Тени прошлого

      Пятилетний Феликс прижимался к дверной щели, вглядываясь в комнату. Он силился разобрать, что значил сливающийся в гул разговор родителей. Стены в полумраке казались бордовыми, кроваво-красными. Неверный, жгущийся свет исходил только от тлеющего камина за острыми прутьями. Отец казался черной массой, набухавшей с каждым пьяным, звенящим словом черной массой, от которой исходил грохот; этот грохот стучал в висках, раскалывая голову. Черная масса отца наваливалась на маму. В глазах Феликса все плыло и сливалось от духоты, гула, криков, грохочущего ора отца, от треска фарфоровых черенков разбитой вазы под его тяжелыми военными сапогами. Толстая сигара пыхала едким дымом, мигала жгущим огоньком. В круговороте красного и черного, огромного и безобразного, страшного и наваливающегося, душащего и задыхающегося, мама казалась ему чем-то хрупким и светлым. Она была похожа ну ту разбитую вазу под сапогами. Она когда-то была- из тонкого фарфора, почти прозрачная, снежная. Феликс всегда ей восхищался. Звон разбитой красоты и привел его к двери отцовского кабинета, от которого у него сердце сжималось. Феликс дрожал крупной дрожью, глядя, как от черной массы отца отделилась другая масса и вытянулась в что-то кривое и длинное с большим, как булыжник, кулаком на конце. Феликс дрогнул и, стиснув зубы, сам себя не помня, бросился к черной массе. Он замер перед отцом, закрывая маму распростертыми руками и собой, дрожащим и маленьким. Этот жест никак бы ей не помог; кулак был высоко, а он, Феликс, был совсем крошечный, едва доходил до материнского пояса. Но черная масса остановила кулак. — Не трогай маму, — выдавил Феликс, жмуря глаза и запинаясь, — Она не сделала тебе ничего плохого. — Феликс! — вскрикнула Амели, и лицо ее исказилось ужасом. — Феликс, иди в свою комнату! Сейчас же! — пыталась она звучать строго, но голос ее предательски дрогнул. Она схватилась за его плечи, чтобы направить к двери, — они были каменными, напряженными, их пробивала электрическая дрожь. Феликса было не сдвинуть с места. — Как благородно, — прорычала черная масса отца, чьи кончики усов, казалось, заострились на кровавом фоне стен, — И что же ты мне предложишь? — Кольт, это ребенок, давай не будем… — быстро заговорила Амели, пытаясь закрыть собой Феликса. — Молчать, — вскричал Кольт и оттолкнул Амели в стену. — Отвечай! — Мама тебе ничего не сделала, — спотыкаясь на словах, задыхаясь, выговорил Феликс. Черная тень отца навалилась; черная тень хотела раздавить его; ядовитые пары табака и алкоголя, исходившие от черной массы, обжигали горло и душили. — Отпусти ее. Я останусь с тобой. — Вот как, — прошипела черная масса отца и расхохоталась. Пьяный хохот откалывался от черной массы и камнями катился по комнате, царапая воздух, стуча по вискам, гулом отдаваясь в ушах. — Уходи, Амели, любимая. Маленький герой спас тебя. — Кольт, что ты задумал?! — крикнула Амели и кинулась к Феликсу, — Не трогай моего ребенка! — Я сказал уходить, — зарычал Кольт, схватил Амили за плечо и силой вытолкнул за дверь. Ключ щелкнул в замочной скважине. В дверь кто-то заколотился. Сигара мигнула острым огоньком. Едкий, горячий, горький табачный дым обвил и стянул веревками Феликса, зацарапал грудь изнутри, высосал воздух из легких. Черная масса отца обернулась к нему; стукнула тяжелая подошва военных сапог; кровавым огоньком сверкнуло кольцо на больших руках. Черная масса отца застала собой кровавые стены. Феликс не вскрикнул, не дернулся, не закрылся рукой— лишь вздрогнул, жмуря глаза, чувствуя, как поднимается тяжелая тень. Скрипнул черепок вазы, загрохотал басистый голос, все поплыло, и— что-то больно…

