Этот человек — моя погибель, моё проклятие, мой личный сорт героина, от которого невозможно отказаться., Deux négations — фанфик по фэндому «Склифосовский», «Максим Аверин», «Мария Куликова»

Этот человек — моя погибель, моё проклятие, мой личный сорт героина, от которого невозможно отказаться.

22 июня 2026 г., 03:00

Настройки

Примечания:

Доброй ночи, заждавшиеся!😄 Рина тут,снова с вами, с долгожданной главой на 15к слов.Каюсь, грешна.Увы,жизнь немного выбила из колеи, но теперь всё в порядке, и я с радостью возвращаюсь к писательству. Разгоняюсь и обещаю продолжение в ближайшее время! Спасибо за все отклики на предыдущие работы — это бесценно. Всех люблю, ваша Рина.🤍 Приятного прочтения.☕🙏

***

— Вам с собой или здесь? — любезно спросил кассир местной кофейни. Его голос прозвучал откуда-то издалека, приглушённо, будто между нами была толща воды. Я на секунду зависла, глядя сквозь него, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в кучу. Получалось плохо.

— С собой, спасибо, — наконец выдавила я, и собственный голос показался мне чужим — механическим, безжизненным. Я взяла из рук девушки стакан с эспрессо. Горячий картон обжёг подушечки пальцев, и эта маленькая, контролируемая боль неожиданно принесла странное, извращённое удовлетворение. Хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что я могу почувствовать. Хоть что-то, что возвращает меня в реальность из этого бесконечного, затягивающего болота мыслей.

Кофе. Кофе и сигареты. Это единственное, что меня сейчас сможет спасти. Единственные два якоря, которые последнюю неделю удерживают меня от того, чтобы просто лечь на пол и не вставать. Единственные две вещи, которые не предают, не лгут, не смотрят на меня оценивающе и не заставляют чувствовать себя пустым местом. Горячий глоток обжёг горло, и я зажмурилась, позволяя себе эту микроскопическую боль — хотя бы её я могла контролировать. В отличие от всего остального.

Я вышла на улицу, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, мгновенно отрезвляя. Сразу же направилась к своему району — привычный маршрут, который я могла бы пройти с закрытыми глазами. Машину сдала в ремонт. Всё как положено. Диагноз поломки оказался именно таким, каким и предполагал Макс. Он всегда, чёрт бы его побрал, оказывается прав. Всегда на шаг впереди. Всегда знает всё наперёд. Всегда смотрит на меня этим своим фирменным взглядом — снисходительным, понимающим, жутко раздражающим, — в котором читается беззвучное: «Я же тебе говорил, Маша. Я всегда тебе всё говорю, а ты никогда не слушаешь». И ведь действительно — никогда.

То, что было вчера, не укладывается в моей памяти. Это можно описать одним лишь словом. Ненависть. Чистая и безразличная ненависть — такая холодная, такая концентрированная, что она обжигает сильнее любого пламени. Она клокочет где-то глубоко, в самой тёмной, самой потаённой части души, куда я боюсь заглядывать. Она может вылиться во что-то, что мне даже и не снилось в самых страшных кошмарах. Во что-то разрушительное. Во что-то, что сметёт всё на своём пути — карьеру, репутацию, остатки самоуважения. Во что-то, чего я потом не смогу исправить. Не хочу ничего думать об этом. Не хочу. Запрещаю себе. Это чистая ошибка. Ошибка, которую я совершаю стабильно, методично, каждый божий день — лишь просто думая о НЁМ. Ошибка, что я связалась с НИМ. Ошибка, что позволила ему подобраться так близко. И самая главная ошибка — что сегодня вечером я буду в ЕГО компании отмечать ЕГО день рождения. Добровольно. Собственными ногами. С подарком в руках. Господи, Маша, какая же ты дура.

Ветер дул мне навстречу, развивая мои непослушные волнистые волосы, которые не могли ровно лежать на воротнике пальто. Холодные порывы забирались под одежду, кусали кожу, пробирали до костей, но мне было плевать. Я поправляла их свободной рукой, затягиваясь вновь и вновь сигаретой. Я уже не помню, когда успела достать пачку и закурить — всё происходит настолько машинально и отточено, настолько вбито в мышечную память, что я давно сбилась со счёта. Сколько их было сегодня? Пять? Семь? Десять? Пачка почти пустая, а день ещё даже не начался толком. Сигареты «Чапман». Определённо, с некоторых пор — мои самые нелюбимые. Мой самый нелюбимый вкус ментола. От него сводит скулы, он холодный и резкий, он напоминает мне о том, о чём я хочу забыть. Но именно их курил он вчера.Именно этот запах — ментол, смешанный с его одеколоном и чем-то ещё, каким-то животным теплом — въелся в мою память намертво. Может, поэтому я продолжаю их покупать? Может, это моя личная, изощрённая форма мазохизма — вдыхать этот проклятый ментол снова и снова? Я подошла к дому — старой кирпичной высотке, которая видела лучшие мои дни, — кинула окурок и пустой пластиковый стакан в мусорку мимоходом, даже не глядя, попала ли, и зашла в подъезд. Внутри пахло сыростью, старой побелкой и чьим-то вчерашним ужином. Три пролёта пешком или лифт? Я выбрала лифт. Зашла в тускло освещённую кабину и облокотилась головой о холодную металлическую стену. Металл приятно холодил разгорячённый лоб. Выдохнула — длинно, протяжно, со стоном. Наконец-то тишина. Наконец-то можно не держать лицо. Никто не видит. Никто не оценивает. Никто не ждёт от меня ничего. Зайдя в квартиру, я снова тяжело вздохнула. Тишина здесь была другой — не спасительной, а густой, давящей, пропитанной воспоминаниями. Каждый угол, каждый предмет, каждый блик света на стене напоминал о нём. На вешалке висела его забытая футболка, которую он мне дал,когда мы купались на рассвете— простая, серая, с едва заметным пятнышком на рукаве. Я не убирала её. Не могла. Глупо. Слабо. По-бабски. Но я не могла заставить себя выкинуть этот последний материальный след его присутствия в моей жизни. Как будто пока она висит здесь — ещё не всё кончено. Как будто это тонкая, призрачная ниточка, которая всё ещё связывает нас. Хотя на самом деле всё кончено. Кончено пять или шесть дней назад. Мне не хотелось идти на его день рождения. Каждая клеточка тела кричала об этом. Больше всего я думала о том, что Максим, вероятнее всего, ждёт меня вместе, под руку с Денисом, — ведь он знает о том, что Ден мой возлюбленный. По крайней мере, знает ту версию реальности, которую я ему заботливо преподнесла. Но проблема заключается в том, что с Дэном мы уже не вместе. Пять дней, семнадцать часов и примерно сорок три минуты. Да, я считаю. Я опустилась до того, что считаю часы. Я жалкая. Я ничтожная. Я зависимая. Разлука — это такая страшная вещь, страшнее, чем падение в ледяную воду, когда лёгкие сводит судорогой и ты не можешь сделать ни единого вдоха, а перед глазами проносится вся жизнь. Страшнее, чем бессонница, когда ты лежишь в полной темноте, глядя в потолок невидящим взглядом, и прокручиваешь в голове каждое слово, каждое прикосновение, каждую чёртову секунду, которая привела к тому, что вы больше не вместе. Страшнее, чем медленное погружение на дно, когда солнечный свет постепенно гаснет над головой, а ты даже не пытаешься всплыть. Это очень больно и невыносимо. Так и хочется позвонить — просто нажать одну кнопку, услышать его голос. Так и хочется приехать. И просто быть рядом. Уткнуться носом в его плечо и забыть обо всём — о гордости, о принципах, о предательстве. Но не в этот раз. Предательство — это единственный фактор, который меня останавливает. Единственный якорь, который держит меня на месте и не даёт сорваться. Единственная красная линия, которую нельзя переступать даже ради любви. И я не из тех, кто просто так сдастся. Не дождётесь. Я прошла в спальню — комнату, и обратила внимание на коробку, одиноко лежащую на прикроватной тумбочке. Коробка от бренда Calvin Klein. Подарок, купленный мной сегодня утром, пока я металась по торговому центру как раненый зверь, хватая вещи с полок почти наугад, лишь бы занять руки и голову. Скромно, красиво, элегантно, с неизменным чувством стиля — всё как положено, под его стиль, под его характер, под его образ. Чёрный. Минималистичный. Качественный. Без лишних деталей. Как и он сам. Взглянула на часы, которые висели над кроватью. 16:47. Пора выезжать. Время, которое я так отчаянно пыталась растянуть, оттянуть, отсрочить, — безжалостно истекло. Пора надевать маску. Пора играть роль. В конце концов, я актриса, и это должно быть не так уж сложно. Ресторан находился в паре кварталов от меня. Я вызвала такси, надела обувь — простые, но элегантные лодочки на шпильке, — накинула кожаную куртку, которая была на три размера больше моего, ибо принадлежала она не мне, но выглядела довольно красиво и идеально подходила к моему сегодняшнему образу. Она всё ещё хранила его запах. Я специально не отдала её в химчистку — ещё одна форма моего жалкого мазохизма. Заморачиваться с нарядом как-то не стала. Надела простое чёрное платье без брюликов, без пайеток, без всего лишнего. Оно идеально подчёркивало формы моего тела — результат многолетнего, изнурительного труда в зале, который для меня был не хобби, а способом выплеснуть агрессию. Платье сидело как влитое, с приоткрытым бюстом, который выставлял напоказ мои ярко выраженные ключицы и изящную шею. На правую руку нацепила браслет от Cartier — тот самый, который мы купили с Дэном в прошлом году в Париже. Всё идеально, ничего лишнего. Воин в полном обмундировании. Я взяла подарок, сумку и встала в пороге, о чём-то глубоко задумавшись, как вдруг резкое уведомление от приехавшего такси прервало мои размышления. За окном автомобиля было довольно темно, ибо из-за приближающейся зимы световой день стал короче вдвое, а то и втрое по сравнению с беззаботным летним временем. Город тонул в синеватых ноябрьских сумерках, витрины магазинов уже горели тёплым жёлтым светом, улицы постепенно заполнялись людьми, спешащими по своим делам. Я облокотилась головой о прохладное стекло, пробегаясь рассеянным взглядом по капелькам воды, стекающим по нему причудливыми извилистыми дорожками, и задумалась — глубоко, мучительно.

Как мне себя вести весь этот вечер?

Быть отстранённой? — Ну нет, это не в моём репертуаре. Я никогда не умела притворяться равнодушной. Мои эмоции всегда читаются на лице, как раскрытая книга, как афиша на театральной тумбе. Стоит мне взглянуть на него — и он всё поймёт.

Бегать от Максима? — Пф-ф, ещё чего! Чтобы я, Мария Григорьевна, от него бегала? Да я скорее умру. В каком глазу вы это увидели, покажите мне, пожалуйста. Я не дам ему этого садистского удовольствия — видеть, как я прячусь по углам. Не дождётся.

Поздравить и просто уехать? — Я что, ссыкло? Максим посчитает меня слабой. Решит, что я сломалась, что я не справляюсь, что он победил. Я не должна этого допустить. Ни за что на свете. Я лучше умру стоя, чем уеду с позором.

Или, может быть, просто напиться, а затем повторить всё то, что было пять дней назад на его грёбаном спектакле? — А вот это идея. Опасная, самоубийственная, но чертовски соблазнительная. Алкоголь развяжет язык, снимет запреты, позволит сделать то, чего я на самом деле хочу, но боюсь себе признаться. Позволит снова оказаться в его орбите. Снова почувствовать его руки. Снова...

Пи-и-ип! Звонкий автомобильный гудок раздался по всему салону, вырывая меня из омута опасных размышлений.

— Да куда ты едешь, гнида! — в сердцах выругался водитель, резко дёргая руль в сторону и уходя от столкновения с каким-то лихачом, который подрезал нас на перекрёстке. Видимо, чей-то день был таким же дерьмовым, как и вся моя последняя неделя. Я прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Свет уличных фонарей просачивался сквозь мои веки, оставляя на сетчатке оранжевые пульсирующие пятна.

Спустя буквально пятнадцать минут таксист привёз меня к месту назначения. Расплатившись, я сухо поблагодарила его и, взяв свои вещи, направилась к ресторану «Пушкин». Он был невероятно красив в ночной темноте и мягком свете фонарей — старинный особняк с лепниной и колоннами, похожий на ожившую иллюстрацию к роману девятнадцатого века. Окна светились тёплым золотом, оттуда доносились музыка, смех и звон бокалов, и от этого контраста между внешним величием и внутренним хаосом, который меня ожидал, мне стало не по себе.

— Здравствуйте, вы на праздник к Максиму Викторовичу? — вежливо спросил официант, буквально подбегая ко мне с профессиональной, отрепетированной улыбкой. Я молча кивнула, чувствуя, как в горле мгновенно пересохло, после чего он бережно взял мою кожаную курточку и повесил её в гардероб. Мило. Спасибо. Хоть какая-то забота сегодня.

Я прошла вглубь зала и сразу увидела эту картину — прекрасную, как театральная мизансцена. В самом центре внимания, подобно солнцу, вокруг которого вращаются все планеты этой галактики, был Он. Максим Викторович собственной персоной. Выглядел с иголочки — одет официально, дорого, со вкусом. Чёрный смокинг сидел на нём как влитой, подчёркивая широкие плечи, узкие бёдра и эту его царственную, немного ленивую осанку. Он знал, что его окружит толпа папарацци и фотографов, и, конечно же, подготовился. Даже сейчас — стоит и фотографируется с гостями своего личного карнавала возле огромного баннера, посвящённого юбилею. Здесь же все давно знакомые актёры, режиссёры, продюсеры — весь цвет театральной Москвы. Я прошла к столикам, где все собирались, параллельно машинально махая головой в знак приветствия знакомым, полузнакомым и совершенно незнакомым людям. На меня обращали внимание, перешёптывались, кто-то даже пытался поймать мой взгляд, чтобы завязать светскую беседу, но я была не в настроении. Абсолютно. Я присела за свободный столик, с которого открывался панорамный вид на весь этот спектакль. Мне не хотелось прятаться от него, как в прошлый раз, когда я просидела полвечера в коридоре ,— тем более все мы знаем, чем кончается это дело. Страданием и ненавистью, если вы ещё не забыли. Присела, положила коробку с подарком на колени, чувствуя её вес, после чего нервно поправила волосы правой рукой — жест, который всегда выдаёт моё волнение, — и уставилась на Максима.

Сегодня он был по-своему ослепительно красив. Улыбка натянута до ушей — широкая, голливудская, способная ослепить любого, кто посмотрит на неё слишком долго. Ямочки на щеках горят, придавая ему это невыносимое мальчишеское обаяние, которое так контрастирует с его истинной сущностью. Глаза хитрые, цепкие, ничего не упускающие — он всегда сканирует пространство, всегда знает, кто где находится и кто что делает. Я могла бы ещё долго перечислять все детали его внешности, если бы не увидела его. Краем глаза, периферийным зрением — но я увидела его достаточно, чтобы сердце пропустило один удар.

Денис.

Чёрт возьми, Денис. Что он тут делает? Этого не может быть. Мои щёки мгновенно залились краской — предательской, алой, всё выдающей. Меня бросило в жар, затем в холодный пот. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Такое чувство, что весь мир — весь этот шумный, блестящий, наполненный людьми зал — внезапно сузился лишь до двух персон. До Максима, который стоял улыбчиво, позируя местным СМИ и личным фотографам, и до Дениса, который какого-то хрена делает здесь, небрежно проходя мимо меня с бокалом шампанского, долитым до самых краёв. Чёрт, чёрт, чёрт. Я резко опустила взгляд вниз, уставившись в собственные колени, не желая смотреть ни на кого из них. Я, в принципе, не хочу быть сегодня в этой прекрасной компании и разделять с ними этот вечер. Я вообще не хочу существовать в этой точке пространства и времени. Я хочу исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь землю.

***

Ну что ж, начался этот судный вечер. Сегодня мне придётся биться на два фронта. Против прошлого в лице Дениса — моего бывшего возлюбленного, моего предателя, человека, с которым я планировала будущее. И против настоящего в лице Максима — моего наваждения, моего проклятия, человека, который имеет надо мной какую-то тёмную, необъяснимую власть.И самое страшное — против самой себя. Потому что самый опасный враг всегда внутри.

Официант, уже другой, разносил по столикам бокальчики с игристым. Я сразу же потянулась к ближайшему и пригубила содержимое — жадно, не задумываясь. Шампанское. Холодное, колючее, с пузырьками, которые ударили в нос. Алкоголь сразу ударил по вискам, согревая изнутри и немного притупляя панику. Я решила, что хватит сидеть. Хватит жалеть себя. Хватит быть жертвой. Я — сильная женщина, и я справлюсь.

Слава Богу, Денис ушёл на другой конец ресторана, с кем-то активно болтая и жестикулируя. Я же, наоборот, решительно подошла к моей подруге-коллеге Анне Якуниной и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал максимально беззаботно:

— Ань, привет, — сказала я, подходя к ней. Она сидела за столиком и с кем-то сосредоточенно переписывалась в телефоне, хмуря брови.

— О, привет, Машуль! — вежливо поздоровалась она, тут же убирая телефон в сумочку и сразу поднимаясь ко мне для объятий. От неё пахло приятными духами — чем-то цветочным, нежным, воздушным. Этот запах совершенно не вязался с моим внутренним состоянием. Мы не виделись неделю — последние съёмки были именно семь дней назад, когда мы снимали массовку в склифе. Тогда всё ещё было нормально. Тогда я ещё была с Денисом. Тогда моя жизнь ещё не летела в тартарары...

— Маш, прекрасно выглядишь! Как дела? — спросила Аня, улыбаясь, но её глаза внимательно сканировали моё лицо. Она хорошая подруга, она чувствует фальшь. Она обратила внимание на подарок в моих руках и слегка удивилась — её бровь едва заметно дрогнула. Наверное, потому что я уже минут тридцать нахожусь в ресторане, но так и не подошла к Максиму, дабы его поздравить. Подозрительно. — Всё стабильно, спасибо! Ты тоже безумно красива! А ты как, Анют? — спросила я в ответ, пытаясь хоть как-то оторвать её удивлённый и озадаченный взгляд от моих рук. Это получилось, но лишь отчасти. — Да вот, сижу потихоньку. А ты Макса-то не поздравила ещё, что ли? Чего с подарком ходишь? Или ты его не можешь оторвать от папарацци? — улыбнулась Аня, притягивая к губам бокал вина и отпивая совсем чуть-чуть. Я улыбнулась в ответ — натянуто, неестественно, — дабы не показать то, что сейчас происходит внутри меня. Эта улыбка далась мне с огромным трудом, мышцы лица, казалось, забыли, как это делается.

— Да нет, я вот только пришла, ещё не видела Макса, — соврала я, отводя взгляд от Ани и глядя на свою коробку, после чего на последнем слове взглянула на подругу и неловко улыбнулась. Лгунья. Ужасная, никудышная лгунья.

Но в один момент — резко, без предупреждения, без какого-либо звука или движения, которое я могла бы заметить, — я почувствовала тяжёлую, горячую ладонь на своей талии. Я вздрогнула всем телом, как от удара электрическим током. По позвоночнику мгновенно пробежали мурашки — от копчика до самой шеи. Тяжёлая ладонь почти полностью обхватила мою тонкую талию — властно, уверенно, по-хозяйски, с каким-то звериным собственничеством. — Девчат, не обо мне говорите? — нахально произнёс мужчина своим низким, прокуренным, басовитым голосом, который я узнала бы из тысячи, из миллиона, из любой точки вселенной. Этот голос проникал под кожу, как вибрация от удара грома — сначала где-то глубоко в груди, потом по всем внутренностям. Я резко обернулась, потому что эта наглость меня взбесила неимоверно. Взбесила до такой степени, что я почувствовала, как кровь буквально закипает в жилах, приливая к лицу жаркой волной. Я посмотрела на его руку — на эту тяжёлую, горячую ладонь,которая сразу же крепко сжалась на моей талии, наверняка оставляя на коже красные отметины, которые завтра превратятся в синяки. Он всегда оставляет следы. Всегда. На теле. На душе. На жизни.

Я почувствовала боль — резкую, отрезвляющую, пульсирующую под его пальцами. Но это была... правильная боль. Та, что возвращает в реальность. Та, что напоминает: ты живая, ты существуешь, ты всё ещё сопротивляешься. В следующий момент я подняла взгляд на Максима, который как ни в чём не бывало смотрел на Аню — с абсолютно спокойным, умиротворённым лицом человека, который полностью контролирует ситуацию. Будто бы не он сейчас стоит так рядом, что почти касается моего бедра своим. Будто бы не он сейчас по-собственнически держит меня за талию так, будто я его вещь, его собственность, его грёбаная игрушка, чёрт его возьми. Его большой палец медленно, едва заметно поглаживал ткань моего платья — жест настолько интимный, настолько неуместный в этой публичной обстановке, что у меня перехватило дыхание от возмущения.

— Ты уверен, что мы больше не найдём тем для разговоров? — резко ответила я, глядя прямо в его глаза и сразу же почувствовав его устремлённый, прожигающий насквозь взгляд на мне. Он смотрел так, будто видел меня голой — сквозь платье, сквозь кожу, сквозь все слои защиты, которые я так старательно выстраивала. После вчерашних происшествий меня до сих пор не отпустило. Я всё ещё чувствовала его руки на своём теле, всё ещё слышала его шёпот, всё ещё просыпалась в холодном поту от обрывков воспоминаний, которые были слишком яркими, слишком реальными, слишком опасными. Максим обернулся медленно, театрально, как хищник, который знает, что жертва уже в ловушке, и взглянул в мои глаза. Его взгляд был тяжёлым, маслянистым, обволакивающим, как патока. После чего он улыбнулся широко, открыто, ослепляя меня своими чёртовыми ямочками, которые так контрастировали с тем, что творилось в его голове. За сегодня я ни разу его не поздравила. Даже коротким смс. Даже сухим «С днём рождения» в мессенджере. Даже сейчас я начала наш диалог не с поздравлений, а с претензий и колкостей. И он это заметил по тому, как дрогнул уголок его губ, как в глазах мелькнул опасный, недобрый огонёк узнавания. — Макс, ну где ты возился-то? Гостей кто будет встречать, я или ты? — Аня, милая, чуткая Аня, заметила наше напряжение эту электрическую дугу, которая буквально искрила между нами в воздухе — и взяла всё в свои руки, с улыбкой спросив это и мастерски разряжая обстановку. Пока он смотрел на меня не отрываясь, не моргая, гипнотизируя, я подняла левую руку и резко попыталась убрать его нахальную ладонь со своей талии. С первого раза получилось я смогла оторвать его пальцы от своего тела, но перед этим я получила ещё одно резкое и довольно болезненное сжатие. Он сделал это специально. Напоследок. Как клеймо. Как подпись под картиной. Как молчаливое «ты никуда от меня не денешься». Максим заострил взгляд на мне ещё на пару секунд долгих, тягучих, как расплавленное стекло, после того как убрал руку, а затем снова повернулся к Ане с таким видом, будто ничего не произошло. — Да фотографы окружили, Ань. Ничего нового, ты же знаешь, — усмехнулся Максим, после чего взял со стола виноградину и, подняв её двумя пальцами с какой-то царственной небрежностью, откусил ягоду, а затем снова положил остаток на стол. Даже в этом жесте было что-то демонстративное, снисходительное как будто он давал понять: я здесь хозяин, я решаю, что и когда делать. Я отвернулась от Максима и посмотрела на Аню, которая резко дёрнулась от звонка телефона. — Я отойду, милые, вы тут без меня, хорошо? — сказала Аня, отходя в сторону и резко хватая телефон. В её глазах мелькнуло что-то похожее на панику кто бы ей ни звонил, это было важно.

Чёрт, только не это. Только не оставляй меня с ним наедине, Аня. Пожалуйста. Ты же видишь, что он со мной делает. Ты же чувствуешь это напряжение. Но Аня уже растворилась в толпе гостей, оставив нас вдвоём посреди этого шумного, блестящего, равнодушного карнавала.

Я повернулась к Максиму, а он, в свою очередь, повернулся ко мне медленно, как змея, которая поднимает голову перед броском. Я хотела уже что-то сморозить какую-нибудь дежурную колкость, или даже поздравить, просто чтобы сбежать, просто чтобы поставить галочку и уйти, но тут резкое, молниеносное движение, и Максим тянется к моим губам. Он сделал это так быстро, так хищно, так неожиданно, что я чуть не поддалась. Его лицо оказалось в сантиметре от моего я почувствовала жар его кожи, запах его одеколона, смешанный с вином и чем-то животным, первобытным. Увидела каждую ресницу, каждую микроскопическую морщинку в уголках глаз, каждую трещинку на его губах. Моё сердце пропустило удар, потом забилось с утроенной скоростью. Но не в этот раз, Макс. Не сегодня. Хватит.

Я резко попятилась назад, едва не споткнувшись о чей-то стул. Мои щёки загорели предательским, алым румянцем, который выдавал меня с головой. Я была на пределе возмущения, на грани того, чтобы залепить ему пощёчину прямо здесь, при всех этих людях, при фотографах, при папарацци. Но я сдержалась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Максим сделал расстроенное лицо и выдвинул нижнюю губу вперёд, как маленький обиженный ребёнок, у которого отобрали конфету. Это было настолько гротескно, настолько театрально, что на секунду я даже опешила. Он смотрел на мои губы так нагло, так откровенно, так по-хозяйски, что я была просто в шоке. Его взгляд буквально пожирал мой рот, и в этом было что-то неприличное, что-то, что должно происходить за закрытыми дверями спальни, а не в центре ресторана, полного гостей. — Макс, ты ахринел? — сказала я, пытаясь хоть как-то оторвать его взгляд от моих губ. Голос прозвучал хрипло, сдавленно, и я ненавидела себя за то, что он звучал скорее испуганно, чем гневно. Мне абсолютно не нравилось его поведение эта наглая, беспардонная, не знающая границ манера вести себя так, будто ему всё позволено. Я пыталась держать невозмутимое лицо маску железной леди, но мои напряжённые челюсти, желваки, которые ходили ходуном, и предательская дрожь в пальцах выдавали меня с потрохами. — Заметь, ты это говоришь мне уже второй день подряд! — наконец сказал Максим, оторвав свой стремительный, гипнотический взгляд от моих губ. Он посмотрел на моё лицо — внимательно, изучающе, как картограф, который наносит на карту новую местность. Его глаза бегали: то на губы, то на волосы, то на ключицы, то снова на глаза. Он сканировал меня, считывал, анализировал каждую микроэмоцию, каждое дрожание ресниц, каждое движение зрачков. Да что он творит, сука? Что он себе позволяет? — Ну, а ты ведь пришла всё-таки. А я думал, ты не придёшь... — Максим сделал паузу, растягивая слова, смакуя момент. Его глаза сузились, став похожими на щёлки хищника перед прыжком.— Где суженого-то потеряла своего? — он с ухмылкой парировал, глядя то на меня, то оглядываясь по сторонам, пытаясь найти в толпе моего «суженого». Его голос сочился сарказмом и чем-то ещё чем-то вроде ревности, замаскированной под насмешку.

Нахрена он его вообще пригласил? Этот вопрос пульсировал в моей голове с того самого момента, как я увидела Дениса. Почему я была не в курсе? А, ну да наверное, потому что он не знает, что мы не вместе. Максим живёт в той версии реальности, где мы с Денисом всё ещё пара — идеальная, красивая, публичная пара. Он не знает, что пять дней назад он бросил меня. И пусть остаётся в неведении. Меньше знает — крепче спит, чёрт побери.

— А ты думал, я не приду? — я вздёрнула подбородок, расправила плечи, принимая боевую стойку. — Мелко, Аверин. Мелко плаваешь, — сказала я в ответ, глядя на Максима, точнее, на его острый, как лезвие, профиль, который в этот момент был повёрнут ко мне. Линия его челюсти была напряжена, желваки ходили под кожей, как поршни. Я вновь проигнорировала его вопрос о Денисе — с мастерством, отточенным годами актёрской игры. Не твоё дело, Максим. Не сегодня.

Я не стала медлить — каждая секунда в его обществе была опасна, как прогулка по минному полю. Хотела побыстрее поздравить его и уйти куда-нибудь выпить. Или покурить. Или просто уйти из этого ресторана, из этого вечера, из этой жизни, где два мужчины разрывают меня на части. Мы могли бы ещё долго так стоять — в этом напряжённом, заряженном электричеством противостоянии, но позади Максима я заметила знакомый силуэт.

Денис снова вырос из ниоткуда как призрак, как напоминание о прошлом, от которого я так отчаянно бежала. Он стоял, прислонившись к колонне, с бокалом виски в руке, и смотрел на нас. Нет, не просто смотрел буравил взглядом. И судя по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бокал, он видел всё. Видел, как Максим держал меня за талию. Видел, как он тянулся к моим губам. Видел, как мои щёки горели. Да какого хрена? Почему сегодня все сговорились против меня? — С днём рождения, — сказала я, резко, почти грубо потянув коробку в его сторону и опустив взгляд на неё, лишь бы не встречаться глазами ни с Максимом, ни с Денисом. Мой голос прозвучал сухо, официально, как будто я поздравляю не человека, с которым меня связывает что-то тёмное , а коллегу по работе. Максим не сразу взял её из моих рук. Он медлил. Тянул время. Его взгляд оставался на моём лице он изучал меня с каким-то болезненным, голодным вниманием. Это длилось, казалось, целую вечность. Пять секунд. Десять. Двадцать. Я чувствовала, как горят мои щёки, как под его взглядом кожа начинает пылать. Сзади, где-то у колонны, стоял Денис и смотрел на эту сцену. Спереди — Максим, который не торопился принимать подарок, как будто хотел продлить этот момент, растянуть его до предела, насладиться моим замешательством. — Ух ты, а я думал, ты меня уже не поздравишь! Спасибо, Маш, — сказал он наконец, после чего взял коробку из моих рук и с улыбкой вновь уставился на меня. Его пальцы на секунду коснулись моих намеренно, я уверена, и от этого мимолётного прикосновения по моей руке пробежал электрический разряд. Да чёрт возьми, что ты смотришь? Что ты видишь там, в моём лице? Мою слабость? Моё замешательство? Моё предательское, идиотское желание, которое я так тщательно пытаюсь похоронить? Я подняла свой взгляд на Максима, и у нас образовался зрительный контакт — долгий, глубокий, как бездонный колодец. Я смотрела в его глаза и видела там всё. Я рассматривала каждую морщинку на его веках, и мне хотелось коснуться их пальцами — провести, разгладить, запомнить. Каждый крошечный шрам на его губах, и мне хотелось узнать историю каждого из них. Я чувствовала, что еду не в ту сторону. Опять. Снова. Как всегда с ним.

—Этот человек — моя погибель, моё проклятие, мой личный сорт героина, от которого невозможно отказаться.—

Я взяла себя в руки — с огромным, нечеловеческим усилием — и отвела взгляд первой. Это была маленькая победа. Крошечная. Микроскопическая. Но она отозвалась неприятным холодком в груди и ощущением, что я только что захлопнула дверь, которую, возможно, хотела бы оставить приоткрытой. Максим заметил это — он всегда всё замечает, ухмыльнулся краем рта и, наконец, перевёл внимание на подарок. — Calvin Klein? Маш, ты мне трусы подарила? — его голос прозвучал нарочито громко, с явным расчётом на публику. Достаточно, чтобы сидящие неподалёку гости какая-то парочка из массовки и пожилой режиссёр с вечно скучающим лицом — обернулись и заинтересованно уставились на нас. Я почувствовала, как к моим щекам снова приливает жар, но на этот раз — от чистейшей, концентрированной злости. Ну конечно, Аверин, выставь меня дурой перед всеми. Это же твой любимый вид спорта. — Свитшот, — процедила я сквозь зубы, чеканя каждое слово. — Хотя, знаешь, учитывая твоё поведение, идея с трусами не так уж плоха. Может, хоть это тебя приструнит, — я демонстративно скрестила руки на груди, выстраивая баррикаду, пытаясь восстановить личное пространство, которое он так нагло, так бесцеремонно нарушал всё это время. Он рассмеялся — открыто, запрокинув голову назад так, что обнажилось его горло. Этот смех был заразительным, чёрт бы его побрал. Настоящим. Не наигранным, как большинство его эмоций на публике, а искренним, идущим откуда-то из глубины. — А ты сегодня с язычком. Мне нравится. Злая Маша — это сексуально, — сказал Максим, рассматривая подаренную коробку и крутя её в руках с таким благоговением, будто держал не свитшот за сорок тысяч, а какой-то бесценный алмаз, добытый в копях царя Соломона. Его пальцы оглаживали картонные грани — медленно, почти чувственно. — Аверин, у тебя только одно на уме. Всегда было и всегда будет, — парировала я, заостряя свой взгляд на персоне, которая стояла позади Макса. Денис. Он больше не притворялся, что просто проходил мимо, — стоял в открытую и смотрел на нас. Его лицо ничего не выражало. — Конечно, если дело касается тебя, то... — начал было Максим, но наш диалог резко, как удар хлыста, прервала Катя. Она тоже здесь. Ну конечно! Как это Катя — самая главная «любовь всей его жизни», его вечная спутница, его актриса и протеже не будет на его дне рождения? Она возникла из ниоткуда, как чёрт из табакерки, — стройная, белокурая, с идеальной укладкой и улыбкой, которая никогда не достигала глаз. — Приветик, Маш! — улыбчиво произнесла та, кладя свою руку на плечо Максима и демонстративно, с каким-то особым смаком целуя его в щёку, оставляя на коже лёгкий след от помады. Сука. А что-то мне не помнится ..когда это мы с тобой перешли на «ты»? Вроде не так давно ты обращалась ко мне исключительно на «вы» и по имени-отчеству. — Приветствую, — сухо ответила я. Одно слово — как выстрел. Коротко, сдержанно, безэмоционально. Я взглянула на Максима, который наконец оторвал взгляд от коробки и уставился на меня. Он улыбался нагло, ехидно. В его глазах плясали чёртики, которые появлялись там, когда он что-то замышлял. Стоял как царь на троне, в окружении своей свиты. Как же он меня бесит. До скрежета зубов. До искр из глаз. До желания схватить со стола бокал и выплеснуть содержимое ему в лицо. — Зай, ты не занят? Там проблемка небольшая. Тебя попросили подойти, — вежливо, с тщательно отрепетированной нежностью в голосе сказала Катя, практически вися на Максиме и обвивая его руку, как плющ, который душит дерево. Она смотрела на меня — короткий, острый взгляд. — Мария Григорьевна, извините, вынужден оставить вас. Форс-мажор, не обессудьте, — Максим отвесил шутовской полупоклон, прижимая коробку с подарком к груди, как величайшую драгоценность, и в его голосе было столько сарказма, что им можно было отравиться.

Я выдохнула с облегчением — долгим, протяжным выдохом, который, казалось, копился в лёгких целую вечность, когда Максим, бросив на меня последний многозначительный, обжигающий, как клеймо, взгляд, развернулся и ушёл в сторону бара под руку с Катей. Его спина, его походка, его манера чуть наклонять голову вправо я знала всё это наизусть.

Я взяла со стола чей-то забытый бокал с шампанским золотистым, искрящимся в свете хрустальных люстр и залпом осушила его до дна, не чувствуя вкуса. Пузырьки ударили в нос, глаза защипало от подступивших слёз, но это помогло ненадолго, на пару секунд отвлечься от пульсирующей в висках злости. От злости на Максима. На Дениса. На Катю. На саму себя в первую, во вторую и в третью очередь.

