Империалисты

— …ты? — Я. — Думал, если кто и придёт, то точно не ты. Чад попытался усмехнуться, но не вышло. — Остальных почти не осталось. Я войду? Лоренцо смотрел на него ещё секунду и молча открыл дверь шире. — Заходи. Комната, в которой временно жил Гаммигу, была маленькая. Кровать у стены, стол, два стула, шкаф с облупленной ручкой, раковина в углу, чашка остывшего кофе, газета, сложенная так, будто её читали не ради новостей, а чтобы занять руки. У окна стоял чемодан, так и не собранный до конца. Чад вошёл и прикрыл за собой дверь. Несколько секунд он просто стоял посреди комнаты, будто не сразу понял, куда деть собственное тело. В нормальной гостиной можно было бы снять пальто, сесть, попросить воды, пошутить про хреновый район. Здесь же любой жест выглядел слишком домашним, а значит - слишком наглым, учитывая размеры конуры. Лоренцо это заметил. — Садись, если хочешь. Стул не мой, так что можешь ломать без угрызений совести. Он усмехнулся уголком рта. Почти по-старому. Так, будто где-то рядом всё ещё мог сидеть Бруно и просить, чтобы они не начинали разговор с соревнования в том, кто упрямее. Но Бруно не сидел. И именно поэтому улыбка сразу умерла. Сандро снял пальто, но всё равно не сел. Достал из внутреннего кармана толстый конверт и положил на стол. Лоренцо посмотрел сперва на него, потом на конверт. — Это что? — Твоё. — Моё что? — Доля. Лоренцо тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Серьёзно? Вы там совсем уже ебанулись? Я ушёл, Сандро, мне эти деньги не нужны. — Нет, - ответил Чад. - Ты не ушёл, а выжил в этом пиздеце. Это не одно и то же. Лоренцо медленно приземлился на стул, но конверт не тронул даже взглядом. — И кто это решил? Ты? Или ваш чудесный старик наконец-то вспомнил, что у людей бывает не только полезность? Чад посмотрел в окно. За стеклом была кирпичная стена соседнего здания - так близко, что казалось, город просто поставил перед Лоренцо ещё одну стену, чтобы тот не забывал: свобода тоже бывает без вида. — Кейна больше нет, - сказал Чад. В комнате стало очень тихо. Лоренцо не переспросил. Он просто смотрел на Сандро, будто хотел поймать на лице хоть одно движение, которое докажет, что это дурная шутка. Но лицо у Чада было мёртвое от моральной и физической усталости. Никто не шутит с такими физиономиями. — Карло тоже, - добавил Чад. - И Лука. И, как оказалось, Бруно. Всё, дружище, клана больше нет. Парень отвёл глаза к столу. Большой палец медленно прошёл по краю чашки. — А Тони? — Жив, - ответил Чад, немножко дернувшись от произнесенного имени. Гаммигу наконец взял конверт. Но не открыл, а просто подержал в руках, будто там были не деньги, а кусок того мира, от которого он пытался оторваться с мясом. — Зачем ты сам приехал? — Потому что так справедливо. Мы тогда брали алмазы все вместе, а ты еще и огрёб знатно, поэтому деньги эти ты заслужил...как и все мы. — Какая трогательная херня. Долго репетировал? — Ну не начинай, и так на душе кошки скребут... — А я и не начинаю, Сандро. Просто пытаюсь понять, с какого момента вы вдруг вспомнили, что я не просто расходник, который вовремя отполз от костра. Чад посмотрел на него. — Я всегда это помнил. И Феликс, и Тони, и Эшли. Лоренцо усмехнулся. — Да ты же мне пиздишь, верно? — Да, - сказал Чад сразу. - Достаточно долго я правда врал всем подряд. Но сейчас говорю правду, поверь мне. Гаммигу поднял глаза, потому что в голове созрел очевидный вопрос: — Что случилось с Кейном? - спросил он. Чад медленно выдохнул. — Его убил Тони. Лоренцо закрыл глаза и протер лицо руками. — ...своими руками? — Да, - кивнул Чад. — И ты это видел? — Не только я, поверь мне. — Господи… — Ага, - сказал Чад. - Примерно так всё и выглядело. Лоренцо некоторое время молчал, поскольку от услышанного у него попросту закончились всякие приличные слова. Он поставил конверт обратно на стол, всё ещё не открывая. — Он сделал это быстро? Чад посмотрел на него. — Машиной, потом двумя выстрелами в голову. Как думаешь, навскидку это быстро получилось? Хозяин комнаты открыл глаза и впервые за всё время выглядел почти живым от удивления. — И вот это вот всё провернул Королёр? — Я понимаю как это звучит...но да, это сделал он. — А я могу узнать за что вы его так? — Он стоял с пистолетом напротив Феликса, - резко отрезал Сандро. Лоренцо вмиг перестал удивляться. Озвученная причина действительно была серьёзной. — Тони ворвался на парковку и снёс его к стене. Потом вышел, весь в крови, и добил. — В крови? — Лбом об руль ударился, не переживай. Гаммигу тихо выдохнул и долго смотрел куда-то в сторону окна. — Он хотел, чтобы мы выбрали, - продолжал рассказ Сандро. - Поставил пистолет на Феликса и сказал: "Либо он, либо я". Ну ты же сам знаешь, что мы все друг за друга убьём кого угодно...даже его. Чад усмехнулся буквально на секунду. И от этой короткой усмешки обоим стало лучше. Сразу после этого Лоренцо всё-таки открыл конверт. Быстро глянул внутрь - и сразу выругался себе под нос. — Ахуеть... — Угу. — ...это же...слишком много. — Для новой жизни - нет. Только не прогуляй всё сразу, прошу тебя, копилок у нас нету. Лоренцо криво улыбнулся. — "Новая жизнь"...ты сейчас говоришь так, будто у нас у всех под рукой есть дверь в нормальный мир. — Нет, - ответил Чад. - Вернее, не было. Я согласился со всем этим покончить раз и навсегда, и мне придется уже с двадцати шести жить не под настоящим именем. Вот так эта твоя "дверь" и появилась. — А ты сам что выбрал? - поинтересовался Гаммигу. — Тони хочет отправить меня в Париж...не так я хотел увидеть Эйфелеву башню, но выбирать не приходится. — И правильно хочет. Тут только позавидовать твоим возможностям можно. Чад резко посмотрел на него. — И ты туда же? — Я давно туда. Просто ты не слушаешь людей, которые говорят тебе неприятные вещи без желания тебя унизить. — Я не хочу уезжать, Лоренцо! Я всю жизнь тут жил, рос бок о бок с тобой и остальными, а сейчас мне приходится всё это бросить! — Конечно не хочешь. Ты хочешь остаться рядом с трупом дома и доказать ему, что ты хороший мальчик. Чад шагнул к нему. — Не смей... Лоренцо даже не встал. — Надо, Сандро, надо. Потому что если тебе это скажет Тони, ты опять вместо совета услышишь гиперопеку. А если это скажу я, или сказал бы кто-то из наших друзей на моём месте - может хоть поймёшь, что это не трусость. Да, уехать иногда тяжелее, чем красиво сдохнуть у знакомой стены, зато только у одного из этих вариантов есть гарантия на жизнь. Чад сжал челюсть. — Все вы, суки, стали мудрыми. Как же меня это заебало... Он сунул руки в карманы пальто. — Я правда не знаю, что делать, Лоренцо. Сдохнуть во французской столице в гордом одиночестве...ни деда, ни вас... Лоренцо посмотрел на него уже мягче. — Тогда начни с того, что не делай того, что от тебя ждут мёртвые. Сандро опустил взгляд. — Легко сказать. И что там за списочек табу? Горевать по ним? Или вспоминать своих самых дорогих людей со словами "да я и не сильно по ним скучаю, если честно"? — Нет, - ответил Гаммигу. - Я вот это всю говорю как человек, который каждую ночь просыпается и думает, что, может, зря я тогда ушёл. Но потом вспоминает, что хотя бы просыпается не под чужой командой и не с дулом пистолета на виске. И ты только представь, как я скучал по этому ощущению. — А что дальше? — А? В плане "дальше"? — Ну вот ты проснулся, вспоминаешь, что тебе не надо сегодня ехать и грохать очередного букмекера за долги. Потом что? Гаммигу посмотрел на свой собранный чемодан. — Потом очень скучные вещи. Найти место, где тебя не знают, научиться покупать хлеб без ощущения, что за спиной кто-то стоит, не хвататься за оружие, когда сосед громко хлопает дверью...а! Ещё понять, что если женщина на улице смеётся, то это не сигнал и не ловушка, а просто женщина на улице смеётся. Чад посмотрел на него долго, будто он сказал что-то, что было запрещено на уровне закона. — Ты скучал? Лоренцо не ответил сразу. — По кому? — Не делай вид, что не понял. Поняв, что врать бесполезно, он тут же провёл рукой по лицу. — Да, скучал. По вам всем. Даже по тем, кого лучше бы забыть. И особенно по тем, кого уже никак не спросить, почему они были такими идиотами и не успели толком повзрослеть. — А по Бруно и Луке? — ...и по ним тоже. Чад встал. Ему было заметно плохо, но не от слов, а от того, что слова были правильными. В кои-то веки он говорил то, что у него действительно лежит на душе. У двери, перед тем как уйти, он остановился, потому что его окликнул Гаммигу. — Сандро. Тот обернулся. — Даже если опустить поступки, которыми я никогда не буду гордиться...я все равно тебя не забуду. И никого из вас всех. — ... — ... — Спасибо.