* * *

      …Что-то больно ударило его в грудь. Феликс резко сел в кровати, обливаясь холодным потом, часто дыша и сжимая одеяло пальцами с побелевшими костяшками. Рукой стянул на сердце рубашку, царапая грудь, в которой больно бился впечатанный давным-давно удар. Феликс судорожно нащупал на пальце кольцо. Оно на месте. И на месте брошь, которая жглась в нагрудном кармане его пижамы. Он в безопасности. Но это не принесло почти никакого облегчения. Черная масса отца стояла перед глазами и, кажется, приближалась к кровати, грохоча хохотом. Тяжелый стук военных сапог отчетливо раздавался в ушах. — Оставь меня наконец в покое! — воскликнул Феликс, резким движением кидая подушку в темноту комнаты. Подушка прошла сквозь привидение отца и рассеяло его. — Что такое? Что такое? — Дуусу беспокойно закружилась вокруг Феликса. Феликс молчал. Стиснул зубы, ударил себя ладонью в лоб, пытаясь успокоить дрожь, пробивавшую тело, пытаясь выгнать из головы черный образ отца, занесшего над ним кулак. Он слишком хорошо помнил этот кулак. И слишком хорошо помнило его тело, изуродованное шрамами. — Ничего, Дуусу… — выдавил из себя Феликс, не открывая глаз, — Дурное воспоминание. Я хочу пить. Он, не глядя, схватил с тумбочки стакан и поднес к губам. Ни капли не вылилось. Феликс отстранился и с недоумением посмотрел на пустой стакан. — Где вода? — хрипло, недоумевающе спросил Феликс. — Ты ее выпил, — говорила Дуусу, все также беспокойно кружась вокруг него. — Ты просыпаешься из-за дурного воспоминания уже четвертый раз!! Тебе нужно пить больше ромашкового чая!! Он всегда помогает!! Феликс протяжно вздохнул, опуская руку с пустым стаканом. Холод вымокшей пижамы пробрал его. Дуусу села на его плечо и полными слез глазами взглянула на Феликса. Она представляла, что его мучило. Она чувствовала его эмоции как никто другой. Желала помочь ему. И так ужасно было ей чувствовать себя беспомощной, и еще ужаснее- отчасти виноватой. Ее сила была слишком жестока. — Мне нужно новой воды, — сказал наконец Феликс. — Точно, точно! — воскликнула Дуусу и радостно закружилась вокруг, как будто стакан воды действительно в силах помочь Феликсу. Конечно, иногда ему было тяжело переносить чрезмерно бурные эмоции Дуусу. Но Феликс знал на собственном опыте, что такое страдать от своего происхождения, от своей сущности. Дуусу была квами эмоций и никак не могла это изменить. И Феликс принимал ее такой, какая она есть. — И ромашкового чая тоже нужно!! Я заварю!! — добавила она и скользнула к двери. — И ромашкового чая…  Стой! Дуусу!.. — воскликнул Феликс, но было уже поздно. Лиловый комочек света проскользнул сквозь дверь. А Феликс лишь протягивал ей вслед подрагивавшую руку, стискивая зубы. Ладно, он не ребенок, чтобы боятся темноты. Его вообще она не пугает. Ни очертания шкафа, ни силуэт люстры, ни… Феликс тряхнул головой и встал с кровати. Вздрогнул, увидев стул. Показалось в темноте, что на нем сидел отец. Феликс направился к двери и замер на полпути: грохочущий хохот отца зазвенел в ушах, шрамы зажглись болью. Феликс стукнул себя в лоб, стиснул зубы, пытаясь прогнать образы прошлого. Он открыл скрипнувшую дверь и столкнулся с Амели. Их комнаты находились друг напротив друга. Она тоже стояла в проеме двери и тоже в недоумении смотрела на него. В ее руках был тот же пустой стакан, и та же дрожь бегала по ее телу. Они все поняли без слов. Он, конечно, приходил и к ней. Черной хохочущей массой становился у кровати. Ругался и кричал, бил и грохотал, напоминал о шрамах. Звенел в ушах. — Этот мерзавец… — прошипел Феликс сквозь зубы, сдвинув брови и сжав стакан с такой яростью, что, казалось, тот вот-вот сомнется в его руке. Нет, не за себя жаждал он отомстить. Не за себя бурлил в груди его гнев. За мать. Он мог бы простить свои шрамы- но шрамы матери он не простит отцу никогда. Феликс и Амели бросились в объятия друг друга. Амели прижимала сына как можно крепче, будто боялась, что кто-то сейчас появится и отберет сына. Феликс прижимался к матери, будто боялся, что появится кто-то черный и уродливый и набросится на нее. Они прятали слезы, позволяя им впитываться в пижамы друг друга, унимали дрожь согревающими объятьями. Все позади. Они вместе. Черная масса растаяла, и никто теперь не помешает им держать друг друга в объятьях сколько угодно. Даже всю жизнь.