Pretty fly (for a White Guy)

Это был даже не район, а так — промзона с вкраплениями жилых кварталов, тех самых, где автобусы ходили только до девяти, а после девяти наступало время одиночек, алкашей и тех, у кого нет денег на такси. Минхо как раз был из последних. Яркий макияж смыт ещё в клубе, но глаза всё ещё держали блеск — тот самый, который не смывается водой, а только временем и сном. В сумке через плечо болталась сменная одежда и все необходимое для работы: блестяшки, стразы, обувь на каблуке и прочая мишура, которая днём выглядела развратно, а ночью — волшебно. Улица была пуста. Фонари работали через один, и Минхо уже привычно считал шаги до поворота, где начиналась его бедная, но своя часть города, когда услышал этот звук. Рокот. Дребезжащий, надсадный, знакомый до оскомины. Оранжевый «Форд Пинто» — машина, которую даже в девяностые не назвали бы крутой, если бы не одно но: на ней ездили те, кто хотел казаться крутым любой ценой. Минхо узнал этот цвет ещё до того, как узнал номера. Тот самый. Третья ночь подряд. Тот самый чудик с мешковатыми джинсами, дорогим ремнём и деньгами, которые мама дала на бензин. Он не обернулся. Ускорил шаг. — Детка, далеко идти? — голос из опущенного стекла звучал бодро, даже слишком, с приторной самоуверенностью человека, который не привык к отказам. — Давай подброшу. Серьёзно. Ну посмотри на меня. Минхо посмотрел. Мельком, через плечо, и тут же закатил глаза так выразительно, что этого жеста хватило бы на целый немой фильм. Парень за рулём сиял. Белые nike — идеально чистые, будто только из коробки, — упирались в педали. На плече, выставленном в окно, красовалась татуировка, чёрная, жирная, с чёткой цифрой: 31. Тридцать один. Не тринадцать, как он, вероятно, заказывал, а тридцать один. Ошибка мастера? Кривой палец судьбы? Или просто позор на всю жизнь? Минхо вспомнил вчерашнюю гримёрку. Когда он пришел после приватного танца с этим чудиком. Танцоры ржали до слёз: «Он просил 13, а ему набили 31. И он ходит с этим, как с fucking знаменем! Думает, это делает его опасным?» Тогда Минхо только усмехнулся, но сейчас, глядя на этот карикатурный образ — химическая завивка, мешковатая футболка с Тупаком , купленная в торговом центре, самодовольная улыбка до ушей, — он почувствовал не раздражение. Что-то другое. Усталость? Нет. Скорее, усталое любопытство. — Отвали, — бросил Минхо, не сбавляя шага. — Ну поговори со мной, — Пинто медленно катился следом, цепляя колёсами бордюр. — Либо отшей. Я хочу твоего внимания. — А я хочу домой. А не болтать здесь с белым парнем из пригорода, которому мама дала денег на бензин и на приватный танец. Он уже почти дошёл до поворота, когда Пинто вдруг взревел, дёрнулся вперёд и, взлетев на бордюр, перегородил дорогу. Хлопнула дверь. Чудик вылез, облокотился на капот и уставился на Минхо с выражением лица, которое тот видел только у щенков, упрямо тащащих тапки: «Ну посмотри, какой я! Посмотри!» — Приходи на моё выступление завтра, — выдал парень, и голос его вдруг стал тише, серьёзнее. — Увидишь, как я зарабатываю деньги на свой бензин и на приватные танцы с тобой. Дай знак, что согласен — и я заеду. Минхо замер. Слова были дерзкими. Слишком дерзкими для этого клоуна в мешковатых штанах и с неправильной татуировкой. Но в них проскочило что-то... настоящее? Или Минхо просто хотелось, чтобы оно там было? Он обогнул машину и продолжил идти, не оборачиваясь, он вскинул руку и показал средний палец. Высоко. Чётко. Чтобы видел. — Увидел, детка! — крикнули в спину. — Заеду в девять! До встречи! Минхо шагнул в подъезд. И только закрыв за собой дверь, поймал себя на том, что улыбается. Губы сами растянулись, глупо и тепло. На следующий день он взял отгул. Это ничего не значило. Просто выпал случай. Просто захотелось сменить график. Он красил глаза дольше обычного. Провёл подводкой идеальную стрелку, стёр, нарисовал заново. Перебрал половину гардероба — стразы, кожу, сетку, снова стразы. Остановился на чём-то, что казалось ему одновременно выражает, что ему похуй и что это лучшее что у него есть. Достал самую лучшую цепочку. Спрятал обратно. Достал снова. В девять он вышел из дома с мусорным пакетом, чтобы просто выкинуть мусор перед сном и ни за чем ещё.  Оранжевый Пинто стоял напротив подъезда. Чудик сидел на капоте, болтая ногами в идеально белых кроссовках, и при виде Минхо расплылся в такой улыбке, что, кажется, осветил весь этот серый район. — Привет, — сказал он просто. Минхо выкинул мусор, выдохнул и пошёл к машине с видом, что делает большое одолжение.  Дальше всё было как в тумане. Плотном, липком, горячем. Бар, где выступал этот парень — оказался маленьким, прокуренным, но живым. И он на сцене был другим. Не тем клоуном с дурацкой татуировкой и дурацкой улыбкой. Он читал так, что мурашки бежали по коже. Так, что хотелось слушать ещё. Так, что Минхо, сидящий у стойки с дешёвым виски, поймал себя на том, что не дышит. Потом был туалет. Грязный, вонючий, с ободранной плиткой и сломанной защёлкой. И чудаковатый, но талантливый репер, который целовал так, будто от этого зависела его жизнь. Который встал на колени на этот грязный пол и смотрел снизу вверх с такой смесью обожания и вызова, что у Минхо перехватило дыхание. — Ты совсем чокнутый? Блять... — выдохнул Минхо, но руки уже запутались в этих дурацких химических кудрях, а голова запрокинулась, упираясь в холодный кафель. Потом была его квартира. В благополучном районе. Чистенькая, маленькая, с мамой, которой не оказалось дома или совсем не было в этой квартире. Минхо не запомнил ни гостиной, ни кухни — только спальню. Только широкую кровать. Только руки, одна из которых была помечена цифрой 31, и эти руки делали с ним такое, от чего хотелось кричать. И Минхо кричал. В подушку, в простыни, в потолок. Видел звёзды. Самые настоящие, россыпью, за закрытыми веками. Через день все повторилось. Они снова ночью лежали в квартире Джисона после головокружительного секса. — Как тебя хоть зовут? — прохрипел Минхо, когда смог говорить, водя ногтями по влажной груди парня, испещрённой другими татуировками — нормальными, осмысленными. — Джисон. — Тот повернул голову, всё ещё тяжело дыша. — А тебя, детка? — Минхо. — Рад, что ты перестал убегать. Легкий поцелуй в губы. Почти невесомый. — Не обольщайся, — Минхо улыбнулся в ответ, но глаза его блестели. — Твоя внешность просто не совпала с исполнением на сцене и в постели. Поэтому я возбудился. — Я выгляжу нелепо, да? — Джисон усмехнулся. Без горечи. Спокойно. — Да. — Я тоже так думаю. — Он приподнялся на локте. — Но менеджер настаивает. Говорит, так будет больше поклонников. Таких, как ты, например. — Джисон улыбнулся шире. — Сработало же. Я привлёк твоё внимание. Минхо закатил глаза — но теперь это было почти ласково. — Ты выглядишь глупо. И все это замечают. Меняй менеджера. Или концепт. — Он помолчал, провёл пальцем по линии челюсти Джисона. — Я не хочу, чтобы моего парня считали чудиком. Джисон замер. Глаза его стали огромными, как у ребёнка, которому только что сказали, что Санта существует и он принёс именно тот подарок. — Твоего... парня? — переспросил он осипшим голосом. — Ты хочешь быть моим парнем? Вместо ответа Минхо потянулся вперёд и утянул его в поцелуй. Горячий, глубокий, безжалостный. Второе дыхание открылось у обоих одновременно, и ночь, которая, казалось, уже закончилась, началась заново. Утром Джисон позвонил менеджеру и сказал, что тот уволен. В этот же день он свёл татуировку. Оставил только шрам — бледный, почти незаметный, но Минхо знал, где он, и иногда проводил по нему пальцами, когда они лежали в темноте. Через неделю Джисон оделся нормально. Не мешковато, не вызывающе, не в попытках казаться кем-то другим. Просто в своём стиле — и оказалось, что стиль у него есть, и даже очень ничего. Через месяц у него была первая сольная площадка. Через два — контракт. Через полгода — концерт на две тысячи человек, где Минхо стоял за кулисами и смотрел, как его парень зажигает зал, качая толпу возбужденных фанатов. Ловил на себе его взгляды — короткие, жадные, обещающие. А потом была гримёрка. Запертая дверь. Груда трусиков, которые Джисон поймал со сцены и которые Минхо сейчас демонстративно отшвыривал ногой, усаживаясь парню на колени. — Две тысячи человек, — прошептал Минхо ему в губы. — И все хотят тебя. — А я хочу только тебя, — выдохнул Джисон, и руки его, уже без дурацкой татуировки, скользнули под тонкую ткань. И Минхо знал: это правда.