***

"...и в какой момент ты свернул не туда?"

Феликс ту ночь провёл не у Кристин. Он честно сделал то, что пообещал Королёру: не поехал. И именно поэтому почти сразу возненавидел собственную квартиру. После звонка он какое-то время стоял у стола, глядя на конверт, пистолет и тёмный угол комнаты, где под половицей лежало то, о чём он не сказал Кристин. Чёрная книжка. Феликс достал её не сразу. Сначала выкурил половину сигареты, погасил, потом снова закурил от количества нервов после звонка с Крис. Какое-то время спустя он всё таки сел на корточки у доски, поддел её ножом, достал завёрнутый в плотную ткань маленький прямоугольник и положил на стол рядом с деньгами. Книжка выглядела почти смешно. Чёрная обложка, потёртые углы, тонкая резинка, запах пыли и чужих рук. Такая вещь могла лежать у лавочника под прилавком, либо у старого бухгалтера, который не доверяет памяти и банкам. И всё же ради неё мёртвые продолжали умирать. Феликс открыл страничку наугад. Даты. Семизначные суммы. Места. Инициалы. Ужас сколько всего важного для чьей-то карьеры. Он не знал всех фамилий, не понимал и половины сокращений. Но осознавал главное: ради этой книжки люди вроде Пирса могли сжечь город и назвать это санитарной мерой. В голове у парня сразу всплыло мгновение, как Кейн распределял предметы с того самого злополучного ящика, и книга оказалась у него. Не потому что Сальваторе доверял ему больше остальных, а скорее оттого, что считал Феликса удобным карманом: достаточно близко, чтобы можно было дотянуться, и достаточно непохожим на сейф, чтобы враги не сразу полезли туда. Дон ошибался. Эта книжка была не "доказательством" в том смысле, в каком доказательства показывают в суде и кладут перед присяжными на белую салфетку со словами "смотрите". Она была картой болезни. Её надо было уметь читать вдумчиво. Одной строчки, даже чьих-то подписей не хватало, но все предложения разом вместе показывали, где именно гниль входила в кровь города. Феликс закрыл книжку. Но успокоиться он никак не мог: сначала ходил по комнате кругами, пытаясь найти себе место в отрыве от теплоты чужих рук. Затем попытался лечь спать, но целый час переворачиваний с боку на бок закончился для его сновидений абсолютно ничем. В ванной он оказался почти случайно. Набрал слишком горячую воду, при этом даже не поморщился, когда сел в неё. Тело сначала вздрогнуло, потом привыкло. А голова, наоборот, начала работать слишком ясно. Это было хуже всего. Он сидел в воде, вытянув ноги, положив голову на край ванны, и смотрел в потолок. В квартире было тихо. За окном редкий дождь шуршал по стеклу. Где-то в доме хлопнула дверь, а снизу во дворе проехала машина. Обычные звуки чужой жизни. Невыносимо обычные. Феликс провёл ладонью по мокрым волосам.

"Сколько всё это длилось? Год? Два? Вся жизнь..?"

Он до странного ясно видел последовательность собственных проёбов. Голова решила за него окончательно: когда твой клан разваливается за неделю, а ты сидишь ночью в остывающей воде, у тебя уже нет сил врать себе красиво. Поэтому, прикрыв глаза и попытавшись максимально расслабиться, Феликс сам себе устроил спектакль из воспоминаний:

Он потерял Лизу ещё до того, как понял, что любит не её.

И это было самым гадким в этой мысли: не то, что он перестал её любить, а то, что понял слишком поздно, уже после того как всё сломал. Лиза заслуживала правду раньше. Заслуживала не сидеть в квартире в истерике с пистолетом, не смотреть на него так, будто человек перед ней вдруг превратился в дверь, за которой всё время стояла смерть. Не метафорично, так и вышло на самом деле.

Он потерял Бруно в ту секунду, когда всё ещё надеялся, что тот, возможно, остановится.

Кауфмо, который был глупым, шумным, верным, злым, смешным, опасным, обиженным ребёнком в теле большого мужчины. Бруно, который мог бы жить, если бы в их мире хоть кто-то вовремя умел остановиться. Не остановился.

Он потерял дом в тот день, когда слишком долго называл домом место, где тебя могут принести в жертву и объяснить это заботой.

Потерял покой, когда впервые посмотрел на Кристин не как на врага.

И самое страшное - даже теперь он не мог назвать эту любовь ошибкой. Наоборот - если в его жизни и было что-то, что не пахло гнилью, то это как раз она.

Кристин.

Её руки у него на лице, злость, когда он начинал говорить тоном человека, который уже заранее всё всем оставил. Её кухня и пресловутое, тихое но такое ему необходимое "живи". Её голос, который умудрялся одновременно резать и сшивать его заново. Она снова сделала его живым... Он открыл глаза. Где-то там, в другой квартире, она сейчас, возможно, не спала. Лежала и думала, в какой именно момент полюбила такого идиота настолько, что уже поздно отматывать время вспять.

"...Ты всё-таки вляпалась, Крис."

Вода постепенно остыла, но он не выходил. Потому что вместе с холодом пришла и другая мысль.

Карло мёртв.

Кейн мёртв.

Старая война закончилась.

Но это не свобода. Далеко не она. Теперь его будут искать не только люди с автоматами и ножами. Теперь за ним придут те, кто пахнет дорогим мылом, имеет секретарей и шлюх на каждый день недели, умеет говорить "интересы города" и "национальная безопасность" так, будто эти слова сами по себе снимают с них кровь. Пирс, Уитмор, и все те, кого он ещё не знал по имени.

"...Что ты теперь, Феликс?"

