Как раньше

Чужой запах она чувствует даже прежде, чем видит цепочку следов, тянущихся к чуму, и рукоять серебряного ножа ложится в ладонь как бы сама собой, прежде, чем сова успевает это осмыслить. Неслышно приподняв покрышку чума, она ныряет внутрь и одним плавным, словно не прерывающимся даже движением оказывается рядом с незваным гостем, опрометчиво сидящим спиной ко входу. Лезвие касается его горла.  – Ну и дела, Энхтуя. Неужели не узнаёшь собственного мужа? – вздыхает шаман, и колокольчики на его облачении звенят в такт движению.  – Ах, прости, Кирилл! Запах у тебя изменился. Видно, и правда на второе посвящение пора?  – Похоже, что так.  Лезвие прячется в рукаве, и сова растеряно опускается рядом. Какое-то время они неловко молчат, сидя в тёмном холодном чуме. Энхтуя вдруг встряхивается. – Костёр не смог развести, что ли? Подвинься, сейчас всё для тебя приготовлю.  Она затапливает очаг, ставит котелок на огонь, совершая приготовления, кидает на шамана длинные косые взгляды, и тот в конце концов не выдерживает, у него не получается не спросить.   – Чего ты так смотришь?  – Давно не видела тебя, – коротко отвечает Энхуу, и почти сразу делает вид, что слишком сосредоточена на работе, больше на поднимая на него глаз.  Заклинатель наблюдает за ней внимательно, а потом ловит её в объятия, ловко устраивая у себя на коленях, чтобы можно было заглянуть в лицо.  – Энхтуя, ты… стесняешься меня, что ли?  Ещё бы. Полярная сова снова смотрит ему в глаза, чувствуя, как холодный покой, ставший в груди постоянным гостем, покидает её. Это для духа восемь лет – пустяковый срок, а заклинатель её так изменился за это время, повзрослел.  – Ты бы раньше так не посмел, – говорит она с мягкой полуулыбкой, и он тут же, опомнившись, выпускает её.  – Прости. Она не сразу пользуется свободой, чтобы уйти.  – Можно подумать я против, – её улыбка на мгновение превращается в хулиганскую и почти сразу же исчезает. – Но дело не только в этом.  Полярная сова высвобождается из объятий мужа, и тот сидит, больше не пытаясь коснуться её. Ждёт, пока она снова заговорит.  – Как поживает учебная ассистентка твоя? – в полумраке её ярко-жёлтые глаза блестят почти завораживающе. Опасно.  – Энхтуя, ты слов таких не знаешь.  – Теперь знаю. Ты тоже многих слов не знаешь, так что не ворчи на меня тут.  Ему хорошо известно, что небесные жёны не любят делить супругов с земными. Он понимает, что и слова такие она выбрала не случайно.  – Ревнуешь? – осторожно уточняет шаман. – Занятно, – хулиганская усмешка вновь расцветает на физиономии полярной совы; и Энхтуя спрашивает, чуть понизив голос. – А ты?  – А что я? – Кирилл недоумённо вскидывает брови, потом вдруг искрой внезапная догадка вспыхивает где-то глубоко внутри. - У вас что… – по мере того, как до него доходит, шаман медленно меняется в лице, и на нём проступает то трогательно растерянное выражение, которое Энхтуя ещё тогда у него заметила, когда впервые встретила его, шестнадцатилетним. – Да ладно?! – он подаётся вперёд, опираясь руками в шерстяные покрышки, устилающие пол. – Как это произошло?! – в его голоса слышится восхищение напополам с неверием. Такую новость он явно не ожидал.  – Это я тебе потом расскажу! – посмеиваясь, обещает Энхтуя. – Когда мы тебя заново соберём. И вот уже как будто не было между ними этих лет разлуки, не было холода, пустоты и боли.  – Ты… тоже планируешь участвовать? – спрашивает заклинатель, вдруг потупившись.  – Участвовать? Хм! Я буду руководить. – Там Банхар вроде собирался… – Подвинется твой Банхар. Я дороги духов получше него знаю. Кирилл следит за женой и невольно думает, что всё-таки есть между людьми и духами разница, вот эта невидимая, но непреодолимая граница. Полярная сова говорит о втором посвящении, как о чём-то естественном, само собой разумеющемся. А между тем, это будет жуткая людоедская трапеза, которую ему предстоит наблюдать собственными глазами.  – Это больно? – как бы между прочим спрашивает заклинатель, и не совсем понятно зачем, ведь ответ уже прекрасно ему известен.  – Перерождение всегда больно, Кирилл. Но ты не переживай, просто доверься мне. Сделаем тебя большим шаманом, каким тебе давно уж полагается быть. – Жаргалыч будет в восторге.  – Ты с ним всяко лучше ладишь, чем я с его вороньей семейкой.  Они снимает с огня котелок, и передаёт шаману дымящуюся плошку.  – Ужин готов, поешь.  Вкусно у неё выходит, как и всегда. Он уже почти забыл, как это, пробовать её стряпню, окунувшись с мороза в уютное тихое тепло одиноко стоящего в тундре чума.  – Ты не хотела бы теперь поближе к дорогам перебраться? – осторожно уточняет заклинатель и тянется за добавкой.  – Пока нет! – Энхтуя вздыхает преувеличенно бодро – Я, видишь ли, вроде как… привыкла к текущему положению вещей. Но знаешь, удачно, что мы всё-таки сняли проклятие до твоего посвящения. Иначе я бы не смогла… – она вдруг словно саму себя обрывает на полуслове.   Подливает ему похлёбки и как бы случайно отвлекается на домашнюю утварь, делая вид, что чем-то очень увлечена, и мысль, пресечённая так внезапно, как бы ускользнула сама собой. С Кириллом этот номер не проходит. Он выжидает, пока тишина установится в чуме, заполнив собой пространство, медленная и простая, потом мягко зовёт сову по имени.  – Энхуу? – Мм? Хочешь спросить меня о ней? – отзывается та, не поднимая на него глаз, взгляд у неё стеклянный, словно бы вникуда.  Они не уточняют, о ком говорят, но уточнение здесь и не нужно.  – Ты назвала её по имени тогда, но имя было другое.  – Это её настоящее имя. Во всяком случае, то, которое у неё было до падения. Тут он обо всём догадывается.  Эта последняя подсказка так естественно и легко становится на пустующее до сих пор место, что для Кирилла всё становится на свои места: её шрам, Аяна, его проклятье. Сова не хотела говорить, но много ли ему надо, чтобы понять.  Энхтуя опускается на шкуры перед мужем, берёт в ладони его лицо, гладит выступающую скулу медленно, линию подбородка, чувствует, что у шаман от прикосновения её перехватывает дыхание. Потом обе руки как-то резко падают вниз, словно ей вдруг тяжело становится поддерживать человеческий облик, и она и впрямь вот-вот превратиться в сову. Низко опустив голову, Энхуу смотрит в пол, дышит тяжело и медленно, и когда она вновь начинает говорить, её голос едва различим на фоне воющего снаружи ветра.  – Я не могла ничего с собой поделать: злилась на тебя, когда всё произошло. Как дурак себя повёл тогда, нарушил запрет отца, да ты, наверное, и не понял, как подставил меня тогда, – стиснутый кулак опускается заклинателю на грудь слабым ударом, но в этом ударе столько отчаяния, что это всё равно больно. – Мне столько стоило его уговорить не забирать твой дар, а ты… всё равно схватил какое-то проклятье, – ещё один удар, – Почему… с людьми всегда… так сложно? Ты слишком много для меня сделал, слишком многим для меня стал, но я все равно злилась на тебя за то что оставил меня одну, даже не признаваясь в этом себе. А выходит так, что злиться мне нужно было на себя, – Энхуу наконец поднимает на шамана глаза, в которых стоят слёзы. – Ты ведь из-за меня его получил, своё проклятье.  Это он тоже уже понял, просто мысль пока окончательно не оформилась.  – Не говори так, я ведь сам попался. Какой из меня шаман, злого духа распознать не смог.  – Так больно, – голос у совы срывается, дрожащими пальцами она стискивает ткань на груди. – Я ведь исправила содеянное. И Эрлик доволен. Так почему же она всё равно не проходит?  Это настоящая пытка, и у Энхуу не остаётся слов уже, чтобы её описать, не остаётся сил, чтобы от неё бегать. Она кладёт его руку себе на грудь, словно так ему легче будет почувствовать. Кирилл несколько секунд сидит неподвижно, потом порывисто её обнимает. – Совушка моя. Он баюкает её в объятиях, гладит по волосам, чувствует давно знакомые запахи брусники и снежной пыли.  – После всего, что было…сможешь ли ты, как раньше, меня любить? – Энхуу всхлипывает ему в плечо.  Заклинатель кажется странным проговаривать это вслух, поэтому свой ответ он вкладывает в поцелуй, опущенный на висок.  Ничего уже не будет как раньше. Но они освоятся с переменами, найдут в них новых себя. Вместе.