий объяснений. Ещё один Эрен-посмотри-на-меня».       Эрен вспоминает капитана Леви. Собранный и большую часть времени молчаливый. Никогда не знаешь, о чём именно он думает, чувствует ли что-то вообще и снятся ли ему хоть какие-нибудь сны. Всегда покрытый непробиваемым панцирем. Его голос хотя бы единожды дрогнул? Эрен не помнит такого. Зато в его голове всплывает образ другого Аккермана — высокого, воровито-пластичного и неприкрыто-раскованного. Он одаряет Ури — и его, Эрена, — слегка обеспокоенным, но принимающим взглядом. «Э-э-э, — протягивает он с усталым цинизмом, свободно перетекающим в тихое смирение. — Как решишь. Кто я такой, чтобы тебе указывать?»       Затем Эрен вновь видит мир глазами отца: тот самый секретный подвал, пляшущие на стенах отблески свечей и пустой лист бумаги, который нужно заполнить жестокой правдой о внешнем мире.       «Дайте мне передохну́ть…» — беззвучно просит он у пустоты, склонившись над пожелтевшей от времени раковиной.       И тут же приходит в себя, испуганно впивается взглядом в своё неприглядное отражение и с удивлением отмечает, что уже не в первый раз принимает больничную ванную комнату за что-то совершенно незнакомое.       «Оно и неудивительно, — тут же успокаивает он себя. — Столько месяцев существовать на грани всего: времён, судеб и возможностей. Приходится обрабатывать много информации в одночасье. Это непросто».       Когда он запечатывает в конверт очередное письмо для друзей, невольно ловит себя на мысли, что общение по переписке даётся ему со значительно большей лёгкостью. Здесь у него гораздо больше пространства для манёвров — утаивания, замалчивания и увиливания. Он всегда может сослаться на строжайшую необходимость в осторожности. Даже когда её на самом деле нет.       Эрен говорит с Фалько и впервые в жизни чувствует себя способным позаботиться о детях, дать им совет или какое-то напутствие. Он чувствует себя гораздо старше своих лет и в то же время аккурат на свой фактический возраст. Фалько завороженно внимает каждому его слову, делится сокровенным — пылким рвением обойти девочку Габи и забрать Бронированного титана себе, но не из тщеславия, а из искреннего желания защитить.       Внутри Эрена всё сжимается и замирает. Тошнота подкатывает к его горлу. Ещё вчера Бронированного титана забрал себе Райнер, несколько часов спустя Атакующего получил он сам от отца, а сегодня утром Армин отобрал у Бертольда Колоссального. Почему время бежит так быстро? Как они оказались здесь — во дворе больницы?       Фалько получает то, что хотел, — интересную беседу, новые знания и поддержку, — и, забрав у него все письма, ожидающие отправки, энергично срывается с места, мчится к выходу.       Эрен сильнее вжимается спиной в скамью и закрывает глаза. И даже теперь — наедине с собой, в полной тишине и намеренном лишении себя любых визуальных образов — он не может нормально обработать свои переживания, свыкнуться с ними. Его голову вновь наводняют чужие воспоминания — в этот раз Фриды, старшей сестры Хистории. Он видит её — свою — руку, перелистывающую очередную страницу книжки, и слышит её — свой — голос, произносящий: «Как думаешь, Гунтера можно назвать злодеем?»