Ответов на это было много: бывший капо мёртвой семьи, свидетель и исполнитель самых жестоких преступлений, которые может позволить себе человек, обычная улика, человек с книжкой с компроматом на целое государство...и просто хвост, который слишком долго не отрубали. Он знал ответ, потому что подходило всё сразу. Для таких людей он был человеком, который увидел слишком много, пережил слишком долго и слишком плохо умер там, где должен был умереть раньше. А значит, ещё поживёт ровно до того момента, пока они не решат иначе. Потому что он решил измениться так, чтобы ему не хотелось презирать отражение в зеркале. Измениться вместе с ней и ради неё Феликс наконец вылез из ванны. Вода стекала по телу, по плитке, по полу. В стекле над раковиной стоял человек, которого уже почти нельзя было назвать ни гангстером, ни нормальным мужчиной, ни любовником, ни сыном мёртвого дома. Просто человек с целым аулом того, что не вытерпит ни один священник на исповеди. Он набросил полотенце на плечи, дошёл до кровати и рухнул вдоль постельного белья, успев только выключить свет. Сон пришёл сразу. Тяжёлый, как удар по затылку...

***

— Херовое место, если честно... — Для чего? — Для того, чтобы делать вид, будто всё в порядке. Тони хмыкнул. — А я делаю? — Нет. И это тоже бесит. Королёр сунул руки в карманы. Оттуда он вынул маленький пакетик с бумажками. — Документы там, билет тоже. Во Франции тебя встретят знакомые Марко. Потом дальше - как договаривались: лишний раз ни с кем не светись, старые имена, в том числе и своё, не называй, на письма не отвечай, а если вдруг очень захочешь назад - сначала сядь, закури и подыши, пока не пройдёт. Чад посмотрел на него. — Ты говоришь так, будто мне пятнадцать и меня отправляют в школу-интернат. — Нет. Я говорю так, будто знаю, насколько ты упрямый придурок. Ещё с детства. — Очень мило. — Сегодня я вообще весь из себя. Чад отвёл взгляд к полосе. Она выглядела внушительно сквозь панорамное окно аэропорта. — Я не хотел уезжать, пока ты здесь. Но ты всё равно выталкиваешь и меня, и бабушку. — Да. — Скажи уже наконец, почему? Тони ответил не сразу. — Потому что из всех нас у тебя ещё есть шанс не закончить как клан. Чад стиснул челюсть. — Вот не пизди, пожалуйста... — Я и не вру. Просто понял, что себя я спасти не успею. Зато хотя бы карму успею почистить напоследок… — Ты ёбаный трус. Слова ударили и в сердце, и в мозг. Именно из-за этого Королёр не ответил сразу. — Может быть… — Нет, не "может быть". Ты трус. Потому что и я, и она пошли бы с тобой. Даже после всего ада, что мы пережили вместе. А ты не хочешь дать ей шанс решить самой. А от меня просто открещиваешься. От родного, сука, внука! На этот раз Тони побледнел. — Она уже решила бы неправильно. — Неправильно для кого? Для тебя? Для твоей красивой могилы в голове? — Не говори о том, чего не понимаешь. — А ты не говори со мной так, будто я ещё ребёнок, которого надо увезти подальше от плохого запаха! Я всё понимаю! И даже больше, чем хотел бы! Ты решил остаться не потому, что не можешь жить иначе, а потому что не веришь, что заслужил иначе. Чем я тогда заслужил? Тони молчал. Чад выдохнул сквозь зубы. — И вот это меня бесит больше всего. Все вы, старшие, такие умные, такие охуенно трагичные. Один клан на себе тащил, пока не стал палачом всего подряд. Второй теперь решил, что красиво "отпустит прошлое" вместе со стенами ресторана. А мне, значит, жить с вашей мудростью где-то за океаном? — Да, - сказал Тони тихо. - Если бы я тебя не любил, то ты бы кончил так же, как и Скрэтч. Чад смотрел на него. — Сука…ты хоть понимаешь, что я буду тебя ненавидеть за это? — Надеюсь, очень надеюсь на это… У Чада дрогнули губы. Он отвернулся, но поздно. Тони уже увидел. Сандро держал лицо весь разговор. Держал упрямо, зло, почти хорошо. Но теперь лицо начало трескаться не как стекло, а как старая штукатурка: большими кусками, беспощадно и больно. Он не рыдал, не закрывал лицо. Только несколько раз моргнул слишком быстро и выдохнул так, будто воздух вдруг стал тяжёлым. — Ты понимаешь, что это не честно? - спросил он уже тише. — Да. — Нет, не понимаешь. Ты думаешь, это честно, потому что тебе больнее. У вас у всех такая болезнь. Если тебе больнее, значит, ты будто бы имеешь право решать. Кейн так жил, этот урод Астори так жил. А ты сейчас стоишь и делаешь вид, что не такой, но у тебя тот же взгляд. Тони опустил глаза. — Может быть… — Прекрати это блядское "может быть"! - Чад почти сорвался, но тут же заставил себя говорить тише. - Я не хочу, чтобы ты был как он. Я лучше буду злиться на тебя, когда буду видеть вживую. Тони усмехнулся. — Я знаю. — Тогда поехали со мной и с бабушкой. Если мы сможем начать новую жизнь, то ты... — Не могу. Прости, но не могу, - резко перебил молодого человека Тони. — Почему? Только без этой поэзии про семью! Тони долго смотрел на взлётную полосу. Ком к горлу подлетал как бешеный. — Потому что если я уеду, то я увезу клан с собой. Чад хотел ответить, но Тони продолжил: — Ты думаешь, мне надо просто сесть в самолёт? Нет. Ну вот я сяду, долечу, выйду где-нибудь под дождём, где никто не знает, кто такой этот ваш "Королёр". И всё равно каждое утро мысленно буду просыпаться в "Винограде". Я буду сидеть рядом с тобой в каком-нибудь кафе и слышать, как кто-то в соседнем зале двинул стул, а мне покажется, что это снова кто-то достаёт оружие. Я буду смотреть на Джульетту и думать не о том, что она живая рядом, а о том, сколько людей захотят моей крови просто чтобы показать ей "смотри, как мы можем". И через год, через два я либо вернусь, либо сгнию там так, что буду жалеть всю жизнь. — Это звучит как оправдание. — Конечно. Все правды звучат как оправдание. На то они и правды. — ... — Если я уйду, то место останется стоять. Люди любят места, Сандро. Они приходят к стенам и начинают думать, что стены что-то помнят. Они делают из грязи легенду о крутых мафиози, из их трупов - традицию, из страха - взаимоуважение, а из старого ресторана в маленьком и тихом районе - чёртову святыню, буквально отдельную страну. А потом мальчишки, вроде нас или Сальваторе, входят внутрь и думают, что получили семью...окружение, с которыми они проведут всю свою жизнь. Но как выяснилось, только по началу всё кажется сказкой с бесконечной властью...Я не хочу, чтобы через десять лет какой-нибудь ребёнок сидел под портретом Сальваторе и слушал, как ему рассказывают: "Вот здесь начинались настоящие люди". Настоящие люди там умирали, Сандро. Убивали других и убивались сами. И если я могу хотя бы память уничтожить, то я их уничтожу... Во время его речи прозвучал звук из динамиков здания, а затем милый женский голос начал:

"Уважаемые пассажиры! Посадка на рейс 057 сообщением Нью-Йорк - Париж начинается прямо сейчас! Пожалуйста, приготовьте ваш посадочный талон и документ, удостоверяющий личность, для быстрой проверки. Мы просим вас пройти к выходу на посадку как можно скорее, чтобы мы могли обеспечить своевременный вылет и ваше комфортное путешествие."

