"Buried alive" | "погребённый заживо"

«Я пытался достучаться до небес, но мой Ангел-хранитель, видимо, взял отгул…» --- Хан Джисон всегда знал, что однажды это случится. Не в смысле мистического предчувствия или дара предвидения. Просто когда ты курьер в цепочке поставок, где грузом служат не сигареты и не контрабандный алкоголь, а человеческие жизни — точнее, их отсутствие, — ты подсознательно готовишься к тому, что однажды поздно вечером в твою машину сядет не тот человек. В тот вечер шёл дождь. Джисон сидел в старой Honda, припаркованной у заброшенного склада в порту, и слушал, как капли барабанят по крыше. Этот звук всегда действовал на него успокаивающе — мерный, ритмичный, он напоминал детство, когда он лежал под одеялом и слушал, как дождь стучит по подоконнику. Сейчас он пытался найти в этом звуке хоть какое-то утешение, потому что внутри было тревожно. Очень тревожно. В приоткрытое окно тянуло сыростью, водорослями и чем-то ещё — гнилым, сладковатым, от чего слегка подташнивало. Этот запах он узнавал всегда — так пахнет смерть, когда она где-то рядом. Он сделал глоток остывшего кофе из термоса и покосился на пакет на пассажирском сиденье. Там было полмиллиона долларов. Не его. Чужих. Таких же грязных, как и всё в этом городе. Он думал о том, что мог бы сейчас быть где-то в другом месте. В тёплой постели, например. Или в баре с друзьями. Или просто дома, смотреть дурацкое шоу и делать вид, что жизнь нормальна. Но жизнь не была нормальной уже давно — с тех пор как брат влез в долги, с тех пор как брат умер, с тех пор как долги перешли к нему. Звонок раздался ровно в полноч — как договаривались. — Товар на месте, — сказал голос в трубке. Искажённый модулятором, безэмоциональный, как у диспетчера лифта. — Жди. Джисон хотел спросить, сколько ждать, но в трубке уже были короткие гудки. Он ждал час. Два. Три. Дождь кончился, сменившись липким туманом, который полз с воды и окутывал склады, делая их похожими на декорации к фильму ужасов. Джисон уже начал подумывать, не свалить ли ему с деньгами — к чёрту, хватит на полгода безбедной жизни где-нибудь в Таиланде, на пляже, под пальмой, где никто никогда его не найдёт, — когда в зеркале заднего вида мелькнул свет фар. Он не услышал, как они подъехали. Чёрный микроавтобус без номеров замер в десяти метрах позади. Фары погасли. Двигатель заглох. И стало тихо — так тихо, что Джисон слышал стук собственного сердца, отдающийся в висках. Из автобуса вышел человек. Один. Джисон сжал руль. Пальцы вспотели. Спокойно, — сказал он себе. — Ты делал это сто раз. Отдаёшь деньги, получаешь подтверждение, уезжаешь. Всё просто. Человек подошёл к водительской двери и постучал костяшками по стеклу. Три раза. Ритмично, почти музыкально. Джисон опустил стекло ровно настолько, чтобы слышать друг друга. — Деньги? — спросил человек. Голос без модулятора. Низкий, спокойный, с лёгкой ленцой. Такой голос мог бы принадлежать ведущему ночного джазового шоу или психотерапевту. Но не тому, кто заказывает расчленёнку оптовыми партиями. — Подтверждение сначала, — ответил Джисон, стараясь, чтобы голос не дрожал. Человек усмехнулся. В темноте Джисон видел только его силуэт — широкие плечи, длинные ноги, руки в карманах чёрного пальто. Лица не было видно. — Смелый, — сказал человек. — Или глупый. — Осторожный. — Это одно и то же в нашем деле. Человек вытащил руку из кармана. В ней что-то блеснуло — металл, прямоугольный, размером с кредитку. Он прислонил эту штуку к стеклу, и на ней загорелась голограмма. Лицо. Имя. Должность. Печать. Джисон