Михримах: Солнце и Луна по собственному выбору

Сознание вернулось резко, как удар хлыста. Сначала была темнота, а потом — боль. Не физическая, а странная, давящая, словно её засовывали в слишком тесное платье. Ада (так звали попаданку в прошлой жизни) попыталась открыть глаза и поняла, что не может — веки слишком тяжёлые, а тело слушается плохо. Вокруг шумели женские голоса, пахло травами и чем-то сладким, приторным. Кто-то тряс её, причитая на незнакомом языке, который она, к своему удивлению, понимала: «Михримах, госпожа, очнитесь!». Михримах? — мысль метнулась в панике. — Та самая? Дочь Хюррем? Информация полилась в мозг бурным потоком. Она вспомнила всё. Долгие вечера перед телевизором с матерью, обсуждение нарядов, слёзы над неразделённой любовью Михримах к Бали-бею. Она помнила, как злилась на глупую девчонку, которая позволила матери и амбициям разрушить свою жизнь, вышла замуж за нелюбимого Рустема и потеряла свою единственную любовь. — Ну уж нет, — прошептала Ада едва слышно. Голос прозвучал тонко и слабо, как у младенца. — Я здесь не для того, чтобы повторять эту ошибку. Она открыла глаза и увидела склонённое лицо Хюррем. Молодая, красивая, с хищным блеском в гласах, рыжеволосая султанша смотрела на неё с тревогой. Но Ада, смотря в эти глаза, видела не мать, а ту, что обречёт её на брак с Рустемом. Ту, что не позволит ей быть счастливой. — Доченька, — выдохнула Хюррем, прижимая её к груди. — Ты так долго болела. Ада позволила себя обнять, но мысли её были холодны и ясны. Она в теле пятилетней Михримах. Враг номер один — не Махидевран и не Валиде. Враг — сама любовь этой семьи, которая задушит её своей опекой. Враг — собственная мать, которая использует её как пешку. И враг — её собственное каноническое сердце, которое должно было безответно полюбить Бали-бея. — Всё хорошо, мама, — прошептала попаданка, впервые называя чужую женщину этим словом. — Я просто... я кое-что поняла, пока болела. Я больше не буду капризничать. Хюррем удивлённо отстранилась, всматриваясь в лицо дочери. Что-то неуловимо изменилось в этом детском взгляде. Исчезла капризная требовательность, появилась глубокая, недетская осознанность. — Ты изменилась, — тихо сказала Хюррем. — Я просто хочу, чтобы ты мной гордилась, — Ада выдавила самую невинную улыбку, на которую была способна. — И чтобы Повелитель тоже. С этого момента началась её игра. Игра, ставкой в которой была её собственная жизнь и право любить того, кого она выберет сама.

***

Первые годы во дворце стали для Ады настоящей академией выживания. В оригинальном сериале Михримах росла избалованной, пользовалась любовью отца и безнаказанно манипулировала взрослыми. Ада же выбрала другую тактику — тактику «удобного ребёнка». Она впитывала знания как губка. Языки? Легко, ей нужна была информация. История Османской империи? Она знала её наперёд, но приходилось делать вид, что она открывает для себя заново имена пашей и географию походов. Хюррем была в восторге — дочь проявляла недюжинный ум, но при этом не лезла в политику (пока что) и слушалась мать. — Ты моя отрада, Михримах, — часто говорила Хюррем, гладя её по голове. — Ты единственная, кто меня понимает. Ада улыбалась и молчала. Если бы ты знала, мама, что я понимаю чуть больше, чем ты думаешь. Главная цель была не перед матерью, а перед отцом. Сулейман обожал свою маленькую дочь, но Аде нужно было, чтобы он уважал её ум. Когда приезжали послы или решались важные вопросы, она не лезла под руку, но иногда, как бы невзначай, задавала отцу вопросы, которые показывали её недетскую проницательность. — Падишах, а почему мы воюем с Венецией, а не дружим с ней? У них же красивый флот и ткани, — спросила она однажды, глядя на отца огромными глазами. Сулейман рассмеялся, но Хюррем, стоявшая рядом, насторожилась. Она чувствовала: дочь становится слишком умной. А умная дочь — это актив, но и потенциальная угроза, если она выйдет из-под контроля.