Объявили посадку. Чад взял сумку с вещами, постоял секунду, будто тело не понимало, как сделать первый шаг, а потом снова повернулся к Тони. Королёр протянул ему руку в жесте прощания. Чад посмотрел на неё внимательно. Но вместо рукопожатия шагнул вперёд и обнял его. Тони замер на долю секунды, а потом обнял его в ответ. Ладонью между лопаток, как когда-то в детстве, когда Сандро ещё был маленьким и злился на весь мир за то, что тот не слушается. — Как долетишь, сразу свяжись с бабушкой, - сказал Тони ему в ухо. - Не со мной, а с ней. Понял? Чад сжал его сильнее. — Ты же знаешь, что это нечестно. — Знаю. — Я тебя ненавижу... — Я тебя тоже люблю, Сандро. Ты самый лучший внук, которого я мог получить... Чад отстранился первым. Он хотел сказать что-нибудь злое, последнее, нормальное, своё - но вместо этого только резко вдохнул носом. Лицо у него дрогнуло, и слёзы всё-таки пошли. Две мокрые полосы по щекам, от которых он стал вдруг не капо, не беглецом и не человеком с новым паспортом, а мальчишкой, которого снова отправляют прочь, потому что взрослые уже всё решили за него. От этого факта ему становилось всё обиднее и обиднее с каждой секундой. — Не пропадай, - сказал он сквозь соль из глаз. - ...пожалуйста. Тони положил руку ему на затылок и притянул лбом к своему лбу. — Иди... — П...пообещай мне... — Иди, Сандро. Чад вырвался, не грубо, просто потому что ещё секунда - и он бы не смог уйти. — Пошёл ты... — Я то пойду, а вот тебя ждут вкусные круассаны в самом сердце Европы! Не опаздывай давай... Чад поднял сумку и пошёл к выходу на посадку...но на полпути обернулся. Тони стоял на месте и смотрел вслед уходящему в коридор Сандро. Чад тоже не махнул. Только кивнул и протёр рукой мокрое лицо, а потом исчез за стеклом и поворотом коридора, ведущего к самолётам...

***

— В смысле, блять, уехать!? С утра в федеральный контур пришёл старый архивный сигнал по портовым отменам июня пятьдесят восьмого - буквально месяц назад. Настоящий кусок всей цепи: номер ведомственной копии, фамилия помощника Уитмора, ссылка на таможенное распоряжение, которое Дэвис искал уже несколько недель. След вёл в закрытое хранилище за Ньюарком, где якобы лежала оригинальная ведомость с отметками, совпадающими с ящиком L-9. Хейл вызвал Терренса сам. Услышав то, что ему придётся покинуть город, то он сразу же начал негодовать, но глава агентства тут же его перебил. — Если это настоящее, - сказал Хейл, - ты должен увидеть первым. Никому, кроме тебя, я это доверить не могу. Терренс смотрел на бумагу с адресом долго, всё ещё решаясь на вызов судьбы. — Не нравится мне это... — Мне тоже. Но ты сам просил поднять старые портовые отмены. Такую находку даже Шерлок Холмс себе не мог позволить. — ...Это очень рискованно. — Тогда езжай и возьми Харпера в подмогу. Уэствуд пусть остаётся здесь и держит линию по городу. Терренс поднял глаза. — С чего бы агенту Уэствуд оставаться тут? — Потому что если вы оба уедете, в городе у нас не останется никого, кто понимает связку Пирса и Ривы. — Хейл, вы сейчас говорите очень разумные вещи, и именно поэтому я хочу удариться головой о стену. Хейл снял очки. — Терренс. — Что? — Я не твой враг. Каких бы ты врагов себе не наживал, но ты - лучший работник, который у нас сейчас есть. — Сегодня это особенно трудно доказать. Особенно когда вы гоните меня из штата "в три шеи", и делаете вид, что без меня всё будет в ажуре. — Я знаю. Они смотрели друг на друга через стол. Два человека, которым служба слишком долго заменяла мораль, а теперь вдруг требовала настоящего доверия. — След выглядит настоящим, - сказал Хейл. - И если он настоящий, мы можем привязать июньские отмены к канцелярии Уитмора. — Или он выглядит настоящим, потому что его специально сделали достаточно настоящим, чтобы я поехал. Этот хер меня сейчас выведет из игры, а сам устранит все улики и останется в дамках! Так что ли? — Если он окажется подлинным, то я помогу довести это дело до конца. Терренс сложил бумагу. — Тогда Харпера я не беру. — Почему? — Потому что если это ловушка, то одного идиота достаточно. Этот зелёненький пусть в архиве ещё побудет, ему полезно. — Он сам просился работать с тобой, разве ты забыл? — Он молодой, оттого и попросил хорошего наставника. — Возьми хотя бы водителя. — …уболтали, возьму, - нехотя согласился Дэвис. — И Уэствуд предупреди, что ты уедешь. — Не представляете, начальник, я уже собирался! Хейл задержал на нём взгляд. — Ты ей доверяешь? — А есть в этом сомнения? — А этому мафиози? Терренс помолчал. — Я доверяю тому, что он любит её сильнее, чем себя. В нашем деле это иногда надёжнее присяги.

***

Дэвис вышел из кабинета и набрал номер Кристин из ближайшей служебной комнаты. Она сняла почти сразу. — Прошу, скажи что ты решила сегодня опоздать? - спросил он. — Нет, но я всё ещё дома. Собираюсь ехать к вам. — Не езжай одна и не делай резких движений, слышишь? — Доброе утро и тебе. Я уж надеялась, что день пройдёт спокойно... — Крис, ну давай без этого! Я сейчас блефовать вообще не намерен! Она услышала тон и перестала шутить. — Что случилось? — Старый архивный след по июньским портовым отменам. Хейл хочет, чтобы я сам посмотрел оригинал за Ньюарком. — Я по голосу слышу, как тебе от этого противно. — Мне не нравится всё, что появляется слишком вовремя. Но бумага выглядит ненастоящей... — Тогда почему ты едешь? Наплюй на это и оставайся, мы почти до него добрались и здесь! — Потому что если это настоящее, мы не можем позволить ему исчезнуть. Если фальшивка - я хочу знать, кто её сделал, и лично его подвесить за яйца вместе с Говардом. — Терренс, ты… — Слушай меня внимательно: сегодня не встречайся с Ривой без звонка мне. Не оставайся в открытых местах. И если почувствуешь хвост - не геройствуй, уходи через людное место и звони Хейлу. Она помолчала. — Ладно...ладно, буду осторожна. — Ты врёшь? — Вот сейчас вообще не время это спрашивать! Сам понимаешь, что у нас не жизнь, а целый блицкриг! Он устало усмехнулся. — Вот за что я всё таки ценю ваш тандем, так это за то, что вы хорошо друг друга перевоспитываете. — Я передам ему твою благодарность. — Не стоит... - Дэвис потер переносицу и продолжил. - Я надеюсь, ты меня поняла? — Будь уверен. Как доедешь туда - набери мне домой, я всё равно буду там. — Хорошо...береги себя. И положил трубку...

***

— Уэствуд?

— Дома. Одна.

— Начинайте.

***

"Виноград" встретил Тони тишиной. Он вошёл через чёрный ход. В зале всё было так же, как ночью. Несколько сдвинутых стульев, непротёртые следы стаканов, пятна на скатерти и один конверт, который он сам оставил на краю стола, чтобы потом передать через человека Авеля. Тони долго стоял в центре зала... Когда-то "Золотой Виноград" звучал приветливо даже пустым. Дерево скрипело живее, кухня дышала остатками тепла, трубы шептались, где-то что-то капало, пахло соусом, вином, табаком, хлебом, деньгами, страхом и людьми. Теперь пахло только старым дымом и несбывшимися мечтами. Он поднялся в кабинет Кейна. Здесь всё было...так же. Стол, кресло, карта города, бар с бутылками, настольная лампа и любимая пепельница Сальваторе. Всё стояло так, будто хозяин этого места просто вышел вниз на минуту и сейчас вернётся. Тони подумал, что именно так и рождаются легенды: кто-то не приходит обратно, а вещи продолжают ждать его слишком убедительно. Он сел за стол не сразу. Сперва подошёл к телефону. Набрал номер, который знал так хорошо, что мог бы набрать с закрытыми глазами. Джульетта сняла не с первого гудка. — Да? В её голосе уже была дорога, от которой её выворачивало наизнанку и сдержанный страх, который она пыталась держать ровно. — Ты добралась? Пауза. — Да. Тони закрыл глаза. — Слава богу... — Не смей говорить со мной так, будто это всё. Он молчал. Ему попросту не было, что сказать. — Тони. — Джули… Она резко вдохнула. — Нет... — Я должен сказать, я... — Ты ничего не должен, слышишь? Ничего! Ты уже отправил меня прочь, отправил Сандро, раздал деньги, убил Сэла, решил за всех всё, что мог. Остановись, прошу тебя. Он осмотрел кабинет. — Не могу... — Можешь! — Если я уйду с вами, то начнут искать всех остальных... — Кто? — Они... На другом конце стало тихо. Она поняла, кого её муж имел ввиду. — Здесь нельзя оставить стены, Джули. Нельзя целёхонько оставить вывеску, кабинет, стол, подвал, кухню. Нельзя оставить место, куда через месяц, через год, через десять лет придёт какой-нибудь мальчишка и услышит: "Вот здесь сидел Сальваторе Чиккони. Вот здесь решали судьбу порта. Вот здесь начинали люди, которые потом держали город за горло". А вот представь, что даже до этого не дойдет, и это место загребут как улику против всех, кто успел уйти из этого ужаса? — Тогда сожги его и уезжай. Он закрыл глаза. Ровно на секунду он увидел этот вариант. Очень ясно, будто сам проживал этот фрагмент. Огонь за спиной, машина, дорога в другой штат. Джульетта и Сандро рядом, пьющие вино и жалующиеся на плохой акцент чистокровных французов. Чужая страна и утро, в котором он просыпается не от звонков, не от приказов, не от запаха крови, а от её руки на своей груди. И именно потому ответ дался почти физически больно. — Я не выйду из него... — Выйдешь! — Нет! — Почему? — Потому что я слишком долго был дверью в этот ад, Джули. Представь, сколько людей заходили через меня к Сэлу. Я переводил его приказы на человеческий язык каждому владельцу мясной лавки, чтобы всем было легче глотать его защиту. Я закрывал за ним кровь, вежливо говорил: "Он старый, он прав, он видит дальше, он держит дом". Пожалуйста, пойми, что я - последний кусок пазла для тех, кто захочет закопать вас всех. Лука мёртв, Бруно мёртв, Феликс почти весь состоит из чужих ран, а Сандро улетел так, будто я вырвал ему половину жизни и сказал "спасибо". Ты сейчас у сестры, потому что я решил, что имею право отправить тебя подальше от той жизни, в которую мы когда-то вошли, думая, что получим мир у своих ног. А в итоге нажили кучу проблем не только для нас самих, но и даже для нашей кровинушки... — Ты сам это слышишь? - спросила она. - Ты сам слышишь, что сейчас делаешь то же самое? Решил, назначил, расставил, закрыл двери. Ты ненавидишь Сэла за это и повторяешь его последним жестом. Эти слова попали точно. Так точно, что он не сразу смог вдохнуть. — Может быть, - сказал он. - Но я не Сэл. — Тогда докажи это! Тони посмотрел на дверь кабинета. За ней был коридор, лестница, зал, кухня, чёрный ход, его машина и дорога в лучшую жизнь. Всё ещё было возможно. И именно это делало невозможность честной, а не навязанной. — Я устал, - сказал он. — Тони… — Я люблю тебя. — Не надо! — Я... — Я сказала - не надо! Не превращай это в красивую точку! Я буду ненавидеть тебя за это, слышишь? За то, что мог приехать, что я могла накричать на тебя живого...и в итоге ты этого не сделал! У Тони дрогнула челюсть. Совсем чуть-чуть. — Скажи Сандро не сразу. — Тони, пожалуйста... — Джули… Ему уже становилось плохо, как и даме на том конце провода. — Не клади трубку! Только не клади! — Я должен... — Нет... — Я люблю тебя. Прости меня за всё. — Тони… Он положил трубку. Всё уже было решено. Королёр спустился в подвал, достал канистры с топливом для аварийного генератора и пошёл по коридорам, попутно открывая тары с горючим, щедро обливая все места. Но специально не торопясь.

Главный зал.

Бар.

Кухонный коридор.

Лестница.

Подсобка.

Нижний склад.

Каждое место отзывалось памятью. Больно.

Здесь Лука однажды упал со стула, пытаясь доказать, что может танцевать лучше музыканта.

Здесь Бруно сломал нос какому-то идиоту за фразу про Эшли.

Здесь Феликс впервые пришёл слишком молодым, слишком дерзким и слишком уверенным, что вся жизнь в шоколаде у него впереди.

Здесь Чад ребёнком украл оливки со стола и был пойман Джульеттой, которая потом всё равно дала ему пирожное.

Здесь Сальваторе стоял в дверях и одним взглядом заставлял людей выпрямляться.

Тони поливал всё это бензином. Не потому что ненавидел, а потому что слишком любил, чтобы оставить это гнить или косвенно передать в руки уродам из правительства. Когда он вернулся в кабинет, руки сильно пахли топливом. Он налил себе виски и выпил залпом полный стакан. Потом поставил стекло на стол Сальваторе. Огниво в его руках неприятно щелкнуло металлом. Он поджёг край тяжёлой занавески у окна. Огонь сначала задумался, будто ему самому было неприятно здесь появляться. Но потом всё таки пошёл. Жадно, радостно, словно дом сам давно ждал разрешения. Пламя взяло ткань, дерево, полку, карту на стене. Поползло по ресторану, который ещё вчера делал вид, что может быть трапезной и штабом сразу. Тони смотрел на это всё, сидя в кресле Сэла. Потом достал свой собственный пистолет-реликвию. Он лёг в ладонь привычно, как стакан или сигарета.

Сильный вдох, и одним резким движением дуло оказалось у его подбородка.

***

ТРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР. Риву разбудил телефон. Сначала ему показалось, что звонок идёт из сна. Потом он открыл глаза и понял, что день уже серый, влажный и мерзкий, а аппарат на столе звенит так, будто знает: от него сейчас зависит больше, чем просто разговор. Голова была тяжёлая. После ночи с ванной и короткого, каменного сна тело казалось чужим. В квартире пахло холодной водой, вечным табаком и пустотой. Пройдя пару шагов по коридору, трубка одним взмахом оказалась у его уха. — Да? На том конце была пауза. А потом голос, от которого всё тело вмиг пропиталось ненавистью. — Доброе утро, мистер Рива. Феликс замер. — Ах ты мразь, - сказал он тихо. - Ты вообще охуел мне звонить домой? Говард усмехнулся. — Ну что же ты сразу с грубостей? Я ведь по делу... — Я тебе сейчас такое дело устрою, что тебя соскребать будут с пола в три совка. Ты меня понял? Если ты… — Завали ебало, - перебил Пирс уже суше. - Не порть мне утро своей привычкой орать раньше, чем поймёшь, где стоишь. Феликс стиснул трубку так, что побелели пальцы. — Говори. — Вот теперь лучше. На том конце что-то шевельнулось. Как будто трубку отвели в сторону. Феликс услышал дыхание, какое-то сдавленное и живое. — Феликс…не приезжай…слышишь? Не надо…пожалуйста… У него внутри всё не просто похолодело, а провалилось в пятки. — ...Крис? Там что-то глухо ударилось. Она вскрикнула не громко, скорее от неожиданной боли. И снова Пирс. — Вот теперь, полагаю, мы наконец можем разговаривать без лишнего позёрства. — Гнида, если ты её хоть пальцем… — Старый южный паромный терминал, - спокойно сказал Пирс. - Сегодня, в восемь вечера, один, с чёрной книжкой. Нарушение условий - говорить будем по-другому. Феликс молчал. — Повторюсь специально для такого самодеятельного, как ты: если я увижу, что ты пришёл не один, она умрёт раньше, чем ты успеешь сделать первый шаг. Если я увижу хоть один лишний автомобиль рядом, хоть один хвост, хоть одного идиота с хорошими намерениями - тот же исход. Мы друг друга поняли? Феликс смотрел в стену. Сердце билось уже не быстро, а тяжело, и ровно, словно он уже душил Говарда собственными руками. — Откуда ты знаешь про книжку? Пирс даже не стал изображать удивление. — У федералов были глаза, Феликс. Некоторых ты уже похоронил в своей памяти, некоторые просто хорошо писали отчёты. В винодельне на вас смотрели не только русские и не только ваши новые друзья. А потом твой покойный дон оказался достаточно неосторожен, чтобы оставить важнейший предмет самому эмоционально нестабильному мальчику в его компании. — Ты не получишь её, урод. — Это ты зря. Ты же не забыл, кто у меня? Снова движение. Кристин где-то на фоне хрипло сказала: — Не смей… Потом снова звук удара. Феликс закрыл глаза. Когда открыл, внутри уже не было ничего, кроме направления. — В восемь, - сказал он. - Жди меня. — Вот и чудесно. И, Феликс, не опаздывай, пожалуйста. Мне уже надоело ждать, когда люди вроде тебя поймут своё место. Связь оборвалась. Феликс стоял с трубкой в руке ещё несколько секунд. Потом очень аккуратно положил её на рычаг. На этом уровне ярости жесты уже не нужны. Он пошёл к умывальнику, открыл кран, плеснул ледяной водой в лицо. В зеркале стоял человек, который уже всё понял. Вытерев лицо, парень открыл нижний ящик, достал чёрную книжку, завернул её в плотную бумагу и спрятал во внутренний карман пиджака, который висел в ванне на вешалке. Потом достал второй конверт. Со своей долей. Постоял с ним в руке, думая как поступить лучше. Решение...было. Одевшись, Феликс вновь подскочил к телефону. Номер был набран практически моментально. — Ало? — Выезжай, - сказал Феликс. - В поле за старой объездной. Там, где мы тогда стояли после суда. Пауза. — Что случилось? — Пирс. Вторая пауза была короче. — Понял. Еду. Феликс положил трубку, взял пальто и вышел спустя минуту после разговора.

***

Низкое небо, чёрная земля, редкая выжженная трава, ветер с дороги и далёкий шум шоссе, звучащий так, будто нормальная жизнь существует где-то совсем рядом, но сюда не собирается заезжать. Авель уже стоял у машины, когда Феликс остановился перед ним. Он нарочно не курил и не ходил кругами, а просто ждал. И по лицу его было ясно: по голосу в трубке он понял достаточно. Феликс вышел, захлопнул дверь "Понтиака". Они несколько секунд смотрели друг на друга. Первым тишину нарушил Марко: — У него она? Феликс кивнул. — Да. — Когда? — Сегодня, в восемь. Старый южный паромный терминал. Метку как турагент произношу... Марко очень медленно выдохнул. — И ты, конечно, уже всё решил. — Не начинай. — А что мне начинать? - спокойно спросил Авель. - Ты вытащил меня в поле не для прогулки, Джекс. Так что давай без твоего "всё под контролем". У тебя сейчас лицо человека, который уже мысленно написал завещание и просто не хочет, чтобы ему об этом сказали вслух. Феликс достал конверт с деньгами и протянул ему. Авель даже не шелохнулся. — Это что? — Моя доля. — Ты чего удумал? Я не возьму это. — Бери! — Нет, - повторил Марко жёстче. - Я не возьму это просто так. Не в тот день, когда ты едешь на встречу, после которой можешь не вернуться. Феликс посмотрел на него прямо. — Если я сегодня тебе не перезвоню, отдашь это Кристин. Тишина в поле стала такой большой, что даже ветер на секунду будто ушёл в сторону. Авель не сводил с него глаз. — Я так и знал, что ты реально уже всё решил. — Я решил, что если у него Кристин, я не имею права ехать туда, не продумав всё наперёд. — Это не ответ, Феликс. — Это единственный честный ответ, который у меня сейчас есть. Марко всё-таки взял конверт. Но не открывая и не заглядывая внутрь. Просто взял - тяжело, как будто это была не пачка денег, а чья-то незакрытая жизнь. — Почему я? - спросил он. Феликс слабо усмехнулся. — Потому что ты знаешь нужных людей, в случае всякой беды. Потому что если до этого дойдёт, ты не раскиснешь в тот момент, где надо будет действовать. И потому что я тебе верю. Авель посмотрел на конверт, потом снова на него. — Охуенный комплимент, прямо до слёз. Пауза. Потом Марко шагнул ближе. — У меня сейчас очень большое желание врезать тебе за то, как спокойно ты всё раскладываешь. И ещё большее - поехать с тобой и помочь тебе. — Нельзя. — Я не спрашивал разрешения. — Нельзя, - повторил Феликс. - Если он увидит тебя, она умрёт раньше, чем я достать пистолет. Я за неё боюсь больше, чем за себя. Авель отвернулся на полшага, провёл ладонью по рту. — Я отдам ей деньги, не переживай. И не только деньги, если до этого дойдёт. Я вытащу её, куда угодно, под каким угодно именем. И тебя вместе с ней... У Феликса дрогнули губы. — Я знаю. — Нет, Джекс, не знаешь. Потому что ты сейчас думаешь о том, как бы всё успеть правильно разложить впопыхах. А я тебе говорю: попробуй, сука, вернуться и сам всё ей отдать. Феликс поднял глаза. Авель впервые за весь разговор выглядел не просто злым или собранным. Он выглядел испуганным, и от этого парню напротив него стало еще противней на душе. — Я не знаю, как по-другому, - сказал он. — Так научись за оставшиеся несколько часов до того, как ты убьешь эту мразь. — Марко… — Нет, слушай. Я тебя знаю немного, но судя по моим наблюдениям, ты всю жизнь делал одну и ту же мерзкую штуку: превращал собственную смерть в удобный инструмент для чужого спокойствия. Лиза, Кейн, Сандро, Кристин - всем ты как будто заранее говоришь: "Не волнуйтесь, если всё станет совсем плохо, я просто лягу поперёк дороги". Молодец, красиво, благородно! — Я не еду умирать. Я еду за ней. — И мысленно уже разрешил себе не вернуться. Бросай этот бред, тебе не идёт. Джекс молчал, а Марко кивнул, будто получил ответ даже сквозь молчание. — Во-о-от. Именно это я и ненавижу. Стараешься, значит, ради человека и его будущего, а он вот так поступает. — Ты ужасно мотивируешь, - невольно усмехнулся Феликс. — Я мафиозный посредник, а не пастор. Если и уйду в монастырь, то только из-за того, что я раньше иконы писал. — ... — ...какая же у вас всех тупая привычка накидывать на себя пуха. Марко вдруг положил руку ему на плечо. И из этого жеста выросло всё остальное, потому что крепкое объятие вышло само собой. Два человека, которые прошли через слишком много крови, чтобы теперь делать вид, будто они просто "уважают друг друга". У Феликса на секунду сжалось горло. Марко держал его ладонью между лопаток так, как держат только своих. И в этом было больше братства, чем во всех клятвах семьи Чиккони вместе взятых. Когда они отстранились, Авель сказал: — Не заставляй меня делать это вместо тебя. Феликс кивнул. — Постараюсь. — Я сейчас тебя правда ударю. Ты приезжаешь, убиваешь его, забираешь Кристин, и я отдаю вам деньги обратно, понял? Номер всё тот же. — ...Хорошо, уговорил. Авель усмехнулся. — Вот так лучше. Феликс сел в машину, завёл двигатель...подумав пару секунд, он опустил стекло автомобиля. — Спасибо. Авель не ответил. Только поднял руку, давая понять, что он услышал сказанное. Принимая благодарность.

***

Терминал давно уже не принимал людей. Зал ожидания с грязными стеклянными дверями, билетные кассы с выбитыми окошками, деревянный настил у воды, галерея второго уровня и маленькая диспетчерская будка наверху. Над всем этим - ветер, запах залива, ржавчины и той унизительной муниципальной запущенности, которая выглядит так, будто государство ушло, а обломки всё ещё держат осанку. Феликс оставил машину подальше, за складом рыболовной службы. Дальше пошёл пешком, оставляя ключи внутри машины. Во внутреннем кармане - чёрная книжка. За поясом - пистолет. В голове - почти ничего лишнего. Он вошёл через боковую дверь. Внутри пахло водой, старым деревом, железом и электричеством - где-то ещё держался свет. Тусклый, жёлтый и больной, словно больничный свет из заброшенной палаты. — Я пришёл, - сказал он в пустой зал. Голос ушёл под потолок и вернулся чужим эхом. Пирс ответил не сразу...однако потом сверху, с галереи, послышалось его вечно надменное: — Вижу. Феликс поднял голову. Говард стоял у перил второго уровня в тёмном пальто и перчатках, с тем лицом, которое некоторые люди показывают только тогда, когда уверены, что выиграли и могут перестать изображать приличие. Рядом, в тени дверного проёма диспетчерской, он увидел Кристин. Руки связаны спереди, пальто не было, волосы сбиты, на щеке синяк. Но она была живая. Он успел. У Феликса внутри всё сжалось так сильно, что на секунду он перестал слышать ветер. Снизу, у билетной кассы, стоял Хэнли. Сухой, бледный, с револьвером в обеих руках. Он держал оружие так, будто всю жизнь носил папки и только сегодня впервые понял, что бумага не всегда защищает. Коул стоял выше, у лестницы на галерею. Спокойный, без лишних движений, словно пришёл в тир. — Книжка где? - спросил Пирс. Феликс достал свёрток медленно и демонстративно показал чинушу. — Отпусти её. Пирс усмехнулся. — Вы, люди с улицы, всегда торгуетесь так, будто всё ещё верите в возможность честной сделки. — Отпусти её, сука. — Нет. Сначала книжка. — Я хочу увидеть, как она идёт ко мне. — А я хочу увидеть, как вы впервые в жизни не ставите условий. Посмотрите, сколько у нас взаимного разочарования. Кристин выпрямилась, насколько позволяли верёвки. — Не слушай его... Пирс даже не повернул головы. Просто ударил её тыльной стороной ладони по лицу - буднично, как отмахнулся от лишней фразы. Феликс шагнул вперёд. В этот момент Хэнли вскинул револьвер выше. — Не надо! - сорвалось у него. Голос у помощника был почти панический. Ему явно не нравилось стоять внутри чужой бойни. Бумаги, отчёты, слежка, чужие фамилии - да, это было его средой. А вот заброшенный терминал, связанная женщина, безжалостный мафиози с пустыми глазами и собственные пальцы на спуске - уже нет. Коул, наоборот, даже не моргнул. — Стоять, - сказал он. Парень остановился, отчего политик тут же начал давить лыбу. — Вот видишь? Даже мистер Хэнли справляется, если правильно объяснить ему важность момента. Охранник сглотнул. Феликс посмотрел на него. — Ты понимаешь, что он тебя тоже убьёт? Хэнли дёрнулся. — Молчать! — Нет, правда. Ты же сучий помощник! Ты слишком много знаешь, слишком плохо держишь ствол и слишком громко дышишь. Обыкновенный расходник для своего верного хозяина. — Заткнись! — Хэнли, - мягко сказал Пирс сверху. - Не разговаривайте с ним. И это "не разговаривайте" подействовало на помощника сильнее, чем угроза. Он благодарно замолчал. Феликс усмехнулся. — Красиво ты их держишь. — Люди любят порядок, - ответил Пирс. - Особенно когда без порядка им придётся признать, что они просто трусы. — Кто бы это говорил! Ты всё-таки любишь пачкать руки для сенатора. Пирс улыбнулся чуть шире. — Нет. Я просто умею вовремя спускаться на тот этаж, где происходит настоящая работа. В отличие от вашего мистера Дэвиса, который всё ещё думает, будто честность и верная служба - это аргумент. — Ты закончил? — Ещё нет. Потому что ты до сих пор не понял главного. Что ты думаешь, Рива? Уберёшь меня - и ты свободен? Ты правда думаешь, что они спустят на тормозах всё, что ты натворил? Феликс смотрел на него молча. — Хотя шестёрки никогда не видят всей картины. Ты даже сейчас всё ещё считаешь себя главным героем своей маленькой кровавой истории, - продолжил Пирс. - А ты просто удобный носитель. Сначала для Чиккони, потом для Дэвиса...да блять, даже для неё ты - мальчик на побегушках! Кристин дёрнулась, потому что Говард резко схватил её за плечо и потянул к Феликсу ближе. Так, чтобы он её увидел. — Заткнись! - Кристин опять подала голос. Пирс впервые повернулся к ней. — Агент Уэствуд, не перебивайте взрослых мужчин, когда они обсуждают последствия ваших ошибок. Феликс сказал тихо: — Ещё раз тронешь её - я тебя буду убивать дольше, чем планировал. — О-о-о, - Пирс почти рассмеялся, потом начал медленно начал повышать тон разговора. - Вот теперь узнаю тон. Вся ваша порода шавок именно такая. Пока вас держат за горло, вы всё равно пытаетесь говорить так, будто выбираете форму насилия. И что в итоге? Все полегли в могилах, пытаясь стать кем-то полезней уборщиков! Даже тебя, ребёнка в люльке, а не гангстера, загнали в тупик! И ты сейчас пришёл на место, которое я тебе назначил, и всё равно смеешь мне угрожать смертью?! — ... — Волшебный итог твоей карьеры. Теперь, тупой болван, ты за всё это заплатишь с лихвой. Он кивнул Коулу. — Забери. Тот начал спускаться. Хэнли же остался у кассы, целясь в Феликса и всё чаще облизывая губы. — Медленно, - сказал Коул. Феликс поднял руки чуть выше. В одной всё так же был свёрток. Мужчина подошёл близко. Слишком близко. Потому что видел перед собой одного человека, уставшего, почти спокойного, с лицом того, кто пришёл проигрывать ради женщины. Это была его последняя ошибка. Феликс ударил его свёртком в горло. Точно в самую ямку. Коул захрипел, согнулся, и Феликс уже выхватил у него пистолет из кобуры, одновременно толкая его телом в перила. Первый выстрел Хэнли ушёл в дерево рядом с его плечом. Второй - в стекло за спиной. Кристин закричала: — Феликс! Он уже стрелял в Хэнли. Пуля попала помощнику в грудь. Тот отшатнулся, посмотрел вниз на пятно, словно не поверил, что тело может так быстро выдать его политическую осторожность. Револьвер выпал из рук, ударился о пол, и Хэнли сел у билетной кассы, как человек, которому внезапно стало очень нехорошо. Коул ударил Феликса локтем под рёбра. Профессионально и жёстко. Джекс едва не потерял равновесие. Враг попытался перехватить оружие, но Рива ударил его лбом в лицо. Раз. Второй. Коул не застонал, только дыхание сбилось. Они сцепились у лестницы, оба скользя на мокром дереве. Сверху Пирс рванул Кристин к себе, а тем временем Феликс выстрелил Коулу в живот. Тот согнулся, но не упал, уж очень он был крепким и злым. Он успел вытащить маленький пистолет из-под пальто и выстрелил почти в упор. Пуля вошла Феликсу в бок - высоко, тупо, с такой силой, будто его ударили кувалдой изнутри. Мир на секунду стал белым. И сквозь эту белизну Джекс опять выстрелил. И попал. Охранник упал на ступени, ударился затылком о край и больше не поднялся. Феликс шагнул вверх, одним рывком оказываясь на этаже выше. Пирс уже держал Кристин перед собой, ствол у её шеи. — Не двигайся, блять! - рявкнул он. Парень замер на полшага. Кристин смотрела на него, преодолевая страх. Смотрела так, будто пыталась силой удержать его живым. — Брось пистолет, - сказал Пирс. - Медленно. Феликс не двигался, а Говард не унимался. — Брось, или я сделаю это прямо сейчас! Ты же знаешь, мне ничего не стоит выстрелить! Нехотя, он разжал пальцы. Пистолет упал на ступень. Пирс тут же улыбнулся. — Видите? Любовь всё-таки воспитывает даже самых трудных детей. А теперь, отдавай мне кни... Кристин ударила его связанными руками по лицу. Да, не сильно, но зато слишком неожиданно. Ствол ушёл в сторону от её артерии. Феликс сразу же рванулся вперёд. Мгновение...и Пирс выстрелил. Пуля прошла мимо Кристин и вошла Феликсу в грудь - чуть левее центра. Мир опять схлопнулся в белый удар. На секунду исчезли звук, свет, станция, вода за помещением. Но тело ещё летело. Он врезался в Пирса всем весом, сбил его, отбросил от Кристин. Они рухнули на мокрый деревянный пол галереи. Пистолет Пирса вылетел и скользнул к стене. Говард зашипел, ударил его локтем в рану. Феликс едва не потерял сознание от космической боли, но удержался. Схватил Пирса за горло и ударил затылком о доски. Раз. Второй. Третий. — Сука… - прохрипел Пирс, царапая ему лицо. — Да, - выдохнул Феликс. - Именно. Он нащупал свой пистолет, который упал чуть ниже на ступени, почти у края. Потянулся из последних сил. Пальцы скользили по крови, по мокрому дереву, по чему-то тёплому и чужому. Пирс тоже увидел оружие. И впервые за весь вечер по-настоящему испугался. — Подожди, - выдавил он. - Стой-стой-стой! Феликс смотрел на него, чувствуя, как тепло тяжёлой волной уходит из груди и живота. — Нет. Он сунул ствол ему в рот. Говард дёрнулся всем телом, замычал, попытался схватить его за запястье. Поздно. Феликс нажал на спуск.

Первый выстрел отбросил голову назад.

Второй разнёс зубы, кровь и мясо по доскам.

Третий.

Четвёртый.

Пятый.

Шестой.

Он стрелял, пока пистолет не щёлкнул пусто. Пока от лица Пирса не осталось ничего живого, ничего узнаваемого, ничего, что ещё минуту назад разговаривало этим вежливым, культурным голосом. Только после сухого щелчка Феликс понял, что больше не слышит собственное дыхание. Зато слышит Кристин. Она была рядом с ним. И это было последнее, что он улавливал, прежде чем обессиленно рухнуть на пол. Крис сама не помнила, как освободила руки из ослабшей верёвки, как подползла по мокрому полу, как схватила его за плечи. Просто вдруг оказалась рядом, на коленях. А он был у неё в руках. — Нет, - сказала она сразу. - Нет! Нет, Феликс, смотри на меня! Смотри! Он пытался. Правда пытался...но мир уже плыл по краям. — Крис… — Нет! Не начинай. Не смей со мной так! - Она прижала ладонь к его груди, увидела, сколько там крови, и у неё сорвался вдох. - Нет-нет-нет! Подожди, я сейчас…я сейчас что-нибудь сделаю… — Не надо. — Надо! - закричала она. - Надо, слышишь?! Я не для этого тебя вытаскивала из всего этого дерьма, чтобы ты у меня вот так… Голос сорвался. Феликс поднял руку. Пальцы его дрожали, но даже так они нашли её щёку. — Послушай… — Нет, это ты послушай! - Кристин схватила его запястье обеими руками, будто только так могла удержать его здесь. - Ты говорил про нас! Про деньги, про дом, про новую жизнь! Ты не имеешь права сейчас всё это у меня вырвать, понял?! У него дрогнули губы. Почти улыбка. — Ты… очень злая, когда боишься…мне всегда это в тебе нравилось... — Заткнись! - закричала она сквозь слёзы. - Заткнись и дыши! Просто дыши! Я сейчас… Но она уже понимала. Понимала, и всё равно не принимала. — У Марко… - выдохнул он. - ...деньги. — Да пошли нахуй твои деньги! - крикнула она. - Мне ты нужен! Ты! Слышишь?! Он смотрел на неё снизу вверх. И в этот момент видел уже не станцию, не кровь, не мёртвого Пирса рядом. Только её. И именно в этом была вся правда его жизни, пришедшая слишком поздно и всё равно оказавшаяся единственной настоящей. — Я знаю… Кристин прижала его голову к себе, одной рукой зажимая рану, хотя уже сама понимала, что это не тот случай, который перевязывают и потом уезжают домой. — Я люблю тебя, - сказала она, плача в голос. - Слышишь? Я тебя люблю! Поэтому не смей сейчас закрывать глаза! Не смей, сука! Не смей! Он слабо кивнул. Пальцы на её щеке дрогнули, соскользнули к шее. — Живи, - сказал он почти беззвучно. - Просто…живи... Вот тогда она поняла по-настоящему. — Нет… - выдохнула Кристин. Потом ещё раз, уже тише и больнее: - Нет. Нет, пожалуйста… Феликс смотрел на неё ещё секунду. Может, две. И в последнюю секунду в нём было не страдание, не страх того, что он уже не видит перед собой ничего...а страшное, кроткое сожаление о том, что эта женщина появилась в его жизни слишком поздно - и всё равно стала для него единственным лучом света. Он выдохнул. Ещё раз - уже очень слабо...

И не вдохнул.

***

"...Добрый вечер. С вами Томас Уайт, специально в вечерней сводке новостей WCBS и сегодня Нью-Йорк завершает этот день в атмосфере шока, тревоги и, без преувеличения, государственного потрясения. Полиция официально подтвердила, что среди погибших при стрельбе на старом южном паромном терминале опознан Говард Пирс - влиятельный политический деятель штата и человек, которого ещё недавно многие называли одним из самых последовательных противников организованной преступности в этом городе. По предварительной информации, Пирс был убит с исключительной жестокостью. Источники, близкие к следствию, говорят о тяжёлых огнестрельных повреждениях, которые уже сейчас позволяют говорить не просто о перестрелке, а о расправе с особой жестокостью. И если эта версия подтвердится, речь пойдёт о преступлении, которое неизбежно будет воспринято как прямой вызов не только полиции, но и всему политическому руководству штата. Официальные представители правоохранительных органов пока говорят крайне скупо. Нам обещают полное расследование, координацию между полицией и федеральными службами и, разумеется, заверения, что виновные будут найдены. Помимо мистера Пирса, на месте обнаружены тела ещё двух мужчин - по последним данным, все эти люди причастны к политической деятельности чиновника. Также подтверждается, что с территории терминала была выведена женщина и вынесено ещё одно тело мужчины, личности которых пока не раскрываются. В каком качестве они находились на месте стрельбы и были ли они свидетелями, жертвами или участниками событий, власти не сообщают. Сегодняшняя ночь, без сомнения, станет одной из самых мрачных в политической истории города за последние годы. Потому что теперь речь идёт уже не только о войне преступных семей. Ведь сегодня был убит человек, который, по официальной версии, боролся с мафией - и был убит так, будто сама мафия решила оставить на его теле максимально ясное послание. На этой радиостанции мы будем держать вас в курсе всех событий касательно этой истории.

С вами был Томас Уайт,

Радиостанция WCBS...

Оставайтесь c нами."