только ты и я

Я встречаю тебя, когда нам по пятнадцать, вокруг бушует май, а земля вращается с такой бешеной скоростью, что другие люди вылетают прочь, и остаёмся только мы вдвоём. В конечном итоге, это всегда о нас двоих. Ты рыж, как апельсины, как крылья бабочки махаон, как закат, как пламя. Ты невысок, держишь руки в карманах, хмуришься так же легко, как и ухмыляешься, легко выходишь из себя и слушаешь все, что я говорю. Другие пропускают половину моей болтовни мимо ушей, предпочитая вникать только тогда, когда я говорю чётко и по существу. Ты слышишь каждое моё слово, и реагируешь так ярко, так живо, так легко, что мне хочется говорить больше. Больше и искреннее. Почему бы и нет, раз ты и вправду слушаешь. Ты бесишь. Очень часто и очень сильно. Слишком вспыльчивый, слишком громкий, слишком грубый, слишком самоуверенный - я мог бы продолжать до бесконечности. Ну, может не до бесконечности, но довольно долго. Я тысячу раз слышал чужие нижайшие просьбы прекратить грызню с тобой, но что же я могу поделать, если ты такой низкий, такой рыжий, так ужасно выглядишь в шляпе, и так восхитительно заводишься от любого моего слова. Ты буквально сам нарываешься. Ты так сильно бесишь меня тем, как сильно ты хочешь жить. Я не понимаю этого. Я не люблю того, что не понимаю. Жизнь бессмысленна, жизнь состоит из боли, глупости, скуки и повторов. Никто не уникален, ничто не уникально, ничьи проблемы не новы, ничьи страдания не единственны, а значит ценность личности размывается. Если я предсказываю действия людей наперёд, не чувствую радости и не имею ничего по-настоящему ценного, То существую ли я вообще на самом деле?.. Я пуст изнутри, будто выскоблен. Я ничего не желаю, я ни на что не надеюсь, меня ничего не радует. Я стреляю в труп двенадцать раз, если хочу, ломаю пальцы, если хочу, отрезаю уши и языки, если хочу, неделями не встаю с кровати, если хочу, не говорю ни с кем, если хочу. Я режу вены, я прыгаю в воду, я пью таблетки, я пытаюсь вешаться, но каждый раз что-то происходит, и кто-то спасает меня. Я не спорю и стараюсь отложить это до следующего раза, пока зудящая пустота внутри меня не обретёт силу снова и не начнёт шептать тысячей голосов мне в уши. Я не знаю, как чувствовать что-то кроме пустоты, а значит, я не знаю, как быть человеком. Самое смешное, что ты тоже этого не знаешь. Если я пуст, ты - переполнен. Ты - гнев, горечь, восторг, гордость, зависть, решимость, наслаждение, сострадание, жестокость, милосердие и ненависть в одном флаконе. Ты не знаешь проигрышей, не знаешь страха, не знаешь смерти. Ты не знаешь, как быть человеком. Если ты не знаешь, как отличить, где ты, а где - древний бог разрушений, То существуешь ли ты вообще на самом деле?.. Это так глупо, это так смешно, это так предсказуемо и так банально: мы с тобой, две полные противоположности, понимаем друг друга лучше всех. Я начинаю смеяться, но звуки застревают у меня в горле, ты хлопаешь меня по спине и выбиваешь из пачки сигарету. Наше место - посередине мира, напротив друг друга, пока остальные проваливаются в бездну. Ты красиво куришь. Ты на удивление красивый. Даже если ты низкий, рыжий и в уродливой шляпе. Ты куришь молча, а у меня чешется язык от этого молчания, от этой густой, вязкой тишины, которая через уши заливается внутрь моей головы и делает все мои мысли медленными и неповоротливыми. Мне это не нравится. Я что-то говорю, первое, что приходит на ум, и ты молча врезаешь мне поддых. Это больно, а я ненавижу боль, и лицо твоё, со сдвинутыми бровями и жесткой складкой у губ, я тоже ненавижу. Я хочу шагнуть вперёд и лететь, лететь, лететь, ловить ртом воздух, и смеяться, и чувствовать эйфорию, и не сожалеть ни о чем. Я знаю, что ты поймаешь меня за воротник, снова врежешь мне, сплюнешь презрительно прямо на мой плащ, и уйдёшь. Ты не понимаешь меня и никогда не понимал, но почему-то считаешь, что имеешь право трогать меня, говорить со мной, злиться на меня, делать вид, будто наше напарничество что-то значит. Я ненавижу тебя, но отчего-то люблю эти редкие вечера на крыше, когда после выматывающих дней среди обычных людей, мы стоим вдвоём в центре мира, и можно совсем не притворяться. * Время неумолимо, и даже когда мой друг умирает, оно продолжает идти, хотя мне казалось, что черная дыра в моей груди должна исказить пространственно-временной континуум и прекратить уже эту пытку. В новом месте меня не боятся, и это ощущается очень странно. Я могу болтать о чем угодно, но они будут рассеянно отмахиваться от меня, хватать меня за рукава, отбирать пузырьки со снотворным, впихивать мне в руки бенто, задавать идиотские вопросы, отчитывать и трепать по голове. Никто не даёт мне в руки пистолет. Никто не просит меня использовать способности моего мозга на максимум. Никто не шарахается, когда я улыбаюсь. Я глажу кошек, ношу бежевый плащ, пристаю ко всем подряд, и в ответ получаю рассеянную похвалу или сдержанное порицание. Не наказание. Никто не умирает, никто не убивает, никто не молит о пощаде. Не думать о ценности жизни и её смысле становится очень легко - эти мысли я просто задвигаю вглубь своей головы, и они лежат там, никем не потревоженные. Все здесь очень смешные, очень наивные, похожие на детей. Они явно не способны причинить мне боль, даже если пожелают. Выводить их из себя, и знать, что мне ничего за это не будет - очень весело, и сделав так раз, другой, третий, я начинаю получать от этого удовольствие. В какой-то момент я оглядываюсь назад, и понимаю, что прошло три года, что я по-настоящему к ним привязался, что в город снова пришла весна, и что я чувствую тоску. * Это можно назвать нашей второй встречей, вокруг нас ревёт и бушует май, а мы стоим в центре мира, и твои рыжие кудри целует ветер. У тебя синие глаза и уродская шляпа. Я что-то брякаю, какую-то милую чушь, которая предназначается для того, чтоб её пропустили мимо ушей, а ты вдруг заводишься с пол-оборота, красное сияние охватывает твои руки, и я вспоминаю, что ты всегда слушаешь. Это смешно и глупо, но я скучал по тебе. Я вижу твои сжатые кулаки, твою напряженную стойку, твой выдвинутый подбородок, твоё яростное лицо. Я знаю, что на самом деле ты так же не любишь боль, как и я, и знаю, что превыше всего ты ставишь верность. Все твоё тело - глупое очевидное тело, - кричит мне: "Ты предал меня и мне было больно." Мне хочется отпустить какую-то скабрезную шутку, пройтись по твоему росту и вкусу в одежде, и поинтересоваться, не хочешь ли ты шагнуть вместе с парапета. Но я помню, что ты слушаешь. И я молчу. Я молчу. Немного наклоняю голову набок, вынимаю руки из карманов, и развожу ими в стороны. Вот он я, Осаму Дазай, стою прямо здесь, перед тобой. Я беззащитен и не причиню тебе вреда. Прими меня. Мы связаны. - Чёртов ублюдок, - рычишь ты, бледнея от злости. - Ты думаешь, можешь заявляться сюда вот так просто, после того, как ты предал Портовую Мафию? Ты думаешь, ты можешь просто стоять с самодовольной рожей, загадочно молчать и водить руками по воздуху? Да я тебя размажу нахуй по этой же крыше, обмудок. И трясущимися от бешенства руками ты прикуриваешь сигарету. Твоя ярость - что-то знакомое, что-то настолько привычное, что под рёбрами у меня зудит знакомое раздражение. - Чёртов Дазай, - бормочешь ты вполголоса, - да пошёл ты. Я, блять, ненавижу тебя. И смотришь мне прямо в глаза, не сдвигаясь с места ни на йоту. Честен и прямолинеен, как и всегда. Я чувствую запах весны и свободы, чувствую едва уловимый трепет в своей груди, чувствую что-то похожее на нежность и азарт, и жалею, что нельзя умереть прямо здесь и сейчас, мгновенно, чтобы закончить жизнь на такой невыносимо прекрасной ноте, чтобы никогда больше не чувствовать, как куски меня сжирает пустота. Я знаю, что ты не дашь мне спрыгнуть, только оставишь мне гематомы на животе, и это будет ужасно неприятно. Я ненавижу тебя за это. Я так и говорю: - Я ненавижу тебя, крошка Чу, знаешь? Ты щелчком вышвыриваешь остатки сигареты, вкрадчивым шагом подходишь ко мне - ужасно рыжий, ужасно раздражающий, - и невыносимо медленно, будто преодолевая сопротивление, прислоняешься лбом к моей груди. Я люблю май. Я люблю быть на крыше. Я люблю тот факт, что в центре мира мне не одиноко. И, может, тебя.