***

Всё изменилось в день, когда во дворец прибыл Малкочоглу Бали-бей. Ада знала, что это случится. Знала, что маленькая Михримах в сериале влюбилась в него с первого взгляда и опозорилась, приревновав к Айбиге. Знала, что Бали-бей тогда не воспринял её всерьёз — для него она была капризной девчонкой, а позже, когда выросла, он уже видел в ней лишь избалованную султаншу, сестру Мустафы. — Нельзя допустить ту же ошибку, — приказала себе Ада. Бали-бей вошёл в зал вместе с Мустафой. Высокий, широкоплечий, с тёмными проницательными глазами и лёгкой усмешкой на губах. Вокруг него витал дух свободы, военных походов и мужской силы, который так контрастировал с душными гаремными покоями. Ада (в теле десятилетней Михримах) стояла в стороне, рядом с матерью. Она чувствовала, как сердце забилось быстрее — это было странное, неподконтрольное чувство. То ли память тела настоящей Михримах, то ли её собственное восхищение. — А это моя дочь, Михримах, — представила её Хюррем. Бали-бей взглянул на неё мельком, как на мебель, и слегка кивнул. Его взгляд уже скользнул дальше, в поисках более интересных собеседников. Ада улыбнулась. Не кокетливо и не по-детски восторженно. А спокойно, с достоинством, как и подобает султанше. — Добро пожаловать в Стамбул, Малкочоглу, — сказала она чистым, звонким голосом. — Надеюсь, вы надолго. Моему отцу и братьям нужны такие верные воины. Бали-бей удивлённо обернулся. Эта девчонка говорила не как ребёнок, а как опытная дипломатка. В её словах не было лести, была констатация факта и... одобрение. От кого? От девчонки? — Благодарю, госпожа, — ответил он чуть более внимательно, чем прежде. Эти несколько секунд решили всё. Пока каноничная Михримах строила бы ему глазки и ревновала, Ада заставила его запомнить её. Не как ребёнка, а как личность.

***

В последующие годы Ада тщательно выстраивала отношения с Бали-беем. Она не бегала за ним, не искала встреч. Она появлялась там, где он бывал, но всегда по делу: в библиотеке (он любил читать исторические хроники), на конюшне (она научилась виртуозно ездить верхом), на советах у отца (она добилась разрешения иногда присутствовать). — Ты словно тень отца, Михримах, — заметил как-то Бали-бей, застав её за изучением карты военных кампаний. — Девушкам не положено интересоваться войной. — Глупости, — отрезала Ада, поправляя выбившуюся прядь. — Девушкам положено интересоваться всем, что касается их дома. А Османская империя — мой дом. Или вы считаете, что дочь султана должна думать только о нарядах? Бали-бей усмехнулся, но в глазах мелькнуло уважение. — Ты не похожа на других, Михримах. — Надеюсь, это комплимент, — парировала она, сверкнув глазами. В шестнадцать лет Михримах (Ада) превратилась в настоящую красавицу. Но её красота была не той кукольной внешностью, которую так легко сломать. Она была гибкой и сильной, с острым умом и острым языком. Вокруг неё вились поклонники, но она никого не подпускала близко. Хюррем начала тревожиться. — Дочь, тебе пора замуж, — заявила она однажды. — Рустем-паша — достойная партия. Он верен нам и поможет в борьбе с Мустафой. — Мама, я не выйду замуж за Рустема, — спокойно ответила Ада, глядя матери прямо в глаза. Это была их первая серьёзная стычка. — Ты будешь делать, что я скажу! — вскипела Хюррем. — Я буду делать то, что велит моё сердце и что пойдёт на пользу империи, — отрезала Ада. — Рустем-паша стар, скуп и нужен тебе для политики. Но я — не разменная монета. Если ты заставишь меня, я стану твоим врагом. А враг внутри семьи — это то, чего ты не переживёшь, мама. Хюррем смотрела на дочь и видела... себя. Такую же упрямую, расчётливую и опасную. Она поняла: эту девочку не сломать. Её можно только убедить.

***

Бали-бей уехал из Стамбула на несколько лет. Воевал, странствовал, выполнял поручения Сулеймана. Ада ждала. Она не писала ему писем, не передавала приветов — это было бы слишком явно. Но каждый раз, когда доходили вести о его подвигах, она улыбалась и запоминала. Когда он вернулся, ему было уже за тридцать. За плечами — годы сражений, потеря близких, разочарования. Он вернулся уставшим воином, ищущим покоя, но не находил его во дворце, полном интриг. Он встретил Михримах в саду. Она сидела на скамье с книгой, и солнечный свет золотил её волосы. Бали-бей остановился. Перед ним была не та умная девочка, которую он помнил. Перед ним была женщина. Красивая, статная, с лёгкой грустью в глазах. — Малкочоглу, — она подняла взгляд и улыбнулась так, словно они виделись только вчера. — Вы постарели. Он невольно улыбнулся в ответ на эту дерзость. — А вы похорошели, госпожа. И, как всегда, не умеете льстить. — Льстят тем, от кого что-то хотят, — она захлопнула книгу. — А мне от вас ничего не нужно. Разве что... расскажите о своих путешествиях. Здесь, во дворце, так душно. Хочется хоть через чужие рассказы глотнуть свободы. Он сел рядом. Осторожно, на край скамьи. И впервые за долгое время заговорил с кем-то не как с врагом или союзником, а как с... другом.

***

Их разговоры стали привычкой. Они встречались в библиотеке, в саду, на конюшне. Бали-бей ловил себя на мысли, что ищет её глазами в толпе придворных. Ему нравилось, как она спорит, как морщит нос, когда он говорит что-то, с чем она не согласна, как она смеётся — звонко и открыто. — Ты странная, Михримах, — сказал он однажды. — Ты могла бы купаться в роскоши и интригах, как твоя мать. А ты читаешь книги и слушаешь рассказы старого солдата. — Старого? — она приподняла бровь. — Вы не старый, Бали-бей. Вы... уставший. Вам не хватает дома. Того дома, где вас ждут не ради титула и денег, а просто так. Он смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Она видела его насквозь. И не осуждала. — А ты? — тихо спросил он. — Чего не хватает тебе, дочери султана? — Того же, — она отвела взгляд. — Меня тоже не видят. Во мне видят лишь пешку. Кто-то хочет выдать замуж за своего ставленника, кто-то — убить из-за ненависти к матери, кто-то — использовать как мост к трону. Но никто не видит меня. Он взял её за руку. Это было нарушение всех правил, но в тот момент ему было всё равно. — Я вижу, — сказал он хрипло. — И это пугает меня больше, чем сотня вражеских сабель.

***

Эсмахан, племянница Сулеймана, тоже положила глаз на Бали-бея. Поддержанная своей матерью Шах-султан, она начала активную охоту на прославленного воина. Ада наблюдала за этим с усмешкой. Каноничная Михримах вступила бы в открытую войну, дралась бы, скандалила, чем только оттолкнула бы Бали-бея. Ада поступила иначе. Она просто... не обращала внимания. Когда Эсмахан вилась вокруг Бали-бея на приёмах, Михримах мило беседовала с другими гостями. Когда Эсмахан приглашала его на прогулку, Михримах «случайно» оказывалась занятой важными делами. — Тебе не надоедает эта курица? — спросила она его как-то, кивнув в сторону Эсмахан. — Какая? — переспросил Бали-бей, и в его глазах блеснули смешинки. — А, ты про эту. Я её не замечаю. Есть только одна женщина, которую я замечаю. — И кто же она? — кокетливо поинтересовалась Ада. — Та, которая не бегает за мной, — ответил он, приблизившись к ней почти вплотную. — Та, которая дарит мне свободу быть собой.

***

Хюррем не могла больше терпеть. Слухи о том, что её дочь проводит время с Бали-беем, дошли до неё. Она вызвала дочь на разговор. — Ты с ума сошла? Он — воин, пешка Мустафы! Он погубит тебя! Твой удел — Рустем, он даст тебе власть и защиту! — Мама, — голос Ады был ледяным. — Ты обещала мне, что я выйду замуж только по любви. Я помню тот день. Ты поклялась тогда Сулейману. Или твои клятвы ничего не стоят? Хюррем замерла. Она действительно давала такое обещание, когда Михримах была маленькой. — Я не позволю тебе разрушить мою жизнь ради твоих амбиций, — продолжила Ада. — Бали-бей — честный человек. Он не интриган. С ним я буду в безопасности. А Рустем... Рустем предаст тебя при первой же возможности, если это будет выгодно. Ты же знаешь это сама. — Ты не понимаешь! — воскликнула Хюррем. — Он не любит тебя! Я поговорю с ним, и ты услышишь правду!

***

Хюррем устроила классическую ловушку. Она пригласила Бали-бея на разговор, спрятав Михримах за ширмой. План был прост: заставить его признаться, что он не любит её дочь, что он никогда не женится на ней. — Малкочоглу, — начала Хюррем вкрадчиво. — Моя дочь... она думает, что между вами что-то есть. Я хочу знать правду. Ты любишь её? Готов ли ты на ней жениться? Ада за ширмой затаила дыхание. Она знала этот момент из сериала. Там Бали-бей сказал, что не любит Михримах, что она для него ребёнок, и разбил ей сердце. Наступила тишина. Бали-бей молчал долго, очень долго. — Хасеки, — наконец произнёс он глухо. — Я не буду лгать. Ни вам, ни себе. Я люблю вашу дочь. Я полюбил её не вчера и не год назад. Я полюбил её за то, что она — единственная, кто видел во мне не только воина, но и человека. Она — единственная, с кем я могу быть собой. И если она согласится стать моей женой, я буду самым счастливым человеком на земле. Хюррем побледнела. Этого не должно было случиться. Ада за ширмой улыбнулась. Игра была выиграна.

***

Сулейман, узнав о чувствах дочери и Бали-бея, поначалу был против. Ему нужен был зять, который поможет в управлении, а Бали-бей — воин, а не политик. Ада пришла к отцу сама. Без слёз, без истерик. — Отец, ты всегда говорил, что я — твоё солнце и луна. Ты дал мне имя, которое светит всем. Но я хочу светить для одного человека. Для того, кто сделает меня счастливой. Рустем принесёт мне богатство, но сделает ли он меня счастливой? Он стар, он скуп, он не любит меня. А Бали-бей... он подарит мне детей, которых я буду любить, и дом, где я буду в безопасности. Ты хочешь для меня счастья или власти? Сулейман смотрел на дочь и видел в ней себя. Такого же упрямого, идущего напролом к своей цели. — Ты правда его любишь? — тихо спросил он. — Всем сердцем, — ответила Ада, и это была чистая правда. За эти годы она действительно полюбила этого сурового воина с добрым сердцем. — Хорошо, — вздохнул Сулейман. — Я даю своё согласие.

***

Свадьба Михримах-султан и Малкочоглу Бали-бея стала событием, о котором говорил весь Стамбул. Хюррем скрепя сердце улыбалась, но внутри кипела от злости. Рустем был сослан в дальнюю провинцию с глаз долой. Ада шла к жениху в роскошном платье, расшитом золотом. Она смотрела на Бали-бея и не верила своему счастью. Канон разрушен. Она победила. — Ты прекрасна, — прошептал он, когда она подошла. — Я знаю, — улыбнулась она. — Но я ждала этих слов только от тебя.

***

Жизнь за стенами дворца оказалась удивительно спокойной. Бали-бей получил в управление санджак вдали от столицы. Они уехали из шумного Топкапы, от интриг Хюррем и вечной борьбы за власть. Впервые в жизни Ада вздохнула свободно. Она просыпалась утром и видела рядом любящего мужа. Она могла выйти в сад без кучи служанок, могла скакать на лошади рядом с ним, могла спорить о политике и военных походах. — Я боялся, что ты будешь скучать по дворцу, — признался он однажды. — По дворцу? — Ада рассмеялась. — Милый, я мечтала сбежать оттуда с того самого дня, как себя помню. Там душно. Там каждый камень пропитан ложью. А здесь... здесь я живая.