выдохнул. Подтверждение было настоящим. Он видел такие раньше. — Деньги на сиденье, — кивнул он. Человек открыл пассажирскую дверь, взял пакет, заглянул внутрь. Пересчитывать не стал — просто кивнул сам себе и захлопнул дверь. — Свободен, — сказал он. Джисон не стал ждать. Завёл двигатель, выжал сцепление и тронулся с места быстрее, чем следовало бы. В зеркало он видел, как чёрный микроавтобус растворяется в тумане, и чувствовал, как напряжение потихоньку отпускает мышцы. Он не заметил вторую машину. Она вынырнула из тумана справа — такой же чёрный микроавтобус, только без фар. Удар пришёлся точно в водительскую дверь. Honda закрутилась волчком, Джисона швырнуло на руль, потом в стекло — мир взорвался болью и осколками, а потом наступила темнота. --- Сознание возвращалось кусками, как пазл, который никак не хотел собираться. Сначала — запах. Сырой бетон, ржавчина, что-то сладковато-гнилостное, от чего желудок подкатывает к горлу. Запах подвала, в котором кто-то умирал. Джисон знал этот запах — однажды он нашёл дохлую крысу в подъезде, и та воняла точно так же, только слабее. Потом — звук. Капает вода. Где-то далеко, но ритмично, как метроном. Кап. Кап. Кап. Этот звук въедался в мозг, не давая сосредоточиться. Потом — боль. Она была везде. В голове, в рёбрах, в руках. Особенно в руках. Джисон попытался пошевелиться и понял, что не может. Запястья стянуты пластиковыми хомутами — туго, до онемения пальцев. Хомуты крепились цепью к кольцу, вмурованному в бетонную стену. Лодыжки — так же. Он сидел на холодном полу, прислонённый спиной к стене, и даже не мог сменить позу. Он открыл глаза. Лампочка под потолком — тусклая, жёлтая, в проволочной клетке. Света ровно столько, чтобы видеть контуры, но не детали. Помещение размером с небольшую комнату. Бетонные стены, бетонный пол, в углу — ведро. Больше ничего. Дверь была металлической. Тяжёлой. Без ручки с этой стороны. — Очнулся? Голос пришёл ниоткуда. Джисон дёрнулся, цепь загремела, и новая волна боли прокатилась по телу. — Кто здесь? — прохрипел он. Голос звучал чужо — сипло, надорванно. Горло саднило, будто он долго кричал. — Здесь, — ответил голос, и в стене напротив открылась дверь. Не та, металлическая, а другая — маленькая, почти незаметная в бетоне. Человек вошёл, пригнувшись в проёме. Выпрямился. Джисон узнал бы этот силуэт даже в полной темноте. Чёрное пальто. Широкие плечи. Руки в карманах. Тот самый, с голограммой. — Ты… — выдохнул Джисон. — Подтверждение было настоящим. Я проверял! — Было, — согласился человек. Он подошёл ближе, и свет лампочки наконец упал на его лицо. Это было красивое лицо. Опасно красивое. Тонкие черты, острые скулы, глаза — тёмные, глубокие, с кошачьим разрезом. И губы — чётко очерченные, почти женственные, но сейчас сжатые в тонкую линию. На вид ему было лет двадцать пять — двадцать семь. На вид — обычный парень, каких много в Сеуле. — Ли Минхо, — сказал человек, глядя на Джисона сверху вниз. — Можешь звать меня просто Минхо. Мы теперь надолго вместе. — Что? — Джисон рванулся в цепях. — Ты охренел? Отпусти меня! Деньги твои, подтверждение моё, сделка закрыта! Минхо наклонил голову, будто рассматривал диковинного зверька в клетке. — Сделка, — повторил он. — Ты прав, сделка закрыта. Но мы здесь не из-за сделки. — А из-за чего? Минхо присел на корточки перед ним. Опустился так низко, что их глаза оказались на одном уровне. Протянул руку и убрал волосы с лица Джисона — жест мог бы быть нежным, если бы не обстоятельства. — Из-за того, что ты мне понравился, — сказал Минхо. — Там, в машине. Ты не трясся, не ссал в штаны, не умолял. Ты потребовал подтверждение. Ты был осторожным, но не трусливым. Я таких люблю. — Любишь? — Джисон засмеялся — истерично, надрывно. — Ты больной ублюдок! Ты держишь меня в подвале, прикованного цепями, и говоришь, что я тебе понравился? — Именно. Минхо встал. Достал из кармана пальто маленький нож — складной, с костяной рукояткой. Джисон дёрнулся, но Минхо даже не смотрел в его сторону. Он подошёл к ведру в углу, осмотрел его, поморщился. — Ведро придётся менять каждый день, — сказал он будто сам себе. — И воду приносить. Еду. Ты будешь есть? — Пошёл ты. — Значит, пока не будешь. Это нормально. Первые дни никто не ест. Он убрал нож обратно в карман, повернулся к выходу. У самой двери остановился, обернулся через плечо. — Я буду приходить каждый день, Джисон. Разговаривать. Смотреть. Ждать. Ты привыкнешь. Они все привыкали. — Кто — они? — выдохнул Джисон. Но дверь уже закрылась. --- Первые три дня Джисон провёл в аду. Не в переносном смысле — в прямом. Ад был здесь, в этом бетонном мешке, с этой тусклой лампочкой и воняющим ведром в углу. Ад был в его теле, которое не могло даже пошевелиться без боли. Боль от сломанных рёбер не давала спать дольше чем по часу. Каждый вдох отдавался резью в груди, каждый выдох — хрипом. Он пытался найти положение, в котором было бы легче, но любое движение вызывало новый приступ агонии. Запястья распухли от хомутов так, что кожа лопалась, и под ней виднелось мясо. Кровь засыхала коркой, потом трескалась, и начинала сочиться снова. Минхо приносил мазь и бинты, перевязывал его, пока Джисон плевался и матерился, и уходил. Еда — рисовая каша и вода — появлялась два раза в день. Минхо ставил миску рядом, развязывал одну руку (вторую всегда держал пристёгнутой, на всякий случай) и ждал. Если Джисон не ел, он забирал миску и уходил молча. Ни угроз, ни наказаний. Просто ждал, когда голод пересилит гордость. На четвёртый день Джисон сдался и поел. Минхо сидел напротив, на таком же холодном полу, и смотрел. Просто смотрел — без насмешки, без торжества, без ничего. Так смотрят на аквариумных рыбок — от нечего делать. — Сколько ты здесь держишь людей? — спросил Джисон между глотками. — По-разному, — ответил Минхо. — Самый долгий — полгода. — И что с ними потом? Минхо улыбнулся. Впервые за эти дни. Улыбка была красивой — тёплой, почти искренней. И от этого особенно страшной. — Они становятся частью меня, — сказал он. Джисон поперхнулся кашей. — Что? — Частью меня, — повторил Минхо. — Ты спрашивал, кто "они". Они — это те, кто был до тебя. Восемь человек. Мужчины, женщины. Разные. Я искал. — Искал — что? — Свет. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как бетонная плита. Джисон смотрел на Минхо и видел перед собой не монстра — монстры просты и понятны. Монстры убивают от злости, от голода, от ненависти. Минхо убивал не от этого. Он видел пустоту. Бездонную, холодную пустоту в глазах красивого человека, который говорил о свете, держа свою жертву на цепи. — Ты псих, — выдохнул Джисон. — Тебе лечиться надо. — Лечился, — спокойно ответил Минхо. — Пять лет. Три разных психиатра, два курса медикаментов, одна клиника в Швейцарии. Не помогло. — Почему? — Потому что я не болен, Джисон. Я пуст. Это другое. Внутри меня ничего нет — никогда не было. Я могу притворяться, могу играть роли, могу даже чувствовать что-то похожее на эмоции, но когда я один, когда гаснет свет и никто не видит — там тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. И я ищу то, что могло бы её заполнить. Он поднялся, отряхнул брюки. — Ты первый, кто спросил, почему я это делаю. Остальные только кричали, плакали, умоляли. А ты спросил. Это… интересно. Джисон смотрел, как он уходит, и в голове билась только одна мысль: Он не шутит. Он реально так думает. И я здесь, чтобы стать его экспериментом. --- Недели тянулись бесконечно. Минхо приходил каждый день, и каждый день был новым кругом ада. Он не спешил — никогда не спешил, в этом был его талант и его чудовищность. Он понимал, что шоковая терапия убивает быстро, а ему нужен был процесс. Ему нужно было наблюдать, как человек превращается во что-то другое. Инструменты менялись. Минхо приносил ящики, раскладывал содержимое на полу и объяснял, что будет делать. Спокойно, лекторским тоном, будто преподавал анатомию в медицинском. — Сегодня мы поработаем с руками, — сказал он в один из дней. — Ты правша? Джисон молчал, глядя в стену. — Я спросил, ты правша? — Минхо подошёл и резко ударил его по лицу. Голова мотнулась, из губы потекла кровь. — Да, — выплюнул Джисон. — Отлично. Значит, левую руку будем использовать как учебное пособие. Правую оставим на потом. Он взял левую руку Джисона, привязанную отдельной цепью к стене на уровне груди. Осмотрел пальцы, потрогал ногти. — Ногтевая фаланга — одно из самых болезненных мест, — лекторским тоном начал Минхо. — Здесь огромное количество нервных окончаний. Под ногтем — особенно. Сейчас ты это проверишь. Он достал тонкий металлический стержень — что-то вроде вязальной спицы, но тоньше. И молоток. — Сначала нужно создать пространство, — объяснял он, вставляя спицу под ноготь мизинца. — Заводим инструмент, проходим под ногтевую пластину, аккуратно отделяем её от ложа. Неприятно, да? Джисон заскрежетал зубами. По лицу катился пот. Спица вошла под ноготь примерно на сантиметр — медленно, с хрустом отделяемой плоти. — А теперь самое интересное. Минхо взял молоток и легонько стукнул по торчащему концу спицы. Джисон заорал. Боль была невыносимой — острой, электрической, разрывающей. Спица вошла глубже, пропорола ногтевое ложе, упёрлась в кость. — Ещё? — вежливо спросил Минхо. — Пошёл ты! — прохрипел Джисон. Минхо стукнул ещё раз. Спица вошла по самое основание, пробив палец насквозь и выйдя с обратной стороны фаланги. Джисон кричал долго. Когда крик перешёл в хрип, Минхо достал следующую спицу. За час он обработал так все пять пальцев левой руки. Мизинец, безымянный, средний, указательный, большой. Каждый — со спицей, пробивающей палец насквозь. Кровь заливала руку, капала на пол, смешиваясь с потом и мочой — Джисон давно перестал контролировать своё тело. — На сегодня хватит, — сказал Минхо. — Завтра продолжим. Он оставил спицы в пальцах. Джисон провёл ночь, не смея пошевелиться — малейшее движение отдавалось адской болью во всей руке. --- Следующим пришёл черед зубов. Минхо пришёл с плоскогубцами. — Рот — это интересно, — сказал он, усаживаясь напротив. — Ты много говоришь. Много улыбаешься. Даже сейчас, сквозь боль, ты иногда улыбаешься. Защитная реакция, да? Надо это исправить. — Не смей, — прошептал Джисон. — Почему? Ты собирался стать певцом? У тебя красивый голос. Красивая улыбка. Всё красивое надо или беречь, или уничтожать. Я выбираю второе. Он открыл рот Джисона плоскогубцами — просто вставил их между челюстями и разжал, как зевник. Осмотрел зубы. — Первый — левый нижний резец. Маленький, незаметный. Идеально для начала. Плоскогубцы сомкнулись на зубе. Минхо не спешил. Он раскачивал зуб медленно, давая Джисону прочувствовать каждый миллиметр, как корень выходит из лунки, как рвутся связки, как трещит кость. — А-а-а-а! — Джисон бился головой о стену, но это не заглушало боль. Зуб вышел с хрустом. Минхо показал его Джисону, держа окровавленными плоскогубцами. — Красивый. Будешь коллекционировать? Он вырвал три зуба в тот день. Не подряд — с перерывами, чтобы Джисон успел прийти в себя и снова почувствовать ужас ожидания. --- Дни сменяли друг друга, сливаясь в бесконечную череду боли. Джисон перестал считать время. Он не знал, сколько прошло — неделя, месяц, полгода. Время здесь измерялось не днями, а пытками. Резиновый молоток для рёбер — шесть переломов, каждый вдох отзывался агонией, каждый выдох — хрипом. Он лежал и слушал, как обломки костей трутся друг о друга при каждом движении. Автомобильный аккумулятор с проводами — электричество заставляло мышцы сводить судорогой, выгибало дугой, выбивало крик. Минхо регулировал напряжение, смотрел, как Джисон бьётся в цепях, и делал пометки в блокноте. Паяльник — десять круглых ожогов на плечах, груди, бёдрах. Кожа пузырилась и лопалась, запах горелой плоти заполнял камеру, смешиваясь с запахом собственного страха. — Теперь ты помечен, — удовлетворённо говорил Минхо, разглядывая свою работу. — Мой. Джисон перестал кричать. Кричать было бесполезно. Он смотрел в потолок пустыми глазами и ждал, когда это кончится. Боль стала фоном. Постоянным, гулким, но почти привычным. --- Потом началась психологическая ломка. Минхо перестал выключать свет. Лампочка горела круглосуточно — яркая, белая, безжалостная. Она не давала спрятаться, не давала забыться, не давала убежать даже в сон. — Сон — это убежище, — объяснял он. — Ты прячешься в сон от меня. Нельзя. Каждый раз, когда Джисон закрывал глаза, Минхо бил его по лицу, или включал громкую музыку, или просто кричал в ухо. Через трое суток без сна Джисон начал видеть вещи. Стены двигались. Из углов выползали тени. Минхо раздваивался, растраивался, говорил голосами мёртвых. — Кто они? — спрашивал Минхо, указывая на тени. — Люди, — шептал Джисон. — Которых ты убил. — Нет. Это ты. Это части тебя, которые умирают. Потом началась жажда. Минхо перестал давать воду. — Три дня без воды — и ты начнёшь пить собственную мочу, — пообещал он. — Четыре — слюна станет густой, как клей. Пять — язык распухнет и не поместится во рту. Он давал по глотку раз в сутки. Ровно столько, чтобы не умереть. Чтобы жажда стала единственной мыслью, единственным желанием, единственной молитвой. — Хочешь пить? — спрашивал он, поднося бутылку к губам Джисона. Джисон кивал, облизывая потрескавшиеся губы. Во рту было сухо, как в пустыне. — Скажи: «Я хочу пить, Минхо. Пожалуйста, дай мне воды». — Пожалуйста… — хрипел Джисон. — Скажи: «Я твой». — Я… твой. — Ещё. — Я твой! Я твой, сука, дай воды! Минхо давал глоток. Ровно один. И убирал бутылку. --- Когда жажда отступила, пришло утопление. Минхо принёс таз с водой и полотенце. — Знаешь, что такое сухое утопление? — спросил он. — Это когда вода не попадает в лёгкие, но дыхательные пути спазмируются, и человек задыхается на суше. Он намочил полотенце и накрыл им лицо Джисона. Сначала было просто мокро и противно. Потом воздух перестал проходить. Джисон захрипел, забился, пытаясь вдохнуть сквозь мокрую ткань. Лёгкие горели, в глазах темнело. Минхо держал ровно до того момента, когда сознание начинало меркнуть. Тогда он снимал полотенце. — Вдохни, — командовал он. — Живи. Джисон хватал воздух ртом, кашлял, задыхался, плакал. — Ещё? — Нет… пожалуйста… — Ещё. Он делал это по десять раз за сеанс. К концу недели Джисон вздрагивал, когда Минхо просто подносил стакан ко рту. --- В последний день пыток Минхо пришёл с ножом. — Сегодня я проверю, насколько ты готов, — сказал он. — Ты должен смотреть мне в глаза. Не отводить взгляд. Что бы ни случилось. Он воткнул нож в бедро Джисона. Медленно. Глубоко. Джисон смотрел в его глаза. Не моргнул. Не закричал. Просто смотрел. Минхо провернул нож. Джисон вздрогнул, но взгляд не отвёл. — Хорошо, — кивнул Минхо. — Очень хорошо. Он вытащил нож и зализал рану языком. Кровь была тёплой и солёной. — Ты готов. --- После этого Минхо перестал пытать. Он начал создавать. Джисона перевели наверх — в дом. В комнату с окном, с кроватью, с видом на лес. Впервые за много недель он увидел небо — серое, осеннее, но настоящее. Он мог ходить, мог гулять по участку, мог даже пользоваться телефоном. Минхо дал ему старую Nokia — «для звонков, если захочешь». Но звонить было некуда. Те люди, прошлые, были частью другой жизни. Той, где он боялся, надеялся, ждал, верил в спасение. Теперь он был другим. Минхо приходил к нему каждый вечер. Садился рядом, говорил. Рассказывал о своей жизни — о детдоме, где его били, а он не чувствовал боли. О первой кошке, которую разобрал на части, чтобы посмотреть, как она устроена. О первом человеке — бомже, который согласился пойти с ним за бутылку. О восьми других, которые были до Джисона. Джисон слушал. Иногда отвечал. — Ты не боишься, что я сбегу? — спросил он однажды. — А ты хочешь? — Не знаю. — Если захочешь — уходи. Я не буду держать. — Врёшь. — Не вру. Я хочу, чтобы ты был со мной по своей воле. Иначе какой смысл? — А если я уйду и расскажу про тебя полиции? Минхо улыбнулся. — Не расскажешь. — Почему? — Потому что ты уже мой. --- Однажды ночью Минхо пришёл не просто поговорить. Он вошёл в комнату, не постучав. Сел на край кровати, провёл рукой по волосам Джисона. Джисон не спал — он давно разучился спать по-настоящему. — Ты не спишь, — сказал Минхо. — Не сплю. — Можно? Джисон повернулся к нему. В темноте лица не было видно, только силуэт. Но он уже знал это тело — каждую линию, каждое движение, каждый запах. — Можно что? — Прикоснуться к тебе. По-настоящему. Джисон молчал долго. Потом откинул одеяло. Минхо лёг рядом. Его руки были тёплыми — горячими даже. Они скользили по телу Джисона, по шрамам, по рубцам, и в каждом прикосновении было что-то… собственническое. Он не гладил — он ощупывал, будто проверял свою собственность. — Ты красивый, — сказал Минхо, и в его голосе не было нежности. Была констатация факта. — Самый красивый из всех, кого я создавал. — Я не вещь, — выдохнул Джисон. — Знаю. Ты — часть меня. Минхо целовал его — не нежно, а жадно, требовательно. Кусал губы, сжимал до синяков, оставлял следы. Когда рука Минхо скользнула ниже, Джисон замер, но не отстранился. — Не бойся, — сказал Минхо. — Я не сделаю больно. Сейчас. Пальцы вошли в него резко, без подготовки. Джисон закричал — от неожиданности, от боли, от унижения. Минхо не остановился. Он двигал пальцами грубо, быстро, находя самые чувствительные места и нажимая на них, заставляя Джисона выгибаться и стонать. — Ты мой, — говорил он. — Только мой. Когда он вошёл в него — резко, глубоко, без предупреждения, — Джисон закричал снова. Боль смешивалась с чем-то другим, чем-то тёмным и тягучим, что поднималось изнутри. Минхо двигался жестко, ритмично, не обращая внимания на слёзы Джисона. Он держал его за бёдра, вбиваясь снова и снова, и в каждом движении была власть, собственничество, утверждение. — Ты мой, — повторял он. — Скажи это. — Твой, — выдохнул Джисон. — Ещё. — Твой. Твой. Твой. Когда всё кончилось, Минхо не ушёл. Он остался лежать рядом, положив руку на грудь Джисона, прямо на сердце. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Моё сердце бьётся в ритм с твоим. Джисон чувствовал. И это было страшнее любой пытки. --- После этой ночи всё изменилось. Минхо приходил к нему каждую ночь. Иногда просто лежал рядом, иногда брал его — всегда грубо, всегда жестко, всегда с той же собственнической жадностью. Джисон перестал сопротивляться. Он принимал. Он даже начал отвечать. — Почему ты не сбегаешь? — спросил однажды Минхо. — Куда? — Куда угодно. — А зачем? Минхо посмотрел на него долгим взглядом. — Ты действительно изменился. — Ты меня изменил. — Это хорошо? — Не знаю. Но это так. --- Прошло ещё несколько месяцев. Они жили вместе. Гуляли по лесу, готовили еду, разговаривали ночами. Джисон даже научился улыбаться — редко, но искренне. Минхо смотрел на него и улыбался в ответ. В эти моменты они были почти нормальными. Но пустота внутри Минхо никуда не делась. Она просто ждала. — Мне нужно больше, — сказал он однажды утром. Джисон замер с чашкой кофе в руках. — Больше — чего? — Тебя. Я хочу быть с тобой одним целым. Навсегда. Джисон поставил чашку. В груди зашевелилось что-то — первая эмоция за долгие месяцы. — Мы уже одно целое, — осторожно сказал он. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. — Этого мало, — Минхо покачал головой. — Ты всё ещё отдельно. Твоё тело отдельно, твоя кровь отдельно, твоя плоть отдельно. Я хочу, чтобы ты был во мне. Буквально. Джисон смотрел на него и понимал — Минхо не шутит. Он говорит серьёзно, спокойно, будто обсуждает планы на ужин. — Ты хочешь съесть меня? — выдохнул Джисон. — Хочу, чтобы мы стали одним целым, — поправил Минхо. — Это единственный способ. Ты станешь частью меня навсегда. Будешь жить во мне, питать меня, быть мной. Мы больше никогда не расстанемся. Джисон молчал долго. Минуту. Пять. Десять. А потом засмеялся. Смех был странным — надрывным, истеричным, но в нём не было ужаса. Было облегчение. — Знаешь, — сказал он, отсмеявшись, — я всегда думал, чем это кончится. Ты создал меня, вылепил, отшлифовал. Логично, что захочешь проглотить. — Ты не боишься? — Боюсь? — Джисон покачал головой. — Я вообще ничего не боюсь, Минхо. Ты вытравил из меня страх. Осталась только пустота и ты. Если ты хочешь заполнить эту пустоту собой — заполняй. Минхо подошёл к нему. Опустился на колени — жест, который в этом доме ничего не значил, но здесь значил всё. Взял его руки в свои. — Ты правда согласен? — А у меня есть выбор? — Есть. Ты всегда можешь уйти. Джисон посмотрел на дверь. На окно. На лес за окном. Потом перевёл взгляд на Минхо. — Нет, — сказал он. — Не могу. Ты прав — снаружи ничего нет. Только здесь. Только ты. Минхо прижался лбом к его коленям. Плечи его дрогнули — первый раз на памяти Джисона он видел, как Минхо плачет. — Я люблю тебя, — прошептал Минхо. — По-своему. По-уродливому. Но люблю. — Знаю, — Джисон погладил его по голове. — Я тоже тебя люблю. Наверное. --- Последняя ночь перед ритуалом была особенной. Они лежали в кровати, и Минхо впервые за всё время не торопился. Он смотрел на Джисона долго, изучающе, будто пытался запомнить каждую черту. — Сегодня я хочу, чтобы ты был сверху, — сказал Минхо. — Почему? — Потому что это в последний раз. Я хочу смотреть на тебя. Хочу запомнить твоё лицо, когда ты будешь во мне. Джисон кивнул. Он перевернул Минхо на спину, навис сверху, глядя в эти кошачьи глаза. — Ты готов? — спросил он. — Да. Джисон вошёл в него медленно. Минхо выдохнул, запрокинув голову. Джисон двигался плавно, но сильно, с каждым толчком вбивая Минхо в матрас. — Жёстче, — приказал Минхо. — Это последний раз. Сделай так, чтобы я запомнил. Джисон послушался. Он вбивался в него жёстко, глубоко, ритмично, и Минхо стонал, выгибался, принимал. — Ты мой, — выдохнул Джисон. — Твой. — Навсегда? — Навсегда. Джисон кончил с протяжным стоном, и Минхо кончил следом, сжимаясь вокруг него. Они лежали, тяжело дыша, и не хотели отпускать друг друга. — Спасибо, — прошептал Минхо. — За что? — За то, что ты есть. Был. Будешь. Джисон улыбнулся и поцеловал его в лоб. --- Всё произошло на следующую ночь. Минхо подготовился тщательно — как к священнодействию. Ванна с тёплой водой, чистые полотенца, острый нож, свечи. Много свечей — они расставили их по всей комнате, и в их свете комната казалась храмом. Джисон разделся сам. Лёг в ванну, чувствуя, как тёплая вода обволакивает израненное тело. — Тебе не больно? — спросил Минхо, опускаясь рядом на колени. — Уже нет. Минхо взял его левую руку. Поцеловал каждый палец — кривой, сломанный, с чёрными ногтями. Потом приложил лезвие к запястью. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, — сказал он. — Всё время. Не отводи взгляд. Джисон кивнул. Лезвие вошло легко. Кровь хлынула в ванну, окрашивая воду алым. Минхо поднёс запястье к губам, припал к ране, пил жадно, захлёбываясь. — Ещё, — прошептал он. — Я хочу ещё. — Бери. Второй порез — на правой руке. Третий — на шее, осторожно, чтобы не задеть артерию слишком глубоко. Минхо пил, и с каждым глотком глаза его загорались всё ярче. Джисон чувствовал, как жизнь утекает из него вместе с кровью. Становилось холодно. Темнело в глазах. Но внутри — в самой глубокой пустоте — разгоралось тепло. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя, как Минхо пьёт его кровь. Минхо поднял голову. Его лицо было залито алым. — Я люблю тебя, — ответил он. — Теперь мы одно целое. Навсегда. Джисон улыбнулся и закрыл глаза. --- Минхо выполнил обещание. Он не похоронил Джисона. Он съел его — медленно, за несколько дней, смакуя каждый кусочек. Это был не каннибализм голодного — это было причастие. Ритуал единения. А потом он сжёг останки. Костёр горел всю ночь, освещая лес на километры вокруг. Минхо сидел у огня, грел руки над пламенем и смотрел, как дым поднимается к небу. Внутри него теперь было тепло. Не пустота — тепло. Джисон жил в нём — в каждой клетке, в каждой капле крови, в каждом ударе сердца. — Ты согреваешь меня, — сказал Минхо вслух, обращаясь к дыму. — Ты всегда будешь согревать меня. Где-то далеко, в городе, люди, которые втянули Джисона в эту историю — заказчики, посредники, те, кто сделал его курьером на войне чужих интересов, — жили своей жизнью. Они не знали, что человек, которого они отправили на смерть, стал чьим-то бриллиантом. Чьим-то светом. Чьим-то теплом. — Выродки, — прошептал Минхо, глядя на догорающие угли. — Вы даже не знаете, кого потеряли. Он встал, отряхнул пепел с одежды и пошёл в дом. Внутри было пусто — но не страшно. Джисон был с ним. Всегда. Ночью ему приснился сон. Джисон стоял посреди леса — целый, невредимый, красивый. В белой рубашке, с улыбкой на лице. Протягивал руку. — Ты согрелся? — спросил он. — Да, — ответил Минхо во сне. — Спасибо. — Тогда иди ко мне. Минхо шагнул вперёд — и проснулся. За окном светало. Внутри всё ещё было тепло. Он улыбнулся, закрыл глаза и провалился обратно в сон — туда, где его ждали. --- Конец. —