Deux négations

***

Сегодня обычный рабочий день.

Я проснулся в семь утра, как всегда. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, за окном чирикали воробьи, где-то вдалеке гудел город — просыпался, набирал обороты, готовился к новому дню. Я полежал ещё пять минут, глядя в потолок и собираясь с мыслями. Потом встал, умылся, сварил кофе.

Кофе получился отличный — крепкий, ароматный, с лёгкой горчинкой. Я сел на кухне с чашкой, включил музыку — что-то ненавязчивое, рок — и просто сидел, глядя в окно. За стеклом просыпался город: редкие машины, спешащие куда-то люди, голуби, копошащиеся в лужах после вчерашнего дождя. Обычное утро обычного человека. Сегодня на площадку к пяти вечера. Успеваю. Я не спеша собрался, проверил сумку — сценарий, вода, зарядка для телефона, сменная футболка. Всё как всегда, по накатанной схеме, отработанной до автоматизма. Вышел из дома, сел в машину, включил погромче радио и поехал. Сначала я заехал в автосервис — давно пора было поменять масло, всё руки не доходили. Проторчал там часа два, читал старые журналы и пил отвратительный кофе из автомата. Потом заскочил в магазин за продуктами, потом заехал к приятелю отдать ему книгу, которую он просил ещё месяц назад. Обычная рутина. Ничего особенного. К четырём часам я наконец выехал на площадку.

***

Павильон. Вечер

На площадку я приехал за час до начала. Солнце уже садилось, в павильоне зажгли дежурный свет. Вечерняя смена — особая атмосфера: все немного уставшие после дня, но собранные, потому что впереди ночь работы. Где-то слышались голоса рабочих, перетаскивающих декорации, где-то смеялись осветители, обсуждая свои дела.

Я прошёл в свою гримерку. Маленькая, но уютная комната — зеркало с лампочками, диван, вешалка для костюмов, столик, на котором вечный беспорядок. Я люблю этот беспорядок — он мой. Я переоделся в халат, достал сценарий, пробежался глазами по сегодняшним сценам. Восьмая серия, сцена двадцать три. Ординаторская, ночь. Брагин и Нарочинская. Ничего сложного. Обычная сцена. Рабочий момент. Минут через двадцать в дверь постучали. Вошла Наташа, старший гримёр, с коробкой в руках.

— Максим Викторович, — сказала она, — я к вам. Рану на брови делать.

— Давай, — кивнул я, откладывая сценарий. Я сел в кресло, закрыл глаза и позволил ей делать свою работу. Наташа колдовала над моей бровью, накладывая искусственную ссадину. Её пальцы были ловкими и уверенными. Минут через пятнадцать она закончила. — Готово, — сказала Наташа. — Смотрите. Я открыл глаза и посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня смотрел Олег Брагин — собранный, уверенный, с лёгкой усмешкой на губах и свежей ссадиной на брови. Грим был идеальным — рана выглядела как настоящая, свежая, даже кровь немного запеклась у края. — Ни пуха, — сказала Наташа и вышла. Я ещё немного посидел перед зеркалом, рассматривая себя. Потом встал и пошёл в павильон.

***

Я шёл по коридору в сторону павильона. Шаги гулко отдавались в тишине. За поворотом, у входа в ординаторскую, стояли Юля и Машка. Юля что-то объясняла, активно жестикулируя, Машка слушала, кивая, скрестив руки на груди.

На ней был белый брючный костюм — строгий, элегантный, идеально сидящий по фигуре. Пиджак подчёркивал талию, брюки — длинные ноги. Волосы собранны, лёгкий макияж. Она выглядела как женщина, которая только что пришла на работу. Юля заметила меня и махнула рукой: — Макс, иди сюда! Быстро! Я подошёл. Маша подняла глаза и посмотрела на меня. Спокойно, холодно, как всегда. Ни тени волнения. — Слушайте сюда, — начала Юля. — Сцена сложная, но вы оба профессионалы. Марина приходит на ночную смену, вы с ней в ординаторской. Она переодевается, ты сидишь за столом, обрабатываешь рану. Потом диалог, ссора, она захлопывает дверь, садится к тебе на колени и целует. Потом ты подхватываешь её за ягодицы и встаёшь. Она обхватывает тебя ногами. Нам нужен этот момент — подхват, страсть, чтобы зритель поверил, что дальше что-то будет. Кровать уже не снимаем, только подхват. Поняли? Юля перевела дыхание и ткнула пальцем в меня: — Макс, твоя задача: когда она садится к тебе, ты должен сначала изобразить шок. Настоящий, живой шок. Брагин не ожидает такого поворота. Ты замираешь на секунду, потом отвечаешь. Потом подхватываешь её за ягодицы, встаёшь. Она обхватывает тебя ногами. Вы замираете в этом кадре. Понял? — Понял, — кивнул я. — Машуль, — Юля повернулась к ней. — Ты целуешь его со всей страстью. Ты устала, ты зла, ты на пределе. Это не нежность — это взрыв. Потом он тебя подхватывает, ты обхватываешь его ногами. Поняла? — Поняла, — ответила Маша ровно. — Отлично, — Юля хлопнула в ладоши. — Через пять минут начинаем. По местам! Юля ушла в павильон. Мы остались вдвоём в коридоре. Тишина, только где-то гудит вентиляция и слышны далёкие голоса рабочих. — Не подведи, — сказала Машка холодно и, не глядя на меня, пошла в павильон. — Сама не подведи, — ответил я ей в спину. Она даже не обернулась. Я усмехнулся и пошёл за ней.

***

Сцена. 8 серия, 2 сезон — дубль первый

В павильоне было тихо. Операторы замерли у камер, осветители приглушили свет до ночного. За окнами декорации — тьма. Тени плясали на стенах, создавая интимную, почти давящую атмосферу. Пахло деревом, пылью и ещё чем-то неуловимым — так пахнут старые декорации.

Юля сидела в своём кресле, подавшись вперёд, сжимая в руках сценарий. — Тихо на площадке! — крикнула она. — Всем молчать! Мотор! Начали! Я сидел за столом на стуле. Стул был жёстким, неудобным, но это даже помогало войти в образ. На брови — свежая ссадина. В руках — маленькое зеркальце, в котором я рассматривал рану. Ватка с перекисью, бинт на столе. Всё по-настоящему. Машка стояла у кровати в углу. На ней был тот самый белый брючный костюм — пиджак, брюки, всё идеально. По сценарию она только пришла на ночную смену и сейчас будет переодеваться в форму. В коридоре раздаётся грохот — кто-то из рабочих специально уронил ящик с реквизитом. Маша вздрагивает и резко оборачивается на звук.

МАРИНА

(возмущённо)

Господи, что там ещё?

Она качает головой, потом начинает переодеваться. Снимает пиджак. Остаётся в блузке. Потом, не оборачиваясь, стягивает блузку через голову. Я смотрел на неё. Не через зеркальце — прямо. Она стояла ко мне спиной, в одном белье. Тонкие бретельки, гладкая кожа, изгиб позвоночника, талия, переходящая в бёдра. Спина — идеальная, с лёгким рельефом мышц. Я смотрел. Просто смотрел. Рабочий момент. Она накинула халат, запахнула его. Потом села на край кровати, чтобы снять брюки. Стянула их, обнажив длинные ноги. Медленно, плавно. Красивые колени. Я отметил это про себя. Аккуратные, округлые. Икры — стройные, с изящным изгибом. Бёдра — плавные, женственные. Она натянула форменные брюки, застегнула их. Потом снова встала, поправляя халат. Я всё это время смотрел. Не отрываясь.

ОЛЕГ

(с загадочным видом, понижая голос)

Как что? Девушка в белом прошла по коридору. Это призрак Прасковьи Жемчуговой, жены графа Шереметева, который построил этот странный приёмный дом.

МАРИНА

(не оборачиваясь)

Мгм...

ОЛЕГ

(продолжая)

Богадельню нашу...

МАРИНА

(с иронией)

Мгм...

Она садится на кровать, завязывает шнурки. Наклоняется, и халат чуть распахивается, открывая край белья. Я смотрю.

ОЛЕГ

(задумчиво)

Я её видел... Она иногда монеты оставляет... Найдёшь монету — ну это как знак, значит, смена пройдёт спокойно, все живы будут.

МАРИНА

(не оборачиваясь)

Принимали? Ну, в ту ночь, когда видели?

В её голосе — лёгкая насмешка.

ОЛЕГ

(усмехаясь)

Ну я же не один её видел.

МАРИНА

(встаёт с кровати, заправляет халат, потом снова садится)

Аааа, ну в этом я не сомневаюсь.

Она завязывает шнурки на обуви.

Я резко отодвигаю зеркальце в сторону, поворачиваюсь к ней.

ОЛЕГ

Послушайте... А вы всегда такая?

МАРИНА

(поднимает голову)

Какая?

ОЛЕГ

(с наглой усмешкой)

Деловая... Прям мужик в юбке.

Она замерла. Медленно, очень медленно, поднялась с кровати. На её лице — холодная ярость. Она подошла к столу, за которым я сидел, остановилась напротив.

МАРИНА

(тихо, чеканя каждое слово)

По-моему, лучше быть мужиком в юбке, чем бабой в штанах.

Я смотрел на неё секунду, две. В её глазах — вызов. Ледяной, колючий. Она не отводит взгляд. Я резко встал, схватил её за плечи и прижал к себе. Близко. Очень близко. Я чувствовал её дыхание на своём лице — частое, сбившееся. Чувствовал жар её тела даже через халат.

МАРИНА

(пытаясь вырваться)

Брагин, ты че совсем сдурел, да?

Она вырвалась, отступила на шаг.Брезгливо отряхнулась. Тяжело дышала. Грудь вздымалась часто-часто. Но взгляд не отводила. Смотрела на меня с вызовом.

Потом медленно подошла к холодильнику, взяла ключи с магнита. Подошла к двери, закрыла её на два оборота. Щёлк — замок задвинулся. Щёлк — второй. Повернулась. Посмотрела на меня. Медленно подошла. Я сидел на стуле, не глядя на неё. Она подошла вплотную. Я чувствую тепло её бёдер возле своих колен. Чувствую запах — лёгкий, едва уловимый. Она нависает надо мной, смотрит сверху вниз. Потом резко села ко мне на колени, обхватила моё лицо руками и впилась в губы поцелуем. Это был не поцелуй. Это было нападение. Её губы врезались в мои с такой силой, что я на секунду потерял дыхание. Она целовала меня так, будто хотела съесть. Со всей злостью, со всей страстью, на которую была способна. Её пальцы впились в мои волосы, притягивая ближе, ещё ближе. Я замер на секунду, как и требовала Юля. Шок. А потом я ответил. Мои руки сами собой скользнули вниз, сжали её ягодицы — сильно, до хруста ткани. Она была твёрдой, упругой, идеальной формы. Я притянул её ближе, вжимая в себя, чувствуя каждым сантиметром тела. Она застонала мне в рот. Тихий, сдавленный звук недовольства и чего то еще, который я почувствовал губами. Я целовал её в ответ — жадно, грубо, властно. Было только это — её вкус, её запах, её тело в моих руках. Мои пальцы сжимали её ягодицы, и я чувствовал, как она подаётся навстречу. Я чувствовал жар её тела даже через одежду. Я, не отрываясь от поцелуя, подхватил Машку под ягодицы, сжал их и резко встал, поднимая её с собой. Она автоматически обхватила меня ногами за талию, прижимаясь ближе. Её руки всё ещё в моих волосах, её губы на моих. Я стоял, держа её на весу. Она висела на мне, продолжая целовать, её бёдра сжимали мою талию. Я чувствовал каждый сантиметр её тела. Её тяжесть, её тепло, её дрожь. — СТОП! СТОП! СТОП! — заорала Юля. — Снято! Гениально! Мы замерли. Я всё ещё держал её на руках. Она всё ещё обхватывала меня ногами. Павильон взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал "Браво!". Я медленно опустил Машу на пол. Она стояла, тяжело дыша, глядя на меня расширенными глазами. Губы припухли, щёки горели, халат распахнулся, открывая край белья. Я смотрел на неё сверху вниз. Мои руки всё ещё помнили её ягодицы. Всё тело горело. — Это было охренительно! — Юля подбежала к нам. — Макс, ты молодец! Машенька, ты гениальна! В копилку! Все свободны! Перерыв час, потом следующая сцена! Павильон ожил. Все задвигались, заговорили, зашумели. Кто-то хлопал нас по плечам, кто-то что-то говорил, но я не слышал. Я смотрел на Машку. Она смотрела на меня. — Нормально, — сказала она, поправляя халат. Голос дрожал. — Ага, — ответил я. Она развернулась и быстро вышла из ординаторской, даже не взглянув на меня. Я остался стоять на месте. Провёл рукой по губам. Они горели. Всё тело горело. Я всё ещё чувствовал её вкус. Вышел и пошёл в гримерку.

***

Я сидел в гримерке, пил чай. Обычный чёрный чай, без сахара. Горечь немного приводила в чувство.

Всё тело ещё помнило её. Её вес на моих руках. Её бёдра, сжимающие мою талию. Её вкус. Её стон.

Я отпил ещё чаю, пытаясь согнать наваждение. В коридоре послышались шаги. Быстрые, решительные. Я узнал бы их из тысячи — так ходят только люди, которые точно знают, куда идут и зачем. Шаги остановились у моей двери. Секунда тишины. Потом дверь распахнулась без стука. На пороге стояла она. Уже переодетая — джинсы, простой свитер, волосы распущены. Глаза холодные, как лёд, но в них горел огонь. Щёки раскраснелись — то ли от быстрой ходьбы по коридору, то ли от злости, которая в ней кипела.Губы были плотно сжаты в тонкую линию. Она вошла, закрыла за собой дверь. Медленно, почти торжественно. Щёлкнула замком. Повернулась ко мне. Я поднял на неё глаза, отставил кружку с чаем на столик. Откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Усмехнулся. — О, Мария Григорьевна, — протянул я с лёгкой ленцой. — Какая честь. Решили нанести визит? Или просто мимо проходили и решили заглянуть на огонёк? Она подошла ближе. Медленно, чеканя шаг. Остановилась напротив меня, уперев руки в бока. Та же поза, что и в коридоре перед съёмками. Неприступная. Гордая. Королевская. И злая. Очень злая. — Ты совсем охренел? — спросила она тихо, но в голосе звенел металл. Каждое слово падало, как камень. — О чём ты? — я приподнял бровь, изображая полное непонимание. — Я сегодня ещё ничего не успел сделать. Чай пью, вот. Хочешь? — Не надо мне тут, — она шагнула ближе. Теперь между нами было меньше метра. — О том, что было на съёмках. Ты что себе позволял? — Я работал, — спокойно ответил я, пожав плечами. — Играл. Всё по сценарию. Юля, кстати, осталась довольна. Ты слышала? "Гениально" — это она про нас. — По сценарию? — она усмехнулась, но усмешка вышла злой, колючей. — По сценарию ты должен был взять меня за ягодицы, а не мять их, как пластилин! Я что, тесто? Может, мне ещё форму для выпечки принести? Я усмехнулся, откинулся на спинку стула, разглядывая её. — Ну прости, рефлекс. Ты так убедительно играла, что я вошёл в роль. Забылся немного. С кем не бывает? — Не надо мне тут, — она ткнула в меня пальцем. Палец был тонкий, но палец этот был полон праведного гнева. — Я видела, как ты на меня смотрел. Я видела твои глаза. Ты не играл. Ты там, в ординаторской, был не Брагиным. Ты был собой. — А ты играла? — я прищурился, наклоняя голову. — Потому что, судя по твоим стонам, тебе тоже было неплохо. Даже очень неплохо. Операторы, кстати, потом переглядывались. Димон мне подмигнул даже. Она вспыхнула. Щёки залились краской ещё сильнее. Даже шея покраснела. — Это было по сценарию! — выпалила она, но голос дрогнул. — Я изображала страсть! Я делала свою работу! — Ага, — кивнул я, не переставая усмехаться. — Конечно. Ты так изображала, что я чуть не поверил. Особенно когда ты застонала мне в рот. Это был высший пилотаж. Тебе премию давать надо за такой реализм. Она сделала ещё шаг. Теперь между нами было сантиметров пятьдесят. Я чувствовал её запах — тот же, что и в ординаторской. Чувствовал жар, идущий от неё. Чувствовал её злость — она буквально вибрировала в воздухе, как электричество перед грозой. — Ты руки распустил, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. Ни тени смущения. Ни капли страха. Только вызов. — Ты сжимал меня так, будто я твоя собственность. Будто имеешь право. — А тебе не понравилось? — усмехнулся я, намеренно дразня. — Мне не понравилось, что ты не держал дистанцию! — отрезала она. — Что ты позволял себе лишнее! — Дистанцию? — я встал, теперь мы стояли друг напротив друга в полный рост. Я был выше, но она не отступала. Только голову чуть задрала, чтобы смотреть мне в глаза. — Ты села ко мне на колени. Ты обхватила моё лицо руками. Ты засунула язык мне в рот. Какая, к чёрту, дистанция? О какой дистанции ты говоришь? — Я выполняла указания Юли! — она повысила голос. — А я выполнял указания своего тела! — я развёл руками. — Оно само среагировало. Ты была сверху, ты целовала меня, ты стонала. Что ты ожидала? Что я буду сидеть как каменный? — Вот именно, — она прищурилась. — Твоё тело. Не Брагина. Твоё. Я замер. — И что с того? — спросил я тихо. — Я актёр. Моё тело — мой инструмент. Ты сама это знаешь. — Твой инструмент чуть не порвал мне халат! — она ткнула пальцем мне в грудь. Палец упёрся в ключицу. — Твой инструмент мял меня так, будто я манекен! Твой инструмент... — Не порвал же, — перебил я. — А мог! — Но не порвал. — Чудом! — выпалила она. Мы смотрели друг на друга. Между нами было сантиметров тридцать. Я чувствовал её дыхание — частое, сбившееся. Видел, как пульсирует жилка на её шее. Видел, как горят её глаза. — Знаешь что, Максим Викторович? — сказала она холодно. — В следующий раз, когда будешь меня подхватывать, постарайся держать руки при себе. Хотя бы в пределах сценария. Хотя бы чуть-чуть. Если тебе не сложно. — А ты в следующий раз, — усмехнулся я, наклоняя голову, — постарайся не стонать. А то Юля опять будет орать, что у нас порно получается. И вообще, это сбивает с творческого настроя. — Я не стонала! — выпалила она, но голос дрогнул. — Стонала, — кивнул я спокойно. — И довольно громко. Операторы, кстати, тоже слышали. Димон мне потом сказал: "Макс, у вас там химия прямо как в Голливуде". Я ему: "Это работа, Димон". А он: "Ну-ну". Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то — злость? Смущение? Растерянность? Я не понял. Но она быстро взяла себя в руки. — Ты... — начала она. — Что я? — я усмехнулся. — Я просто констатирую факты. Ты играла страсть. Я играл страсть. У нас получилось. Все довольны. Юля счастлива. Операторы в восторге. Зрители, когда увидят, вообще с ума сойдут. Что тебя не устраивает? — Меня не устраивает, что ты не умеешь держать дистанцию, — сказала она тихо, но твёрдо. — Меня не устраивает, что ты позволяешь себе лишнее. Меня не устраивает, что после съёмок ты сидишь здесь и пьёшь чай, как ни в чём не бывало. Как будту ничего не произошло. — А что я должен делать? — я приподнял бровь. — Бегать за тобой с извинениями? Цветы дарить? Серенады петь под окном? Или, может, предложить руку и сердце прямо здесь и сейчас? — Не паясничай! — она повысила голос. — А что мне остаётся? — я развёл руками. — Ты врываешься ко мне в гримерку, закрываешь дверь, начинаешь меня воспитывать. Что я должен делать? Плакать? Каяться? На колени встать? — Мог бы хотя бы извиниться, — сказала она. — По-человечески. — За что? — я усмехнулся. — За то, что хорошо сыграл? За то, что сделал сцену крутой? За то, что ты сама стонала мне в рот? — За то, что мял меня! — выпалила она. — За то, что не спросил! За то, что вёл себя как собственник! — А тебе не понравилось? — спросил я снова, глядя ей прямо в глаза. Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Что-то быстрое, неуловимое. Как тень. Как вспышка. — Это не важно, понравилось мне или нет, — сказала она тихо. — Важно, что ты не спросил. Не убедился, что мне комфортно. Просто взял и сделал. Я смотрел на неё. Впервые за весь разговор я не нашёлся, что ответить. Потому что она была права. Она выдержала паузу. Долгую, тягучую. Потом усмехнулась — горько, зло, с вызовом. — Ладно, — сказала она. — Я всё сказала. Она развернулась и направилась к двери. Медленно, не спеша. Даже походка у неё была королевская. — Маш, — окликнул я. Она остановилась. Не обернулась. — Что? Я молчал. Смотрел на её спину. На прямые плечи. На гордую посадку головы. Она ждала. Секунда. Две. Три. — Ничего, — сказал я наконец. — Иди. Она открыла дверь и вышла. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Тишина.

Я стоял и смотрел на дверь. Потом сел обратно на стул, взял кружку с чаем. Отпил. Чай совсем остыл. Горечь разлилась по языку. — Ну вот, — сказал я вслух. — Наша первая ссора. Усмехнулся.Хотя какая, к чёрту, ссора? Мы даже не друзья. Мы просто коллеги. Просто работаем вместе. Просто целовались сегодня так, что у операторов камеры плавились. Я посмотрел на дверь.Но почему-то после этой "просто работы" у меня до сих пор горят губы. И руки помнят. И всё тело помнит.Я провёл ладонью по лицу. И она пришла. Не могла не прийти. Злая, гордая, красивая. Пришла и высказала всё. Потому что ей не всё равно. Я усмехнулся своим мыслям.Или потому что она просто гордая и не терпит, когда кто-то нарушает её границы. Даже в кадре. Я допил остывший чай, поставил кружку на стол. Интересно, что она сейчас делает? Сидит в своей гримерке? Злится? Я встал, подошёл к вешалке, снял куртку. Вышел в коридор. Там было пусто. Только дежурный свет горел через одну лампу, создавая длинные тени. Я пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались в тишине.