***

Вести из Стамбула приходили редко, но всегда тревожные. Хюррем писала дочери длинные письма, полные жалоб на врагов и просьб о поддержке. Ада читала их и грустила. Она знала, что мать не остановится, пока не посадит на трон одного из своих сыновей. Знала, что Мустафу ждёт гибель. Знала, что Селим станет пьяницей. Но теперь это была не её война. — Тебе тяжело? — спросил Бали-бей, застав её с письмом в руках. — Нет, — покачала головой Ада. — Мне страшно за них. Но вмешиваться... вмешиваться значит погубить наше счастье. Я не хочу жертвовать тобой ради их амбиций. Он обнял её, и она уткнулась носом ему в плечо. — Ты сделала правильный выбор, — прошептал он.

***

Но счастье не могло длиться вечно. Война снова позвала Бали-бея в поход. Ада осталась одна, с сердцем, полным тревоги. Она молилась, она ждала, она считала дни. Впервые она поняла, каково это — быть женой воина. Каково это — не знать, вернётся ли любимый живым. Письма от него приходили редко, но каждое она перечитывала десятки раз. Он писал о сражениях, о товарищах, о том, как скучает по её смеху и по её рукам. «Я видел смерть, любовь моя. Она была близко. Но я не мог умереть, потому что помнил твои глаза. Я вернусь. Я всегда буду возвращаться к тебе».

***

Бали-бей вернулся через полгода. Израненный, уставший, но живой. Ада ждала его у ворот, не в силах сдержать слёз. Она бросилась к нему, забыв о приличиях, о том, что на них смотрят. — Дурак, — шептала она, целуя его лицо. — Какой же ты дурак. Не смей больше так долго. — Я вернулся, — только и сказал он, прижимая её к себе. А через девять месяцев у них родился сын. Мальчика назвали Мехмедом, в честь брата Михримах, которого она так и не смогла спасти в прошлой жизни. — Он будет таким же храбрым, как ты, — шептала Ада, глядя на младенца. — И таким же умным, как ты, — ответил Бали-бей, целуя её в лоб. — Иначе ему не выжить.

***

Время шло. Дети рождались один за другим — две дочери и ещё один сын. Их дом наполнился смехом и шумом. Ада иногда ловила себя на мысли, что та, прошлая жизнь, была лишь сном. Но прошлое напомнило о себе письмом из Стамбула. Хюррем умирала. Ада долго не могла решиться. Ехать или нет? Простить или забыть? — Поезжай, — сказал Бали-бей. — Она твоя мать. Как бы ни было между вами, она дала тебе жизнь. И она... она любила тебя по-своему. Так, как умела. Ада поехала.

***

Хюррем лежала в своих покоях, постаревшая, обессиленная, но с тем же огнём в глазах. Увидев дочь, она слабо улыбнулась. — Ты приехала, — прошептала она. — А я думала, что ты меня ненавидишь. — Я не ненавижу тебя, мама, — Ада села рядом, взяв её за руку. — Я просто... я хотела жить своей жизнью. — Ты всегда была сильнее меня, — Хюррем сжала её пальцы. — Я боролась за власть, за любовь, за выживание. А ты просто... взяла своё счастье. Без борьбы. Я завидовала тебе. — Не надо завидовать, мама. Ты дала мне эту силу. Ты научила меня не сдаваться. Хюррем закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза. — Я горжусь тобой, дочка. Ты выбрала правильно. Береги его. Это были её последние слова.

***

Похоронив мать, Ада вернулась домой, к мужу и детям. Но в душе поселилась тревога. Она знала, что после смерти Хюррем начнётся новая борьба за власть. Сыновья Сулеймана начнут грызню, которая закончится гибелью многих. — Что тебя беспокоит? — спросил Бали-бей, заметив её состояние. — Я боюсь за братьев, — честно призналась она. — Я знаю, что случится дальше. Мустафу убьют. Джихангир умрёт от горя. Селим станет султаном, но он слаб. Нас ждут тяжёлые времена. Бали-бей обнял её. — Мы переживём их вместе. Как пережили всё остальное.

***

Весть о казни Мустафы обрушилась на них как гром среди ясного неба. Бали-бей, несмотря на то что не был близок с шехзаде, тяжело переживал эту новость. Ада держалась, но внутри всё кипело. Она знала, что это произойдёт, но знать и быть готовой — разные вещи. — Нам нужно быть осторожнее, — сказала она мужу. — Селим не простит никому, кто был близок к Мустафе. Даже если мы не вмешивались, само наше имя может стать угрозой. — Я воин, — ответил Бали-бей. — Я не умею прятаться. — А я султанша, — парировала Ада. — И я умею. Мы не спрячемся, мы просто станем тише. Ради детей.

***

Селим взошёл на трон. Как и ожидалось, он оказался слабым правителем, погрязшим в удовольствиях. Государством фактически управляли визири и его могущественная жена Нурбану. Ада получила приказ явиться в столицу. Бали-бей рвался ехать с ней, но она запретила. — Если что-то пойдёт не так, ты должен остаться с детьми. Ты их защита. Я справлюсь. В Стамбуле всё было чужим. Дворец, где прошло её детство, теперь казался ловушкой. Нурбану встретила её настороженно, но Ада не собиралась воевать. — Я не претендую на власть, — прямо заявила она. — У меня есть муж, дети и свой дом. Мне ничего от вас не нужно. Я приехала только из уважения к памяти отца.

***

К удивлению Ады, Нурбану оказалась умной женщиной. Она быстро поняла, что Михримах не враг, и даже предложила союз. — Ты знаешь порядки во дворце лучше меня, — сказала Нурбану. — Твоя мать была великой женщиной. Я не прошу дружбы, но прошу... нейтралитета. — Я уже давно нейтральна, — ответила Ада. — И хочу оставаться такой.

***

Она вернулась домой через месяц. Бали-бей ждал её у ворот, как и много лет назад, как и всегда. Дети выбежали навстречу с радостными криками. Ада обняла их всех и почувствовала, как напряжение последних недель отпускает. — Всё хорошо? — спросил Бали-бей, вглядываясь в её лицо. — Всё лучше, чем могло бы быть, — улыбнулась она. — Я дома.

***

Годы шли. Дети росли. Старший Мехмед уже сам участвовал в военных походах рядом с отцом. Дочери готовились к замужеству. Ада писала мемуары, зная, что когда-нибудь они станут историей. Но судьба приготовила новое испытание. Бали-бей заболел. Сильная лихорадка, полученная в одном из походов, подкосила его здоровье. Ада не отходила от него, сама готовила лекарства, сама меняла повязки. — Ты должна отпустить меня, — шептал он в бреду. — Я слишком долго был с тобой. — Не смей, — шипела она сквозь слёзы. — Ты обещал всегда возвращаться. Ты не имеешь права умирать.

***

Она выходила его. Вытащила буквально с того света своей любовью, своим упрямством, своей верой. Когда кризис миновал и Бали-бей открыл глаза, Ада разрыдалась у него на груди, как девчонка. — Ты снова меня спасла, — прошептал он, гладя её по волосам. — Сколько раз это было? Я сбился со счёта. — А ты перестань умирать, и я перестану спасать, — всхлипнула она. — Договорились? — Договорились.

***

Они состарились вместе. Дети разъехались, создав свои семьи. В их большом доме стало тихо, но уютно. Ада и Бали-бей сидели вечерами у камина, вспоминали прошлое, спорили о политике, смеялись над старыми шутками. — Ты не жалеешь? — спросил он однажды. — Что не стала великой султаншей, как твоя мать? Что не правила империей? — Я стала счастливой женщиной, — ответила Ада. — Это дороже любой власти. Империи приходят и уходят, а любовь остаётся. Он поцеловал её руку, как много лет назад, когда они были молодыми и только начинали свой путь.

***

Ада пережила Бали-бея на пять лет. Она умерла тихо, во сне, окружённая детьми и внуками. Её похоронили рядом с ним, как она и просила. На её надгробии высекли всего два слова: «Михримах — счастливая». А в старой шкатулке, среди писем и высушенных цветов, нашли листок, написанный её рукой: «Я знала эту историю с самого начала. Знала, чем она должна была кончиться — слезами, нелюбимым мужем, разбитым сердцем. Но я выбрала другой путь. Я выбрала его. И ни разу не пожалела. Потому что настоящая сила не в том, чтобы изменить мир. А в том, чтобы изменить свою судьбу. И быть счастливой вопреки всему». Конец.