***

      На встречу с Райнером он возлагает бо́льшие надежды. Отчасти потому, что не испытывает перед ним каких-либо моральных обязательств, отчасти потому, что знает: с ним можно поднимать темы, которые нежелательно затрагивать с другими. С ним можно не стесняться в выражениях, мимике, жестах. Можно наконец отпустить контроль — хоть немножко, хоть ненадолго — и вести себя свободнее.       Скажи он Армину, что задумал, — и тот начнет спорить, доказывать, что он глубоко не прав, что ещё есть другой выход. Ханджи и Жан скажут, что он не в себе. Райнер же в первую очередь воспримет его всерьёз, как это было и раньше.       Фалько перестаёт существовать для него, когда он снова видит бывшего друга. Становится тенью, безмолвным призраком, дышащим бесшумно вне поля его зрения. Это помогает ослабить хватку и чуть приподнять маску.       Маска же с лица Райнера спадает мгновенно и полностью. Наконец он увидел его без защитной брони. Ошарашенный, напуганный, раскаивающийся, испытывающий страдания и ещё за каким-то чёртом надежду — живой, настоящий. Это подтверждает первоначальную гипотезу, которую вынес Эрен. У них и вправду не так уж и много различий.       «Вот только у него есть право, которого нет у меня, — право на депрессию. Он может ненавидеть себя, сожалеть о прошлом, волноваться о будущем мира. У меня нет такой возможности, нет на это абсолютно никакого времени. Что же останется от меня, если я расхнычусь прямо здесь и сейчас? Я исчезну ещё быстрее и не сделаю ничего полезного».       Эрен смотрит на него исподлобья, старается придавать своему голосу как можно больше строгости, задаёт бессмысленные, по существу, вопросы, на которые уже знает ответы, — но не для того, чтобы помучить, а для того, чтобы увидеть, каково это — быть живым, чувствующим, проявляющимся. Чтобы насладиться эмоциональной непринуждённостью хотя бы опосредованно, через бывшего друга, с которым всего через пару минут у него станет ещё больше общего.       «Я не могу… не могу это сделать!.. — где-то далеко-далеко позади, в давно минувшей ночи, рыдает его отец, сотрясаясь на холодному полу. — Я же врач! Я же… человек! Эрен!»       — Я сам себе отвратителен. Прошу, убей меня. Ты ведь пришёл за этим? — отчаянные слова Райнера не дают ему полностью погрузиться в воспоминание, возвращают его к реальности.       — А, это… Надо же, я ведь совсем забыл…       «Каково это — быть в контакте с другим человеком».       Для этого требуется нечто большее, чем простое, пусть и предельно внимательное, наблюдение за чужим самораскрытием.       Ни искренне протянутая рука, ни ответное цепкое прикосновение, ни правдивое сорвавшееся признание: «Мы одинаковые» — не облегчают его боль в желанной степени. Всё это — словно детское обезболивающее, принятое взрослым. Всё потому, что он так и не сумел сделать самое главное — открыться Райнеру полностью.       «Мне жаль», — ком снова застревает в его горле и тут же растворяется в диком, оглушительном рёве спущенного с привязи Атакующего титана, в котором никто и никогда не сумеет расслышать беспросветное отчаяние.

***

      Он стискивает кулаки до боли, так что на костяшках пальцев проступают мелкие зернинки крови. В темном зеркале — его измученное отражение, которому он изо всех сил пытается придать хоть сколько-нибудь мужества и решимости.       — Борись! Борись! Борись!       Этот рык больше не принадлежит тому вспыльчивому и решительному подростку, уверенному в своей правоте, а потому и выходит неестественным, хриплым, фальшивым. Теперь он — всего лишь тень самого себя из прошлого. Он больше не верит в свою правоту. Он больше не знает, что правильно, а что — нет. Но на своих плечах он всё ещё ощущает сдавливающие когтистые лапы старого обещания: «Я уничтожу всех титанов! Всех до единого!»       — Борись!       «Играй свою роль до конца, отдавая себя без остатка! Любая фальшь — и партия проиграна бесповоротно! На тебя же все смотрят!»       — О, что ты делаешь? Ты только что говорил зеркалу: «Борись. Борись»? Эй, ты ведь сказал: «Борись, борись», не так ли? С чем ты борешься? Если ты повторяешь дважды: «Борись, борись!» — значит ли это, что ты ведёшь две битвы одновременно?       «Или три. Я уже потерял им счёт».       — Молчание не поможет. Обычно люди не разговаривают с собой. Я знаю, что никогда не разговаривала со своим отражением. Кстати, я думаю, что твои волосы лежат просто великолепно! Когда они растрепаны, кажется, будто ты либо тяжело работал, либо у тебя беззаботное настроение…       «Проклятье. Опять».       Очередное испытание на прочность для его не склеившейся в должной мере маски.       «Эрен, что ты делаешь?!» — внезапно он слышит пронзительный крик лучшего друга из прошлого, преступно далёкого.       «Я не знаю, Армин. Я больше не Эрен».