— Маша, осторожнее, это «Дом Периньон», — раздался насмешливый, бархатный голос прямо над моим ухом. Я почувствовала тепло его дыхания на своей шее, и мурашки мгновенно побежали по всему телу — предательские, неуместные, совершенно не к месту. — Ты его как боржоми пьёшь. Я медленно повернула голову — так медленно, как будто преодолевала сопротивление толщи воды. Каждое движение давалось с трудом, потому что я уже знала, кого увижу. Знала этот голос. Знала эту интонацию. Знала эту манеру растягивать слова, будто у него в запасе вечность. Денис стоял в полуметре от меня, небрежно прислонившись плечом к мраморной колонне, увитой гирляндами из живых цветов. Он выглядел так же, как и всегда в последнее время, — безупречно, холодно и абсолютно чужой — вот слово, которое теперь определяло его целиком. Человек, с которым я провела два года жизни, с которым строила планы, с которым делила постель, завтраки и секреты, — теперь был просто чужим мужчиной в дорогом костюме, и от осознания этого у меня что-то внутри оборвалось и упало в пустоту. Чёрный костюм-тройка сидел на нём идеально — как всегда, как везде, как при любой погоде. Каждая стрелка на брюках была острой, как лезвие. Рубашка — ослепительно белая, без единой складки. Запонки — с гравировкой, которые я подарила ему на прошлое Рождество. В руке — недопитый бокал с виски, янтарная жидкость лениво колыхалась на дне, когда он чуть покачивал бокал в пальцах. На губах играла та самая улыбка — лёгкая, чуть асимметричная, с прищуром, из-за которой я когда-то потеряла голову. Я подошла к нему — сама не заметила, как ноги сделали эти несколько шагов. Может, это была инерция. Может — глупая, иррациональная привычка тянуться к нему, которая ещё не отмерла за эти жалкие пять или шесть дней. А может, мне просто надоело бегать. Надоело прятаться. Надоело делать вид, что его не существует. От него пахло теми самыми духами — Tom Ford, табачная ваниль и что-то древесное, глубокое, обволакивающее, которые мы вместе покупали прошлым летом в Соединённых Штатах. — А ты, вроде бы, в Питере должен быть. Ты чего здесь? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, спокойно, почти безэмоционально. Почти. Внутри меня в этот момент бушевал ураган. Этот вопрос мучил меня уже на протяжении всего вечера — с той самой секунды, как я увидела его силуэт в дверях ресторана. Какого чёрта он здесь делает? Ведь он должен был быть в Санкт-Петербурге — у него там мощный проект, и сотня других дел, которые не предполагают его присутствия в Москве на дне рождения человека, которого он, по идее, едва знает. Неужели они с Максимом сговорились? Неужели это какая-то изощрённая ловушка, в которую меня заманили, как наивную мышь в мышеловку? — Максим пригласил, — пожал плечами Денис, и в этом жесте было столько наигранной небрежности, что мне захотелось ему врезать. — Он думает, что мы вместе, поэтому отдельно разослал приглашение — мне и тебе. Мило с его стороны, правда? Заботливый какой. А кто я такой, чтобы не прийти и не увидеться с тобой? — он сделал крошечную паузу, во время которой его глаза прошлись по моему лицу по скулам, по губам, по глазам, — считывая, анализируя, запоминая. — Как ты? Максим, чёрт бы тебя побрал. Господи. Ну кто его за язык-то тянул? Зачем он вообще полез в наши отношения? Хотя о чём это я — Аверин всегда лезет туда, куда его не просят. Это его суперспособность. Его хобби. Его грёбаное жизненное кредо. Я удивилась — нет, не тому, что Максим что-то выкинул (от него я ожидала чего угодно), а тому, с какой лёгкостью Денис принял это приглашение. Приехал из Питера. Ради меня? Или ради чего-то ещё? Я стояла, не отводя взгляда от Дениса, который не двигался и продолжал стоять, облокотившись на колонну с тем самым видом человека, который полностью контролирует ситуацию. Хотя какая тут, к чёрту, ситуация? Ситуация была абсолютно неконтролируемой. — Мгм. Я нормально, Денис, — наконец произнесла я, и каждое слово падало, как гильза от патрона на бетонный пол — звонко, тяжело, окончательно. — Работа, съёмки — всё по кругу. И знаешь, мне это предоставляет огромный кайф, знаешь ли. Огромный. — я повторила это намеренно, чтобы он точно услышал, чтобы не осталось сомнений: мне хорошо без тебя. Мне прекрасно. Моя жизнь не рухнула после твоего ухода. Я сказала это без капельки замешательства. Мой голос ни разу не дрогнул — ни на одном слоге, ни на одном звуке. Я говорила это так, будто учила текст всю ночь перед зеркалом, репетируя каждую интонацию, каждый изгиб брови, каждую микропаузу между словами. Но это было не так. Я не репетировала. Я просто включила режим «железная леди» ,который спасал меня на самых сложных кастингах и самых провокационных интервью. Я хотела показаться той, кто горда и неприступна. Той, на ком уход Дениса из моей жизни никак не отразился. Той, кто перелистнула страницу, закрыла книгу и поставила её обратно на полку. И, чёрт возьми, у меня получилось. По крайней мере, внешне. По крайней мере, на эти несколько секунд. — Прекрасно выглядишь, — сказал Денис, и это прозвучало так, будто он вообще не слышал ни слова из того, что я только что произнесла. Будто моя речь была для него белым шумом, а он просто ждал, когда я закончу, чтобы вставить свою реплику. — Спасибо, — сухо ответила я. Одно слово — как удар хлыста. Коротко. Сдержанно. Без продолжения. После чего я слегка натянула на лицо дежурную светскую улыбку,которую использовала для назойливых журналистов и неприятных коллег, — и отвернулась. — Ладно, я пойду. Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Хотя, если честно, останавливать и не хотелось. Мне не хотелось уходить от него — вот в чём была жестокая ирония. Всё моё существо кричало об обратном. Хотелось остаться. Хотелось поговорить по-настоящему, без этих дурацких игр в «у меня всё отлично». Хотелось спросить, как обстоят дела в Питере, как продвигается его проект, как он спит по ночам и думает ли обо мне хотя бы иногда. Хотелось дотронуться до его руки — просто кончиками пальцев, просто на секунду, — чтобы вспомнить, каково это. Но цели на этот вечер были абсолютно другими. Я пришла сюда не для того, чтобы воскрешать мёртвое. Я пришла, чтобы выжить — и желательно сохранить остатки достоинства. Я заметила периферийным зрением, как Денис коротко кивнул — одно резкое, почти незаметное движение подбородком, — после чего давая мне понять, что я могу идти. Что он меня не держит. Я отошла от него — спина прямая, плечи расправлены, шаг уверенный, и сразу направилась к бару. Каждый шаг давался с трудом, потому что я спиной чувствовала его взгляд. Он смотрел мне вслед — я знала это, я кожей ощущала это, и от осознания того, что он смотрит, хотелось то ли обернуться, то ли провалиться сквозь землю. Маша, только не надо напиваться. Пожалуйста. Умоляю тебя. Ты же знаешь, чем это заканчивается. Прошлый раз ты напилась на премьере — и страдала от Максима. А я и не планировала, знаете ли. Я вообще сегодня образец благоразумия. Святая. Мученица. Трезвенница. — Можно, пожалуйста, водички холодной с лимоном? — обратилась я к бармену молодому парню с модной бородой и в идеально отглаженном фартуке. Мой голос прозвучал почти жалобно. Это, наверное, единственное, что меня сейчас сможет спасти. Вода. Обычная. Прозрачная. Без градуса. Без последствий. Без утренних сожалений и провалов в памяти. Алкоголь — в сторону. Все мы прекрасно знаем, чем это кончается. Бармен быстро исполнил заказ — профессионально, без лишних вопросов — и поставил передо мной высокий стакан с ледяной водой, с долькой лимона, плавающей среди кубиков льда. Стекло запотело мгновенно, покрывшись капельками конденсата. Я пригубила — холодная жидкость обожгла горло, отрезвила, привела в чувство, — и отошла в сторону, в относительно тихий угол между барной стойкой и огромной композицией из белых роз. В ресторане стояла громкая музыка — что-то джазовое, с надрывным саксофоном, смешиваясь с ором захмелевших гостей, звоном бокалов, взрывами смеха и обрывками светских бесед. Где-то слева компания молодых актёров бурно обсуждала последнюю премьеру. Справа пожилой режиссёр что-то втолковывал молоденькой ассистентке, энергично жестикулируя. В центре зала кто-то уже танцевал — кажется, совершенно невпопад. Всё как обычно, по-аверински — шумно, пафосно, с лёгким налётом театрального безумия, которое всегда сопровождало его мероприятия. Я не сильно была без ума от таких вечеринок — эти бесконечные светские разговоры ни о чём, эти оценивающие взгляды, эта постоянная необходимость держать лицо и изображать веселье, — но куда деваться? Приглашение получено, подарок куплен, роль выбрана. Осталось только доиграть этот спектакль до конца. Не упасть лицом в грязь. Не сорваться. Не натворить глупостей. Я сделала ещё один глоток ледяной воды, чувствуя, как холод распространяется по телу — от горла к груди, от груди к животу, и обвела взглядом зал, пытаясь понять, куда подевался Максим и как долго мне ещё придётся здесь находиться, чтобы мой уход не выглядел как позорное бегство. Где-то в другом конце зала мелькнул его силуэт — он всё ещё был с Катей, решал какую-то «проблемку ». Этот вечер только начинался, а я уже была вымотана до предела. И где-то глубоко внутри тихий, предательский голос шептал: «Может, ну его всё? Может, просто вызвать такси и уехать домой? К чёрту Максима. К чёрту Дениса. К чёрту этот ресторан и всех, кто в нём находится». Но я знала, что не уеду.

***

POV:Максим Аверин

Вечер катился по накатанной колее — именно так, как я люблю и как задумывал. В прекрасном, пусть и слегка хаотичном окружении моих близких людей, проверенных годами друзей, с которыми мы прошли огонь, воду и театральные подмостки, и просто крутых, интересных знакомых, каждый из которых привносил в этот зал что-то своё — энергию, талант, амбиции, красоту. Зал гудел, как улей, — живой, дышащий, пульсирующий. Многие пили, не чинясь и не считая бокалов, — вино лилось рекой, шампанское открывали пробка за пробкой, кто-то уже перешёл на виски, а кто-то, кажется, на всё сразу. Многие просто отдыхали, сбрасывая с плеч груз московских будней — этих бесконечных съёмок, репетиций, интервью, совещаний, которые высасывают душу досуха. Кто-то, уже изрядно захмелев и потеряв остатки стеснения, оккупировал караоке и с упоением, граничащим с безумием, выводил старые хиты начала нулевых — фальшивя, перевирая слова, но с такой самоотдачей, что это даже вызывало уважение. Маша пришла. Не струсила. Не нашла отговорку, не сказалась больной, не сослалась на срочные съёмки или дикие пробки, или внезапно испортившееся самочувствие. Пришла — собранная, красивая до рези в глазах, гордая, как всегда. Одна. Её парень (или кто он там ей — муж, любовник, жених?) Денис тоже здесь, я его видел, он маячил где-то сбоку весь вечер, но почему-то они ходят отдельно. Не под руку. Не вместе. Даже не разговаривали, кажется, каждый сам по себе, как два корабля, которые оказались в одной гавани случайно. Странно. Очень, очень странно. О чём это говорит? О ссоре? О разладе? Или о том, что всё не так гладко в их идеальном королевстве? Впрочем, ладно — не моё дело. Это не моё дело, Аверин, прекрати даже думать об этом. А я-то, честно говоря, думал, что она вообще не придёт. Думал, что после всего случившегося вчера — после нашего разговора на повышенных тонах, после её побега, после моего дурацкого шантажа с этим грёбаным телефоном, который я использовал как рычаг давления, — она просто забьётся в свою квартиру, закроется на все замки и проигнорирует и меня, и мой праздник, и всё на свете. Но нет. Пришла. И вчерашний шантаж с телефоном явно пошёл ей на пользу. Заставил собраться, заставил надеть это чёртово платье, которое сидит на ней как вторая кожа, заставил посмотреть мне в глаза. Подумал я, и губы сами собой растянулись в медленной, довольной, немного циничной улыбке — как у шахматиста, который только что понял, что его гамбит сработал. — Мась, ты чего лыбишься? — спросила Катя, возникая рядом, как она всегда возникала — бесшумно, мягко, по-кошачьи. Она прижалась ко мне всем телом, её губы коснулись уголка моего рта — лёгкий, невесомый, почти неощутимый поцелуй, похожий скорее на жест собственницы, чем на проявление нежности. Мы к тому моменту уже отошли в какое-то укромное место, подальше от глаз и ушей гостей, в небольшую хозяйственную кладовку рядом с кухней, куда официанты сновали туда-сюда с грязной посудой и новыми бутылками. Здесь пахло моющими средствами, цитрусами и чем-то химическим. Кате, кажется, не нравилась моя компания — этот шумный, разношёрстный, неконтролируемый поток людей, в котором я чувствовал себя как рыба в воде, а она терялась. Или, может быть, она ревновала? Ревновала меня к залу, к гостям, к тому вниманию, которое я им уделял? Или — что было бы совсем абсурдно и неожиданно — ревновала к Маше? Да нет, бред. Полный бред. Мы с Катей даже не в отношениях. Мы просто... привыкли друг к другу. Просто удобны. Просто вместе — без обязательств, без статусов, без заморочек. Иногда это «просто» длится уже два года, но сути не меняет. Впрочем, последнее время я всё чаще думал: не пора ли это «просто» заканчивать? Не слишком ли мы заигрались? — О тебе думаю, — солгал я, даже не моргнув и не отводя взгляда, и провёл широкой ладонью по её спине — медленно, чувствуя под пальцами тепло её кожи, изгиб позвоночника, тонкую ткань платья. Она выгнулась в ответ, как довольная кошка. А я в этот момент думал совсем не о ней. Врать я научился виртуозно — профессия обязывает, сцена требует, жизнь приучила. Мне казалось, что наши посиделки, наши встречи, наши ночи, наше «удобство» зашли слишком далеко и давно пора с этим заканчивать. Серьёзно, Аверин, сколько можно? Пошёл тридцать пятый год моей жизни — серьёзная цифра, возраст зрелого мужчины, возраст, когда пора бы уже определиться. А я всё так и скитаюсь по девушкам, как мальчишка, как студент первого курса театрального, которому внезапно снесло крышу от женского внимания. Меняю одну на другую, не задерживаясь подолгу, не давая обещаний, не строя планов дальше следующего уикенда. Как-то это не по-мужски. Не по-взрослому. Неправильно. Не так я себе представлял свою жизнь в тридцать пять. Маша подарила мне свитшот. Calvin Klein. Она угадала. Хотя что значит «угадала»? Она знала. Знала заранее, что именно мне понравится, потому что она, Маша — всегда каким-то чёртовым, непостижимым образом знает, что мне нужно. Даже когда я сам этого не знаю. Я до сих пор его не открыл — коробка лежит по правую руку от меня, прямо здесь, в кладовке, на какой-то пластиковой коробке с напитками, примостившись между бутылками шотландского виски и коробкой лимонов. Я не могу заставить себя открыть. — Кать, пошли в зал, что мы тут, как подростки, в кладовке прячемся? — спросил я резче, чем хотел. Резче, чем она заслуживала. Встал с ящика, на котором сидел всё это время, и притянул руку Кате, помогая ей подняться — она покачнулась на своих шпильках, но удержала равновесие. Она в свою очередь поправила мой воротник — привычный, отработанный до автоматизма жест, почти ежевечерний ритуал, дёрнула лацканы пиджака, стряхнула невидимую пылинку с плеча и, взяв меня за руку своей прохладной ладонью, вывела из кладовки обратно в шумный, сверкающий, живой зал. — Я пойду к гостям, хорошо? — бросил я Кате скорее для проформы, чем для того, чтобы получить разрешение, и, не дожидаясь ответа, не оборачиваясь, направился в центр зала. Ноги несли меня сами — сквозь толпу приглашённых, сквозь поздравления и похлопывания по плечу, сквозь поднятые в тосте бокалы, — а глаза уже искали. Высматривали. Сканировали пространство в лихорадочном, почти маниакальном поиске одного-единственного человека. Маша. Сбоку, почти у самой стены, возле колонны с цветочной композицией. Сидит — и пьёт воду? Обычную прозрачную воду с лимоном в высоком запотевшем стакане, которую ей только что подал бармен. Я прищурился, не веря своим глазам. Странно. Очень странно и подозрительно. Обычно Маша не против хорошо выпить — я знаю это. А тут — вода. Ледяная вода с лимоном. Как будто она специально держит себя в узде, контролирует каждый глоток, каждое движение. Как будто боится потерять контроль. Как будто опасается, что если выпьет хоть каплю, случится что-то необратимое. Что-то такое, что уже случилось пять дней назад на моём спектакле. А я, кстати, сегодня не планировал напиваться. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, в этой части вечера, который был рассчитан на несколько актов. Потому что продолжение праздника планировалось — и какое продолжение! — оно должно было перенестись в загородный дом, роскошную современную усадьбу, расположенную в сорока минутах езды от Москвы по Новорижскому шоссе. Огромный дом, который я арендовал специально для этого случая, — настоящий дворец отдыха и разврата. С бассейном под открытым небом — подогреваемым, с фантастической голубой подсветкой, с шезлонгами и пледы на случай, если кому-то станет холодно. С финской сауной и турецким хамамом, где можно было париться до самого утра, смывая с себя алкоголь и усталость. С кальянной комнатой, обставленной низкими восточными диванами, застеленной персидскими коврами и устланной подушками. С барной стойкой, укомплектованной самой лучшей выпивкой, которую только можно было достать в Москве за деньги и связи. С красивым зимним садом, в котором даже в промозглом ноябре что-то цвело и пахло. И ещё много, много чего — такого, о чём я сам пока не знал, потому что организаторы готовили несколько сюрпризов. Вот там можно будет расслабиться по-настоящему. Там можно будет выпить. Там можно будет... всё что угодно.

А пока — держим лицо, Аверин. Держим маску.

Я стал общаться со своим давним другом Лёхой — мы знакомы с младших классов школы, он один из немногих людей на этой планете, кто знает меня настоящего, не медийного, не театрального, не того Максима Аверина, которого видят зрители на экране. Он свидетель моих лучших и худших моментов, моих побед и моих провалов. Мы говорили о чём-то — наверное, о футболе, о последнем матче, о трансферах, о какой-то ерунде, — но я делал это механически, на автопилоте. Кивал, когда нужно было кивать. Улыбался, когда нужно было улыбаться. Вставлял короткие «да», «конечно», «ты сто процентов прав», даже не вникая в суть разговора, даже не дослушивая окончания фраз. Потому что всё моё внимание, всё моё сознание, весь мой чёртов фокус был направлен на то, что происходило у стены. Периферийным зрением я наблюдал за Машей — жадно, пристально, не в силах оторваться. Как она небрежно поправляет свои непослушные волнистые волосы, которые, кажется, живут своей собственной жизнью и не желают ровно лежать на плечах. Как она сидит, гордо расправив плечи, — осанка балерины, осанка королевы, осанка женщины, которая знает себе цену и не позволит никому об этом забыть. Как поправила тонкую бретельку на своём красивом чёрном платье — одно резкое, почти нервное движение изящными пальцами с аккуратным маникюром, — и моё сердце почему-то пропустило один удар, а потом забилось быстрее. Как закинула ногу на ногу — медленно, плавно, с какой-то ленивой грацией, — обнажая щиколотку, и я заметил тонкую золотую цепочку браслета, картье, поблёскивающую в мягком свете хрустальных люстр. — Макс, ты меня вообще слышишь? — спросил Лёха, и я вздрогнул всем телом, как школьник, которого застукали за подглядыванием в женскую раздевалку. Он крутил бокал в руке так небрежно, так рискованно, что тёмная жидкость — виски с колой цвета крепкого чая — чуть не выплеснулась за бортик на его дорогие, сшитые на заказ брюки. — Слышу, я задумался просто, — сказал я, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид и делая глоток из своего бокала, чтобы скрыть замешательство. Лёха не поверил ни на грамм — я видел по его глазам, по тому, как он хмыкнул, покачал головой и пробормотал что-то вроде «ну-ну», — но лезть с расспросами не стал, за что ему отдельное, огромное спасибо.

Я вновь взглянул на Машу — просто чтобы проверить, на месте ли она, просто чтобы убедиться, что не ушла, не выскользнула из зала незаметно, — и увидел, как к ней кто-то подошёл. Кто-то довольно большой, широкоплечий, в безупречном чёрном костюме, который спиной полностью закрыл мне весь обзор. Я напрягся, как пёс, почуявший чужака на своей территории. Пальцы левой руки сами собой сжались в кулак — до побелевших костяшек, до впившихся в ладонь ногтей, — который я тут же усилием воли расслабил. Не хватало ещё сцен ревности устраивать на собственном дне рождения. Присмотрелся. А. Денис. Ну конечно, чёрт возьми. Денис, мать его, идеальный, безупречный, холёный, успешный Денис, которого я сам, собственными руками, зачем-то пригласил на этот праздник.

Я позвал его — точнее, позвал их обоих, его и Машу — исключительно ради приличия. Потому что знал: они вроде как пара. Может, даже не просто пара, а что-то более серьёзное — вроде как ходили слухи о помолвке, о подготовке к свадьбе. Хотя Маша не носит кольца на безымянном пальце — я проверял, я присматривался внимательно, я не мог не заметить. Значит, всё-таки просто пара. Не женаты. От этой мысли мне почему-то стало чуть легче — но лишь на долю секунды, на один короткий, как вспышка, миг. Денис подошёл к ней, сел рядом на свободный стул — слишком близко, слишком интимно, слишком по-хозяйски, вторгаясь в её личное пространство, — и стал что-то говорить, наклонившись к самому её уху. Маша слушала его — и улыбалась! Улыбалась искренне, открыто, той самой улыбкой, которой она когда-то улыбалась мне. От этого зрелища у меня внутри что-то закипело — тёмное, горячее, ревнивое, — поднимаясь от живота к горлу, к самым глазам, как раскалённая лава. Лёха продолжал что-то бубнить мне на ухо — про дела, про контракты, про какой-то новый проект, — но я не слышал ни единого слова. Весь мир, вся вселенная, вся реальность сузились до этих двоих, сидящих у стены, как заговорщики.

И зачем я его позвал? Чтобы сейчас стоять здесь и злиться, как мальчишка? Чтобы собственными руками испортить себе праздник? Чтобы наблюдать, как моя... как Маша (она не твоя, Аверин, она никогда не была твоей, прекрати даже думать об этом в таком ключе) улыбается другому мужчине и принимает его ухаживания? Не таким я представлял свой день рождения. Совсем, чёрт возьми, не таким.

Время близилось к десяти вечера. Часы на стене — старинные, в позолоченной раме, часть интерьера ресторана «Пушкин» — показывали без пятнадцати десять. Гости потихоньку стали расходиться — точнее, ушли самые пожилые, самые почтенные, самые солидные представители моего праздника. Несколько заслуженных режиссёров — мэтров отечественного театра, которые помнили меня ещё зелёным студентом и до сих пор называли «Максимка». Пара знакомых моего отца — его старых армейских друзей, пришедших скорее из уважения к семье и памяти, чем из желания веселиться до утра в компании молодёжи. Они вежливо попрощались — каждый подошёл лично, сказал тёплые слова, пожал руку, — пожелали мне долгих лет жизни, неиссякаемого творческого вдохновения и новых громких ролей, после чего чинно, неторопливо поехали по домам — туда, где тепло, уютно, тихо и не нужно пить наравне с молодыми. Многие из оставшихся были уже слишком пьяны. Откровенно, безнадёжно, в хлам. Я, к своему стыду и некоторому удивлению, не был исключением. Хотя пытался себя отговорить — давал себе слово держаться в рамках, давал себе обещания ограничиться парой бокалов, — но всё тщетно. Виски лилось рекой, шампанское подливали каждые пять минут, а уклоняться от тостов было невозможно — обижать людей, пришедших меня поздравить, не хотелось. Да и, если честно, не очень-то и хотелось оставаться трезвым. Трезвость означала необходимость думать. А думать о том, что происходило в этом зале, было больно. Маша давно пропала из моего поля зрения. Или, может быть, я просто сам старался её не замечать. Сознательно отводил взгляд, когда он норовил соскользнуть в её сторону. Намеренно блокировал периферийное зрение. Чтобы не делать себе больно — вот главная причина. Потому что видеть её рядом с Денисом было выше моих сил. Видеть, как он касается её руки. Видеть, как она смеётся его словам. Видеть то, что когда-то пусть и недолго принадлежало мне. Я подошёл к караоке — решительным, чуть более твёрдым, чем следовало бы, шагом человека, который выпил лишнего, но всё ещё контролирует ситуацию, — взял оттуда микрофон, проверил, включён ли он, и несколько раз постучал по сетке указательным пальцем, дабы сделать объявление для тех, кто ещё оставался в зале. Звук — глухой, усиленный динамиками — разнёсся по всему помещению, заставляя гостей обернуться. — Дорогие друзья! — начал я и замолчал на несколько секунд, дабы собрать внимание людей, заострить его на себе, заставить зал замереть в ожидании. Я обвёл зал взглядом — медленно, по дуге, от левого края к правому. — Я бесконечно благодарен каждому, кто сегодня пришёл на мой... скажем так, корпоратив. Спасибо за ваши тёплые слова — они грели душу, честно. Спасибо за подарки — каждый из них нашёл отклик в моём сердце. Спасибо за ваши искренние улыбки — они сделали этот вечер по-настоящему особенным. Я сделал небольшую, но эффектную паузу, обводя зал взглядом ещё раз — теперь медленнее, пристальнее. В этот момент Маша стояла у задней стены, рядом с фуршетным столом, практически сливаясь с тёмными драпировками штор, словно пыталась стать невидимой, и наверняка надеялась, что я её не замечу в этой толпе. Надежда была глупой. Наивной. Детской. Я заметил её мгновенно — я всегда, всегда, в любом зале, в любой толпе найду её глазами. Я скользнул взглядом по её лицу — бледному, слегка напряжённому, с этими огромными глазами, которые смотрели на меня с каким-то странным выражением, — задержался на долю секунды дольше, чем на других гостях, словно поставил на ней невидимую, но несмываемую метку. Пометил. Выделил из всех. — Но, как вы понимаете, наш вечер только начинается! — продолжил я, и мои губы растянулись в предвкушающей, почти мальчишеской улыбке. Зал одобрительно загудел. — Для тех, у кого завтра выходной, у кого не запланировано съёмок в восемь утра и кто не боится настоящего, искреннего, безбашенного веселья, — приглашаю на продолжение банкета. Загородный дом — сорок минут езды от Москвы, свежий воздух, тишина, звёзды над головой. Там нас ждут: огромный бассейн с подогревом, финская сауна и турецкий хамам, кальянная с лучшими сортами табака, бар с самой качественной выпивкой и, — я сделал крошечную паузу и подмигнул Кате, которая стояла в первых рядах, буквально светясь от внимания, — потрясающий вид на утренний рассвет над сосновым лесом. Кто со мной — прошу к выходу, автобус уже ждёт, не замёрзнет. Тёплый, комфортабельный, с кондиционером и мини-баром. Остальным — огромное спасибо за этот прекрасный вечер, я бесконечно ценю ваше присутствие. Зал загудел — как улей, в который бросили камень. Кто-то зааплодировал радостно и с энтузиазмом, предвкушая продолжение. Кто-то выдохнул с облегчением — те, кто устал и хотел домой, в постель. Кто-то — самые пьяные и отчаянные — издал боевой клич, полный пьяной решимости и готовности продолжать веселье до самого рассвета. Я ещё раз обвёл зал взглядом, выискивая Машу в толпе. Она всё ещё стояла у стены, не двигаясь, замерев, как статуя. Её лицо было непроницаемым, но я видел, как она сжала стакан с водой чуть крепче, чем следовало. Я улыбнулся ей персонально, адресно, в упор, улыбкой, которая говорила: «Ну что, рискнёшь? Или сбежишь?» И почему-то я был почти уверен, что она поедет. Просто потому, что не захочет показаться слабой. Просто потому, что между нами всегда было это — бесконечное, изматывающее, электрическое противостояние, в котором никто не хотел уступать. Игра продолжалась. И, кажется, второй акт обещал быть ещё интереснее первого.

***

POV:Мария Куликова

Ветер обдувал мои непослушные волосы, которые мешали мне на протяжении всего этого бесконечно долгого, нелепого вечера. Холодные пряди то и дело лезли в лицо, прилипали к губам, на которых еще остался привкус дешевого Чапмана с ментолом, и я раздраженно заправляла их за уши, прекрасно понимая, что через секунду они снова вырвутся на свободу. Ветер был прохладным, скорее даже холодным — по-настоящему ноябрьским, пронизывающим до самых костей, — и он безжалостно сдувал всё на своем пути: последние листья с газонов, обрывки чьих-то разговоров, остатки моего терпения. На улице давно стемнело, и фонари горели в этой мгле как-то размыто, будто через марлю, а у самой земли стелился лёгкий белый туман — или это помутнение в моем сознании, вызванное усталостью и абсурдом происходящего? Я стояла на пороге ресторана «Пушкин», одной рукой придерживая воротник куртки, а второй сжимая в кармане пустую пачку сигарет, и смотрела, как остальные — вся эта пьяная, галдящая толпа, ещё недавно чинно сидевшая за длинным столом, — грузятся в заказной автобус. Их смех разрезал тишину Тверского бульвара, и я думала. Думала мучительно, тяжело, как будто от этого решения зависело что-то гораздо большее, чем просто продолжение вечера. А надо ли мне всё это? Стоит ли садиться в этот проклятый автобус, пропитанный запахом перегара и чужих духов, чтобы лицезреть пьяного и бескорыстного Максима — ох, какой же он бескорыстный, этот хищник, который всегда берет то, что хочет, ничего не отдавая взамен, — или же смотреть на своего суженого петербуржца, который так яро пялился на меня весь вечер, прожигая взглядом насквозь, а сейчас и вовсе пропал с радаров? Испарился. Растворился в ночи, как и не было. И вы все — марионетки, ей-богу. Дергаетесь за невидимые ниточки, которые вам ловко подсовывает алкоголь. Ваша сила, ваша единственная храбрость. Кто вы такие без него? Без этого градуса, плещущегося в бокалах? Жалкие, непристойные, порою озабоченные хищники, сбрасывающие маски приличия ровно после третьей рюмки. Вот одно ваше призвание — притворяться людьми, пока трезвы, и превращаться в зверей, как только градус ударит в голову. Я и не заметила, как машинально, на полном автопилоте, достала из пачки последнюю сигарету, как чиркнула колесиком зажигалки, как поднесла дрожащий огонек к кончику этой моей «любимой» — с ментолом, приторно-сладкой, от которой во рту остается холодок и химическое послевкусие, — и стала докуривать уже почти истлевший окурок, даже не чувствуя дыма. Вкуса не было. Было только тепло, крошечное, обманчивое тепло в пальцах. Окружающим было уже глубоко всё равно, чем я занимаюсь — они гоготали, рассаживаясь по местам, передавали друг другу бутылки, которые каким-то чудом пронесли из ресторана, в то время как человеку, который снова подкрался с зади так же, как и подкрался когда-то в мою жизнь, было далеко не плевать. Я чувствовала его взгляд затылком. Чувствовала, даже не оборачиваясь. — Не втягивайся, это вызывает привыкание... — раздалось над ухом, и я вздрогнула — не столько от неожиданности, сколько от того, как именно это было сказано. Он подошел неслышно — как всегда, как хищник, умеющий передвигаться абсолютно бесшумно в своих дорогих ботинках, — и, не спрашивая разрешения, выдернул почти докуренный бычок из моих окоченевших пальцев. Я на секунду замерла, не успев ни возмутиться, ни отдернуть руку, а он уже поднес его к своим губам и жадно затянулся, втянул в себя остатки дыма, смотря прямо на меня. Глубоко и точно. Словно я увидела что-то запрещенное, что-то, за что в детстве получила бы выволочку от родителей — как тогда, когда мне было шесть и я случайно застала отца за просмотром взрослого фильма. Он курит МОИ сигареты. С МОИХ рук. Его губы касаются того же фильтра, которого секунду назад касались мои. Мило. Так еще и говорит МОИМИ же фразами — теми самыми, которые я бросила ему вчера во время нашего словесного поединка, короткого и яростного, как удар рапиры. Мило х2. Да вы романтик, Аверин. Прям мужик на расхват — хоть сейчас на обложку глянца, в раздел «Как красиво украсть чужой подкат». Максим загородил своим телом свет фонаря, и мир вокруг нас странно перекроился: теперь его силуэт буквально освящался этим холодным электрическим светом, очерчивался золотистой каймой по плечам и волосам, а я оставалась в тени от него — в прямом и переносном смысле. В его тени. Он прищурил глаза, наклонил голову чуть набок — этот жест я ненавидела и обожала одновременно, — и стал вкуривать дым, медленно, тягуче, полностью обволакивая фильтр сигареты губами, и этот процесс вдруг показался мне почти неприличным. Почти интимным. Он смотрел на меня так, что у меня пошли мурашки — сначала по рукам, потом волна побежала по спине, и я почувствовала, как волоски на затылке встают дыбом. Я смотрела на него — на этого высокого, слегка пьяного, невозможного мужчину, который стоял в облаке пара от своего дыхания и курил мою сигарету с таким видом, будто имел на это полное, абсолютное, никем не оспариваемое право, — и внутри меня боролись два противоположных желания. Первое: влепить ему пощечину — звонкую, хлесткую, чтобы стереть с его лица эту невыносимую, самодовольную усмешку. Второе: рассмеяться в голос от абсурдности всей этой ситуации, потому что цирк, честное слово, цирк с конями и клоунами. А третий вариант, самый опасный, я даже не рассматривала — просто подавить его, запереть где-то глубоко в грудной клетке. А почему, собственно, он сейчас здесь, со мной, а не со своей любимой Катей? Она же наверняка ждет его в этом чертовом автобусе, наверняка уже выбрала место у окна и поправляет макияж, чтобы оставить сладкий, как патока, поцелуй на его небритой щеке, когда он соблаговолит зайти. Или она уже приникла к стеклу и сейчас сверлит мою спину взглядом? Мои руки стали леденеть — ноябрь давал о себе знать, — и я всунула их глубоко в карманы куртки, сжимая кулаки в тщетной попытке согреться, но не отрывая взгляда от пьяного Максима. Я боковым зрением заметила, как к тротуару мягко, почти бесшумно подъехал его черный «Мерседес». Фары блеснули, разрезая туман, клаксон коротко пикнул — деликатно, но настойчиво, — показывая Обладателю, что он здесь, полностью в его распоряжении. Интересно. Очень интересно. Пьяный Максим поедет сам? Это же бред чистой воды. Это же статья. Это же...

Ладно, пора продолжать этот диалог, а то молчу, будто язык проглотила.

Счет 0:1, и явно не в мою пользу.

Но мне не дали.

— Максим Викторович, вот машина, не задерживайтесь, холодно, — раздался голос из «Мерседеса», и водитель — вышколенный, в идеально отглаженной рубашке, вышел и почтительно протянул ключи. Максим выхватил их смело, не глядя, даже не повернув головы в сторону своего человека, потому что его взгляд был прикован ко мне. Пригвожден ко мне. Он выпустил дым — густую, белую, почти осязаемую струю, которая смешалась с ноябрьским туманом, образовав вокруг нас какое-то призрачное, эфемерное облако, отделившее нас от остального мира, от автобуса, от Кати, от всех, — и улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, хотя я ни за что на свете не призналась бы в этом вслух, даже под дулом пистолета. Ямочки на его щеках прорезались глубже, стали заметнее, в глазах заплясали опасные, золотистые, как чертово шампанское, огоньки. — Ты долго будешь молчать или просто поедешь? — сказал он тихо, почти интимно, и сделал крошечный, едва заметный шаг вперед, сокращая расстояние между нами до какого-то неприличного минимума. До расстояния поцелуя. Его голос звучал низко, бархатисто, с легкой хрипотцой — то ли от холода, то ли от выпитого, то ли от чего-то еще, — и от этого у меня по позвоночнику пробежали мурашки, медленно, тягуче, от самого копчика до шеи, до основания черепа. — А может, я решила не ехать? Такой исход событий тебя устраивает? — произнесла я, скрещивая руки на груди и чуть склоняя голову набок. Это был защитный жест. Парировала я — и сама себе мысленно поставила галочку. Голос толпы сзади утихал и повышался — они уже все расселись, и шум стал приглушенным, доносился не с улицы, а из недр автобуса, как звук из другого мира. Он снова затянулся — жадно, глубоко, не отрывая от меня взгляда, — и я вдруг поймала себя на мысли, что не могу отвести глаз от его губ, обхватывающих фильтр. От движения его кадыка, когда он сглатывал дым. От того, как его пальцы — длинные, с выступающими костяшками, с рельефными венами на тыльной стороне ладони, держали сигарету. И от осознания, что эта сигарета секунду назад была в моем рту, меня бросило в жар — резко, неожиданно, так что кровь прилила к щекам, несмотря на ноябрьский холод. Он усмехнулся, отрывая сигарету от губ, заметив мое секундное смятение — он всегда всё замечал, проклятый. Докурил, бросил окурок на брусчатку — небрежно, по-хозяйски, и затушил его носком ботинка. Медленно, с нажимом, вкручивая в землю, словно ставил точку. Или, наоборот, многоточие. Будто психанул, и его взбесила моя фраза.

1:1. В мою пользу, Аверин.

— Не ехать? — переспросил он, и в его голосе появилась сталь, появился холод, которого не было секунду назад. Он сделал еще один шаг — теперь мы стояли совсем вплотную. — Не смеши. Там будет всё, что ты любишь. Например, Ден... Он не успел договорить, как я его прервала. Резко и бесповоротно. Словно захлопнула дверь перед его носом. — Мой осознанный выбор говорит мне, что садиться в автобус с толпой пьяных — не самая лучшая идея. Особенно когда там твоя Катя будет сверлить меня взглядом всю дорогу. Спасибо, я пас. Действительно, последнее, что я хотела за сегодняшний вечер, — это трястись в душном автобусе в одной компании с Денисом и Катюшей. Боже упаси, проще никуда не ехать. Проще просто раствориться в этом тумане, поймать такси до дома, забраться под одеяло и притвориться, что этого вечера не было. — Ахх... Дело в автобусе... — протянул он, и уголок его рта снова дернулся вверх, а в глазах мелькнуло что-то похожее на охотничий азарт. Он вдруг поднял руку с ключами, позвенел ими в воздухе — небрежно, самоуверенно, как будто решение уже принято, и мое мнение тут лишь формальность. — Тогда мы поедем не в автобусе. Ключи качнулись в его пальцах, словно маятник, гипнотизируя, и туман расступился перед нами, открывая черный блестящий бок «Мерседеса», который терпеливо ждал своего хозяина. — Ты пьян, Аверин, — отрезала я, и мой голос прозвучал чётко. Жёстко. Без права на возражение. — Ты реально пьян. Ты вообще в своём уме? Собрался садиться за руль в таком состоянии? Я вытащила руки из карманов и стала жестикулировать — резко, размашисто, почти агрессивно, — потому что это придавало мне уверенности. Движения помогали не думать о том, как предательски дрожат пальцы — не от холода уже, нет, от злости. От чистой, незамутнённой, сногсшибательной злости, которая поднималась откуда-то из солнечного сплетения, растекалась жаром по грудной клетке, обжигала горло. Нет, ну он совсем придурок? Или прикидывается? Стоит тут, весь такой из себя, пьяный, с ключами в руках, и строит из себя хозяина положения. А я, выходит, должна стоять и смотреть на это самоубийственное представление? Ну уж нет. — Переживаешь за меня? — он склонил голову набок и ухмыльнулся — той самой раздражающей, самодовольной, до зубовного скрежета обаятельной ухмылкой, от которой мне всегда хотелось то ли запустить в него чем-то тяжёлым, то ли... Нет. Только первое. — Ходишь леееееееееееееешь. Всё под полным контролем. Я в порядке, Куликова, — начал было он, растягивая слова, как ириску, но я не дала ему договорить. Хватит. С меня достаточно этого цирка. — Я констатирую факт, — перебила я, чеканя слова, и сама услышала в своём голосе металл,который появлялся у меня только в моменты крайнего раздражения или крайней решимости. И сейчас было и то, и другое. — И я не собираюсь стоять здесь и смотреть, как ты убиваешь себя где-нибудь на Новорижском шоссе. Это будет слишком жирный подарок для твоих «любимых» фанатов — представляешь заголовки? «Известный актёр Максим Аверин разбился на собственном дне рождения». Нет уж, уволь. Я не хочу потом всю оставшуюся жизнь давать интервью и рассказывать, как стояла в двух шагах и ничего не сделала. Не надейся. Интересно. Очень интересно. Значит, ты всё-таки способен вызывать во мне хоть какие-то настоящие эмоции, Аверин? Поздравляю. Ты снова добился своего. — А, ну или ты будешь ездить по городу со своим фирменным «дайте мне, дайте мне», — добавила я, понижая голос и вкладывая в него ровно столько яда, чтобы он вспомнил. Чтобы он прокрутил в голове ту сцену, от которой у меня до сих пор внутри всё переворачивалось. Пять дней назад. Его гримёрка. И он — пьяный, потерянный, бесконечно уязвимый под всей своей бронёй, — повторяющий эти слова как мантру, как молитву, как просьбу, которую я тогда не смогла оставить без ответа. Алкоголь плохо на него влияет. Чёрт, да он разрушает его, и он, умный, взрослый мужик, этого будто не понимает. Он дёрнулся — почти незаметно, но я увидела. Увидела, как тень пробежала по его лицу, как дрогнул уголок губ, как он на секунду перестал дышать. Помнит. Конечно, помнит. — Ну ты же мне как-то умудрилась дать мне и до этого всего? — ответил он мгновенно, парируя с той же ленивой грацией, с какой отбивают теннисный мяч, жестикулируя. И при этом крутил ключи в пальцах буквально у меня перед носом — туда-сюда, туда-сюда, — чуть не задевая мою щеку холодным металлом. Специально. Дразнит. Скотина. — Может, никак? —резко выдохнула я, и прежде чем он успел возразить, прежде чем он успел что-то сказать или сделать очередной свой фирменный жест, я сделала шаг вперёд. Резкий, решительный, не оставляющий пространства для манёвра. Так шагают в пропасть. Так шагают на ринг. Так шагают, когда решение уже принято и назад пути нет. И буквально выхватила ключи из его пальцев — одним быстрым, точным, почти воровским движением. Он опешил. Всего на секунду, всего на долю мгновения, но я увидела это — успела, зафиксировала, сохранила в памяти, как драгоценный кадр. Как расширились его зрачки, став почти чёрными, поглотив радужку. Как дрогнули ресницы — длинные, театральные, просто возмутительно красивые. Как губы приоткрылись в немом, совершенно детском удивлении. Аверин, который всегда и всё контролирует. Аверин, который всегда на шаг впереди. Аверин, который никогда не теряется, потому что потеряться для него — значит проиграть. Опешил. От меня. От Маши. И это было слаще, чем я готова была признать. — Ключи давай, — сказал он после паузы, и в его голосе смешалось сразу всё: удивление, возмущение, предвкушение и что-то, очень похожее на восхищение. Он ухмыльнулся моей настойчивости — кривовато, будто всё ещё не верил, что я на такое способна. Я покрутила связку ключей у себя в руках — медленно, демонстративно, — после чего протянула её прямо перед его носом, в точности повторяя его же собственный жест минуту назад. Он потянулся — пальцы уже почти сомкнулись на брелоке, — и тут я резко, почти издевательски, отодвинула руку назад. Попался, Аверин. Ключи звякнули в моей ладони, и я улыбнулась — хищно, нагло, демонстративно. Он смотрел на меня, всё ещё не веря, и я видела, как в его глазах разгорается азарт.

2:1. В мою пользу. И, кажется, это был нокаут.

— Каждый раз ведешься, — констатировала я, наслаждаясь моментом. — сегодня я за рулём! Это было чистое торжество. Я буквально выигрывала этот раунд, оставляя обезоруженного Аверина приходить в себя посреди тротуара, под фонарём, с пустыми руками и выражением лица застигнутого врасплох мальчишки. Но длилось это недолго — разумеется, недолго, он же Аверин. Он буквально сразу пошёл за мной, и направился прямиком к пассажирской двери, открыл её, забрался внутрь, закрыл — щелчок двери прозвучал как капитуляция, — будто смиряясь с ситуацией. Но я-то знала, я-то чувствовала: он не смирился. Он просто сделал паузу. Передышку перед следующим раундом. — Ну и что ты собираешься делать? — спросил он, устраиваясь на сиденье и поворачивая голову ко мне. Его голос звучал почти лениво, но в нём был подтекст, было нечто гораздо более сложное, чем просто вопрос. — Спасать твою никчёмную жизнь, Аверин, — ответила я, сжимая ключи в ещё замёрзших, но уже начавших согреваться пальцах. Я вставила ключ в замок зажигания, повернула — и двигатель ожил мгновенно, мощный, басовитый рык разнёсся по пустынной улице, отражаясь от старинных фасадов, от стен ресторана, от припаркованного автобуса с пьяными гостями, которые уже, наверное, забыли о нашем существовании. Я поправила зеркало заднего вида — резко, чуть более нервно, чем хотелось бы, — и поймала в нём отражение своих глаз. Они горели. Они блестели. Они выдавали меня с головой, потому что в них было всё: злость, азарт, адреналин и то самое опасное, тщательно подавляемое пламя, от которого я бежала последние пять дней. А потом, не дав себе ни секунды на раздумья, я резко выкрутила руль, и машина мягко, но стремительно выскользнула с парковки в сторону пустынной, манящей, подёрнутой туманом дороги.

***

Первые пять минут поездки выдались на удивление тихими.

Настолько тихими, что я слышала собственное дыхание, шум шин о мокрый асфальт и мерный стук дворников, которые методично смахивали капли с лобового стекла. Максим молчал. Не ёрничал, не комментировал мою манеру вождения, не пытался прикоснуться к магнитоле. Это было подозрительно. Очень. Настолько, что я непроизвольно сжала руль крепче, будто ждала подвоха. — Что? — не выдержала я, бросив короткий взгляд в его сторону. — Будешь сверлить меня всю дорогу? Он сидел расслабленно, почти развалившись на пассажирском сиденье, и смотрел на меня с ленивым любопытством кота, который нашёл себе занятную игрушку. В полутьме салона блеснули его глаза — темные, с холодным металлическим отливом. — Мелко, Куликова, — лениво протянул он, откидываясь на подголовник. — Ты за рулём, я пас. Могу просто любоваться. — Любоваться? — я фыркнула и поправила зеркало заднего вида, хотя прекрасно видела и так. — Нашёл экспонат. Смотри на дорогу, Аверин, а то мало ли — вдруг я решу, что спасать твою жизнь было ошибкой, и сверну в кювет. — В кювет? — он приподнял бровь, и в его голосе зазвучала опасная, почти хищная заинтересованность. — А это интересно... С тобой я согласен на всё. Я стиснула зубы. Дыши, Маша. Просто дыши. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Это его суть, его натура, его любимая игра. Я промолчала. Но внутри всё кипело. Каждая его фраза действовала как спичка, поднесённая к бензину. И хуже всего было то, что он знал об этом. — Не свернёшь, — сказал он через пару секунд, и голос его звучал уже с лёгкой насмешкой. — Ты слишком правильная для этого.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то неуловимо снисходительное, что-то, от чего у меня сразу же зачесались ладони. Мне хотелось припарковаться, выйти и хлопнуть дверью, но я сдержалась.

— В отличие от некоторых, я предпочитаю не устраивать цирк на публику, — процедила я, перестраиваясь в левый ряд, и бросила взгляд на боковое зеркало. — И как минимум не садиться пьяной за руль, не устраивать дебоши. И вообще — не создавать проблем окружающим. — Ауч, — он приложил руку к сердцу в наигранном жесте, даже чуть скривился, словно от боли. — Прямо в яблочко... Воздух в салоне стал густым. Тяжёлым. Я чувствовала его запах. Запах, который действовал на нервы. Или наоборот — слишком сильно притягивал, заставляя забывать, зачем я вообще села за руль в этот вечер. Я не ответила. Просто переключила передачу и уставилась на дорогу. За окном проплывали фонари, размытые туманом — они казались оранжевыми разводами на стекле, словно кто-то небрежно мазнул кистью по ночному городу. Пустые тротуары лоснились от недавнего дождя. Редкие прохожие, сгорбившись и подняв воротники, спешили домой, в тепло, к свету, к людям, которые их ждали. В салоне было тепло, даже душно, но между нами стоял холод , который не имеет отношения к погоде. Максим помолчал минуту, поигрывая ремешком на своей куртке. Его пальцы, длинные и уверенные, неторопливо скручивали и распускали тонкую полоску кожи. Я краем глаза заметила это движение — нервное, почти несвойственное ему. Он всегда был собран. Холоден. Расчётлив. А тут — мял ремешок, будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом вдруг издал короткий смешок — тихий, будто про себя. — Что? — не выдержала я, и в моём голосе прозвучало больше раздражения, чем я хотела бы показать. — Да так. Вспомнил кое-что. Я промолчала. Сцепила челюсти так, что заныли зубы. Не отвечай. Не ведись. Это его игра — он бросает наживку, а я, как дура, каждый раз клюю. — А ты и не спрашиваешь, — он повернул голову ко мне, и я кожей почувствовала его взгляд — цепкий, изучающий, слишком внимательный для человека, который якобы пьян. — Хотя могла бы. Ты же у нас любопытная. Или уже нет? — Может, мне просто неинтересно. — А раньше было интересно, — он растягивал слова, как карамель, и каждое из них ложилось на нервы, как наждачная бумага. — Раньше тебе многое было интересно. Например... — Аверин, — предупредила я, перебив, и в моём голосе звонко щёлкнул предохранитель. Но он не остановился. Конечно, не остановился. Он никогда не останавливается, когда хочет добить. — Гримёрка, — продолжил он, и в его тоне не было ни злости, ни напора. Только лёгкая, почти светская задумчивость, от которой у меня побежали мурашки по рукам. — Удивительное место — гримёрка. Вроде бы просто комната. Зеркало, диван, вешалка. А почему-то там всегда всё иначе. — Твою мать, Аверин.—занервничала,прекрасно понимая,его дальнейшие действия.Я резко надавила на газ,стрелки спидометра взлетели вверх — Слова другие. Расстояние другое. Границы как-то... стир.. Я резко вжалась в сиденье и так же резко нажала на тормоза. Машина дёрнулась и замерла с противным визгом резины. Непристёгнутый Максим по инерции полетел вперёд и с глухим стуком ударился об бардачок. — А-айй! — резко завопил он, хватаясь за нос. Он убрал руку — на его кисти, прямо между пальцев, блеснула тёмная влажная полоса. — Ты мне нос сломала! — начал стонать он, по-актёрски морща лицо и запрокидывая голову назад. — Ну конечно, — ответила я, вновь двигаясь по трассе с невозмутимым лицом, будто ничего не произошло. Я переключила передачу и плавно нажала на газ. Хорош притворяться, Аверин. Кто кого ещё. Надо было посильнее затормозить.Я не волновалась о нём от слова «совсем». Знала, что он специально притворяется, чтобы вызвать хоть капельку эмпатии у меня. Его коронный приём — разыграть жертву, чтобы я смягчилась, чтобы я забыла, кто он такой и что между нами произошло. Но не в этот раз. Не сегодня. — Ай... — вновь застонал он, в сотый раз смотря на свою руку и задирая подбородок к потолку, пытаясь остановить кровь. Кровь действительно была — тонкая алая струйка стекала по его верхней губе к уголку рта, и это выглядело почти комично. Почти. — Да хорош уже ныть! — воскликнула я, резко свернув на обочину, в мягкий придорожный кювет, и остановилась под раскидистым старым дубом. Расстегнула ремень безопасности, щёлкнула замком и повернулась к Максу всем корпусом. — Дай сюда. Я резко взяла Максима за подбородок — жёстко, без нежности — и развернула его голову к себе, демонстративно разглядывая его нос, поворачивая его лицо то влево, то вправо, как врач на приёме. Кожа у него была горячая, на щеке колючая щетина, а под пальцами билась жилка — быстро, нервно. Он не сопротивлялся. Смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то тёмное, голодное, что заставило меня на секунду замешкаться. — Салфетки где? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В бардачке, — ответил он, не отводя взгляда. — Там должна быть аптечка. Я потянулась к бардачку через него — перегнулась через его колени, через подлокотник, стараясь не касаться, но это было невозможно. Слишком узко. Слишком близко. Моё плечо скользнуло по его груди — я почувствовала, как под тканью рубашки напряглись мышцы, — и услышала, как он чуть громче втянул воздух. Я уже нащупала ручку бардачка, уже почти открыла, как вдруг его ладонь легла мне на талию. Не сильно. Не нагло. Просто легла — горячая, тяжёлая, уверенная. И чуть подтолкнула меня к себе. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы я потеряла равновесие на долю секунды и оперлась одной рукой о его бедро, чтобы не упасть. Ткань джинсов была грубой, а под ней — твёрдое, живое тепло. Сердце ударило где-то в горле, глухо и часто. — Руку убери, — процедила я, не оборачиваясь. Я сильно напряглась.

Но он не убрал.

Я медленно подняла голову. Он смотрел на меня. И взгляд у него был совершенно не пьяный — ясный, острый, раздевающий, изучающий каждый миллиметр моего лица. Он облизал губы — медленно, почти лениво, и я непроизвольно проследила за этим движением, как заворожённая. Его пальцы на моей талии чуть сжались, притягивая меня ещё ближе. Ещё. Мы дышали одним воздухом — горячим, спёртым, пропитанным запахом табака и ментола. Наши губы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствовала тепло его дыхания на своей коже — влажное, чуть солоноватое. Видела каждую ресницу. Каждую чёртову золотую искорку в его глазах — те самые, от которых у меня когда-то подкашивались колени. Он чуть наклонил голову — и я поняла, что если он сделает ещё одно движение, я не отстранюсь. Я останусь. Я шагну в эту пропасть, как делала уже сто раз. Я замерла. Воздух между нами стал плотным, как патока — тягучий, сладкий, душный. Его руки на моих бёдрах — горячие, требовательные, собственнические — сжимали так, будто он имел на это право. Всегда имел. Я попыталась встать, оттолкнуться, но он лишь сильнее прижал меня к себе, и я почувствовала его возбуждение сквозь грубую ткань джинсов — твёрдое, недвусмысленное, пульсирующее. Это ударило в голову острой, стыдной волной.. — Какого чёрта, Аверин, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул и сел на полтона ниже, чем я планировала. Он ничего не ответил. Только улыбнулся — той своей кривоватой, полупьяной улыбкой, от которой у меня всегда сносило крышу. И чуть наклонился вперёд, сокращая последние сантиметры. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось вырезанным из мрамора: острые скулы, припухшие губы, тёмные глаза, в которых плясали золотые искры. А потом его ладонь легла на мой затылок — властно, грубо и резко притянула к себе.. Наши зубы столкнулись, и я услышала его короткий выдох — то ли от боли, то ли от удовольствия, — и этот звук ударил куда-то в низ живота. Его губы впились в мои, требовательно раздвигая, впуская его язык, и я ответила — так же яростно, так же неистово, запустив пальцы в его волосы и сжав их в кулак. Вкус крови — металлический, солёный, чужой — смешался с чем-то родным, с его вкусом, который я не забыла, как ни старалась. То ли его разбитая губа, то ли моя — плевать. Я хотела ещё. Я не заметила, как начала двигаться — инстинктивно, бессознательно, словно тело помнило то, что разум пытался похоронить. Потёрлась бёдрами о его пах, и он застонал прямо в поцелуй — низко, утробно, так, что у меня мурашки побежали по позвоночнику. Его ладони мгновенно переместились с моей талии на ягодицы — сжали, смяли сквозь тонкое платье, притягивая ещё ближе, вдавливая в себя так, будто хотел, чтобы мы стали одним целым. Ткань задралась, оголяя кожу, и я почувствовала его пальцы на внутренней стороне бедра — горячие, шершавые, нетерпеливые. Они скользнули выше, поглаживая, обжигая, оставляя на коже дорожки мурашек, которые расходились волнами по всему телу. Оторвавшись от губ, он припал к моей шее — поцелуи жадные, мокрые, с лёгкими укусами, от которых перехватывало дыхание. Он знал каждую точку на моей коже. Знал, где провести языком, чтобы я выгнулась дугой. Знал, где прикусить, чтобы я вскрикнула. Я опрокинула голову назад, позволяя больше, даря ему доступ к самой чувствительной точке за ухом, и с моих губ сорвался стон — тихий, почти жалобный. И в этот момент в голове вспыхнуло: «Что ты делаешь, Маша?» Я резко отпрянула, выставив руку баррикадой между нами. Ладонь упёрлась в его грудь, чувствуя, как бешено колотится под ней сердце — так же хаотично, как моё собственное. Я смотрела на него, пытаясь вспомнить, зачем мы здесь, почему я вообще села за руль в этот вечер, почему позволила этому зайти так далеко. — Ты что думаешь, я с тобой трахаться в машине буду? — выпалила я, пытаясь восстановить дыхание, но голос всё равно дрожал, срываясь на хрип.Конечно, буду... Он замер. Несколько секунд просто смотрел в мои глаза — внимательно, изучающе, так, будто читал по ним все мои мысли, все мои страхи, все мои «нельзя». А потом его губы растянулись в той самой ухмылке, от которой у меня всегда подкашивались колени — кривой, самоуверенной, до безумия знакомой. — Будешь. И снова впился в мои губы. Грубо. Очень. Так, что я вскрикнула в поцелуй — скорее от неожиданности, чем от боли. Его зубы прикусили мою нижнюю губу — резко, до крови, и на языке снова появился металлический привкус. Кровь. То ли от его разбитого носа, то ли от прокушенной губы — не разобрать. Да и какая, к чёрту, разница? Я хотела его. Хотела настолько отчаянно, что это пугало. Я уже не сопротивлялась. Мои руки жили своей жизнью: одна по-прежнему цеплялась за его плечо, другая зарылась в волосы, сжимая, причиняя ответную боль. Он рыкнул в поцелуй и сильнее прижал меня к себе, вдавливая в своё тело так, что я чувствовала каждый его мускул. Его пальцы, всё это время поглаживавшие внутреннюю сторону бедра, скользнули выше — под кружево трусиков, отодвигая влажную ткань. Я дёрнулась, когда он коснулся самого чувствительного места, и он тут же начал массировать — медленно, мучительно, точно зная, что делает. Точно зная, как свести меня с ума, как разобрать меня на части одним лишь прикосновением. — Максим... — выдохнула я, сама не понимая, протест это или мольба. Голос звучал чуждо — низкий, хриплый, чужой. — Ммм? — его голос был низким, хриплым, и в нём звенела та самая опасная нотка, от которой у меня всегда сносило крышу. Слова застряли где-то в горле, перекрытые дыханием и стуком сердца. Вместо этого мои пальцы нащупали его ремень. Дёрнули пряжку — раз, другой. Кожа подалась, и я услышала его рваный выдох, когда расстегнула пуговицу на джинсах. Молния поддалась с тихим треском — в тишине салона он прозвучал оглушительно. Моя ладонь скользнула под ткань, и он зашипел сквозь зубы, откинув голову на подголовник. Его глаза зажмурились, на скулах заиграли желваки. — Твою мать, Маша... Я не дала ему договорить. Наклонилась, взяла за подбородок,поймала взгляд и поцеловала — так же грубо, как он меня, кусая его губу в отместку, впиваясь в него так, будто от этого зависела моя жизнь. Он ответил с утроенной силой, его пальцы внизу ускорили темп, и по моему телу прокатилась горячая волна — такая сильная, что на мгновение потемнело в глазах. Мир сузился до этого салона, до этого запаха табака и ментола, до его губ и рук, до ощущения его плоти в моей ладони — твёрдой, горячей, пульсирующей в такт сердцу. Он рванул вверх моё платье, задирая до талии, обнажая бёдра. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но уже в следующую секунду его пальцы сжали мои бёдра, разводя их шире, приподнимая меня над собой. Я почувствовала, как он коснулся меня. И в следующую секунду я опустилась на него — резко, одним движением, приняв целиком, до основания.

Мы оба замерли на мгновение.

Воздух вырвался из моих лёгких коротким всхлипом. Я чувствовала каждую его клетку внутри себя — пульсирующую, живую. Его лоб прижался к моему, дыхание смешалось, горячее и влажное. Я видела его глаза — тёмные, расширенные, с почти безумным блеском. Он не двигался. А потом он начал двигаться — сначала медленно, почти мучительно, задавая ритм руками на моих бёдрах. Каждый толчок был глубоким, размеренным, словно он пробовал меня на вкус, растягивал удовольствие. Я двигалась в такт, насаживаясь глубже, и каждый толчок отзывался электрическим разрядом где-то в позвоночнике, разбегаясь по всему телу горячими искрами. Темп нарастал. Становился быстрее, жёстче.Он прикосался губами к моей шее,оставляя бурые отметины,будто делая пометки. Его ладони блуждали по моему телу — сжимали грудь сквозь платье, скользили по спине, зарывались в волосы, дёргали, запрокидывая мою голову назад. Я цеплялась за его плечи, оставляя следы ногтями на коже, и ловила каждый его стон губами. Машина наполнилась звуками: влажными, непристойными в таком месте, сбитым дыханием, тихими ругательствами вперемешку с именами. Стекло запотело изнутри, и мир снаружи исчез окончательно — остались только фары проезжающих машин, которые на мгновение освещали наши сплетённые силуэты, и тут же гасли. Снаружи проносились редкие огни, но здесь, внутри, существовали только мы — сплетённые, вспотевшие, потерявшие всякий стыд и все ориентиры. Оргазм настиг меня внезапно — острый, слепящий, выгибающий дугой. Я вскрикнула и уткнулась лицом в изгиб его шеи, чувствуя, как всё тело содрогается в конвульсиях, как внутри меня сжимается и пульсирует, захлёбываясь ощущениями. Он сделал ещё несколько глубоких, размашистых толчков и присоединился ко мне — сдавленно выругавшись, сжав мои бёдра до синяков, вжимаясь в меня так сильно, будто хотел оставить часть себя навсегда. Несколько минут в салоне было слышно только наше прерывистое дыхание, тяжелое и рваное, и редкий стук капель о крышу. Я всё ещё сидела на его коленях, чувствуя, как медленно отпускает напряжение. Его пальцы лениво гладили мою спину, рисуя невидимые узоры — круги, спирали, что-то бессмысленное и бесконечно нежное после всего, что только что произошло. — Ну вот, — хрипло произнёс он, целуя меня в висок, в мокрую от пота кожу. — А ты говорила «не буду». Я ничего не сказала. Просто сидела, стирала кровь тыльной стороной руки — его или свою, уже не разобрать, — и остатки помады, размазанные по подбородку, как улика. Как клеймо. Салон машины пропах сексом, табаком и ментолом — этот запах въелся в обивку, в волосы, в кожу. Его дыхание всё ещё касалось моей шеи — горячее, рваное, постепенно выравнивающееся, но я чувствовала каждый выдох, как удар.

Спустя пару минут после нашего соития реальность ударила под дых. Тяжело, со вкусом железа и горечи.

Мы опять потрахались. На пьяную голову. То есть пьяный здесь только Макс, а я была абсолютно трезва. Абсолютно, мать его, трезва — и всё равно позволила этому случиться. В машине. Чёрт его возьми, в машине. На обочине, где мимо проезжали редкие машины, и кто угодно мог заглянуть в запотевшие окна и увидеть нас. Увидеть меня. Я всё ещё сижу на его коленях. Чувствую его ладони на своих бёдрах — теперь уже расслабленные, ленивые, почти нежные. И от этой нежности меня тошнит ещё больше, чем от всего остального. Потому что нежность — это ложь. Это маска. Это то, за чем он прячет свою настоящую суть — расчётливого, холодного манипулятора, который только что получил то, что хотел. — Убери руки, — говорю я глухо. Голос звучит чужо — низкий, сдавленный, будто я говорила не своим горлом. — Что? — его голос звучит удивлённо. Даже слегка обиженно. Но я знаю эту обиду. — Убери руки, сейчас же. Я резко перекидываю ногу, возвращаясь на водительское сиденье, и начинаю одёргивать платье. Ткань помята, влажна в некоторых местах, и от этого к горлу подкатывает волна брезгливости — к себе, к нему, к этой чёртовой машине. Мои пальцы дрожат, когда я поправляю подол, и я ненавижу себя за эту дрожь. Он всё ещё сидит с расстёгнутыми джинсами, даже не думая приводить себя в порядок, и смотрит на меня — растерянно, непонимающе. Как будто я ему должна объяснения. — Ты чего, Куликова? Я поправляю волосы дрожащими пальцами. Завожу двигатель — мотор оживает с тихим урчанием, — и выруливаю обратно на трассу. Колёса мягко шуршат по гравию, потом по асфальту. В салоне повисает тишина — вязкая, как болото, как тот самый воздух, который мы только что делили на двоих. — Маш...—вновь сказал Максим, медленно и лениво,смотря за мной — Просто замолчи— жестикулируя прокричала я, пытаясь не смотреть на него. Он был противен. — Да что случилось-то? — он наконец застёгивает джинсы, пристёгивается, и в его голосе появляются те самые нотки — снисходительные, насмешливые, от которых у меня чешутся ладони. — Минуту назад ты была не против. Даже очень «за». Стонала так, что я, кажется, оглох на одно ухо. А теперь... — А теперь я протрезвела, — отрезаю я, глядя строго на дорогу. — В отличие от тебя. Он молчит. Я чувствую его взгляд на своём профиле — сверлящий, изучающий, как рентген. Фонари за окном мелькают, выхватывая из темноты его лицо: сжатые челюсти, сощуренные глаза, всё ещё припухшие губы с запёкшейся кровью в уголке. Он выглядит как человек, которого только что ударили по лицу, хотя на самом деле это я ударила себя — своей же слабостью. — Погоди, — он усмехается, но в усмешке этой нет веселья. Только холодная, колючая ирония. — Ты сейчас серьёзно? Ты об этом жалеешь? — Я о многом жалею, Аверин. Ты даже не представляешь, о чём я жалею—Грубо отрезала я,резко включая поворотник и поворачивая на перекрестке.Я не хотела сейчас думать об этом.Я думала только о том,как нам добраться до этого чертового дома.Я думала о том,как добраться живыми и не прикончить его прям здесь . — Ну так просвети, — он поворачивается ко мне всем корпусом, и я кожей чувствую исходящую от него волну раздражения. — Раз уж мы тут исповедуемся. Что именно тебя гложет? То, что ты кончила? Или то, что тебе понравилось? Я сжимаю руль так, что костяшки белеют. Воздух в салоне становится колючим. — Не льсти себе, — цежу сквозь зубы. — Это была физиология, не более. Ты оказался в нужном месте в нужное время. С тем же успехом это мог быть кто угодно. Врёшь, Маша. Врёшь и знаешь это. Знаешь, что никто не заставлял твоё сердце биться чаще. Никто не заставлял твои пальцы вцепляться в его волосы. Никто не заставлял тебя стонать его имя. Никакая физиономия. Ты сделала это сама. Сама, мать твою, выбрала. — Кто угодно? — он смеётся — коротко, зло, как удар хлыстом. — Ну-ну. Расскажи это своему лицу, когда я тебя целую. Расскажи своим рукам, которые меня раздевали. Расскажи... — Ну хватит! — я ударяю ладонью по рулю, и машина виляет вправо — я выравниваю её почти сразу, но этого достаточно, чтобы он осёкся. — Хватит. Просто заткнись, Максим. Ты пьян, ты даже не соображаешь, что несёшь. А я... я просто дура, которая повелась на тебя. Черт.А это было лишним.Это звучало как чёртово признание в чертовой любви.Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Он затихает. Слава Богу.В салоне становится слышно только шуршание шин по мокрому асфальту и тихое шипение обогревателя. Я жду, что он ответит — что начнёт спорить, оправдываться или, что хуже, согласится, — но он молчит. И от этого молчания почему-то ещё больнее, чем от его слов. — В бардачке, кстати, не было аптечки, — внезапно говорит он. Голос ровный, почти безэмоциональный, как у человека, который просто констатирует факт. — Только салфетки. — Что, прости?—Я надеялась,что это мне послышалось.Неужели он специально это все продумал? Скотина. — Ты спрашивала про аптечку. Её там нет. Я соврал. Я бросаю на него короткий взгляд. Он сидит, откинувшись на подголовник, и смотрит прямо перед собой — в лобовое стекло, в убегающую ленту дороги. На переносице — подсыхающая бурая кровь, но нос, кажется, не сломан. Он притворялся, как всегда. Играл, как всегда. И я купилась, как всегда. — Ты соврал, чтобы я полезла в бардачок, — медленно произношу я, и в голове складывается картинка: его рука на моей талии, его губы в миллиметре от моих, его пальцы, скользящие выше. Он планировал это. С самого начала. — Чтобы... — Умница, Куликова,садись,пять! — его губы дёргаются в подобии улыбки, но глаза остаются холодными. — Хоть сейчас в детективы. — Ты манипулятор, Аверин. Грязный, расчётливый манипулятор.—Я призналась самой себе, насколько сильно он меня раздражает. Так сильно, что я потрахалась с НИМ в ЕГО машине... — А ты только заметила? — он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. В его глазах — ни капли раскаяния. Ни тени сожаления. — Я тебе с первого дня это показываю. Ты сама выбрала со мной связаться. Сама. Никто не заставлял.—Ухмылялся Максим. Я отвожу взгляд первой. Потому что спорить не с чем. Потому что он прав, и эта правда жжёт хуже любого оскорбления. Дорога убегает под колёса серой лентой. Туман рассеивается, открывая чёрное, беззвёздное небо — пустое, как я сама внутри. До места остаётся километров десять. Десять километров в тишине, наполненной недосказанностью, обидой и всё ещё витающим в воздухе запахом нас. Запахом того, чего быть не должно. Того, что я обещала себе не повторять. — Здесь поверни, — пробормотал Аверин, показывая на поворот, который подсвечивался фиолетовой вывеской. Его голос был вялым, почти сонным, но я знала, что он не спит. Просто делает вид, что ему всё равно. — Я знаю, — резко ответила я, резко выворачивая руль и закатив глаза. Коттеджный посёлок встретил нас уютом и светом гирлянд, тёплым жёлтым сиянием окон, запахом бань и дыма от шашлыков — таким родным, домашним, несовместимым с тем, что только что произошло внутри машины. Я стала двигаться к месту у стоящего автобуса. Вдали виднелся наш дом — двухэтажный, с тёплым светом на веранде, где нас, наверное, уже заждались. Я заглушила мотор. Тишина в салоне стала абсолютной. И как теперь быть здесь, когда оппонент, которого ты ненавидишь и пыталась избегать всеми способами, будет находиться с тобой в одном доме, дышать одним воздухом, спать под одной крышей? Как смотреть в глаза общим друзьям, когда у тебя на шее ещё не остыли следы его пальцев? Как решить проблемы между нами, которые закончились ахами на обочине и этим удушающим, липким чувством вины? — Маш, ты че сидишь? Двери открой, — привёл меня в чувства Максим,проводя рукой мимо моих глаз. Я дёрнулась, как от удара током. —За руками следи, — сказала я тихо, но твёрдо. И вышла из машины, хлопнув дверью громче, чем следовало Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, с нотками хвои и дыма. Я вдохнула глубоко, пытаясь вытравить из лёгких его запах. Пытаясь вспомнить, кто я есть без него. