Грязь

В квартире не горел свет — только синий отблеск от экрана телевизора, где вместо передач шел бесконечный "снег" и стоял мертвый гул помех. Пахло гарью, пролитым спиртом и потом. Леви сидел на полу, прислонившись спиной к ледяной батарее. Его трясло. Не от холода — от омерзения к самому себе и к той тишине, которая давила на уши. Когда замок лязгнул, он даже не шевельнулся. Он знал этот шаг. Тяжелый, шаркающий, бесцеремонный. Ханджи ворвалась в комнату, не снимая мокрого пальто. От неё несло улицей, дешевым пойлом и какими-то таблетками. Она не сказала «привет». Она просто рухнула перед ним на колени, едва не выбив ему зубы своим лбом.  — Дай мне что-нибудь, — прохрипела она, вцепляясь пальцами в его плечи так, что когти впились в кожу через тонкую ткань майки. — У меня внутри пусто, Леви. Там черная дыра. Заткни её. Он схватил её за волосы, дергая назад, заставляя смотреть на него. Глаза Ханджи были расширены, зрачки съели радужку, в них отражался только белый шум телевизора. Она выглядела ужасно: разбитая губа, потекшая тушь, безумный оскал.  — Ты животное, — выплюнул он ей в лицо. Голос сорвался на хрип. — Грязная, потасканная дрянь.  — Да... — выдохнула она, подаваясь вперед, к его губам. — Твоя дрянь. Твой мусор. Жри меня. Это не было поцелуем. Это было столкновение двух поездов. Леви вмял её в обшарпанный пол, игнорируя хруст чего-то стеклянного под её спиной. Его похоть была похожа на ярость. Он ненавидел её за то, что она была ему нужна, ненавидел себя за то, что этот запах её немытого тела и холодного пота заводил его сильнее любого чистого парфюма. Он рвал пуговицы на её куртке, пальцы путались в нитках и липкой ткани. Ханджи стонала, кусая его за плечо до крови, выгибаясь под ним, как в лихорадке. В этой тесноте, среди пустых бутылок и старых газет, они пытались уничтожить друг друга, вытравить из себя остатки человеческого. — Еще, — требовала она, впиваясь ногтями в его спину, оставляя глубокие борозды. — Сильнее, Леви. Его движения были резкими, злыми, лишенными тени жалости. Он брал её так, словно хотел вывернуть наизнанку, добраться до самого дна её испорченной души. Не было ни слов утешения, ни нежных касаний. Только тяжелое, животное дыхание, бьющееся в такт помехам на экране, и звук ударов тел о грязный линолеум. Они были как две крысы в затопленном подвале — злые, голодные, готовые сожрать друг друга ради секунды тепла.  Когда всё закончилось, Леви отвалился в сторону, глядя в потолок, по которому ползла трещина. Ханджи лежала рядом, растерзанная, с окровавленной губой, тяжело хватая ртом пыльный воздух.  — Завтра будет еще хуже, — хрипло сказала она в темноту. Леви нащупал на полу смятую пачку «Примы», достал сломанную сигарету и щелкнул дешевой зажигалкой. Вспышка на миг осветила их — двух опустившихся людей в пустой квартире умирающей страны. — Завтра не существует, — ответил он, выпуская едкий дым. — Есть только это дерьмо. И ты в нем.  Он не смотрел на неё, но чувствовал, как она снова тянет к нему свои липкие, дрожащие руки. И он знал, что не оттолкнет. Потому что в этом мире, пахнущем безнадегой и девяностыми, эта похоть была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым.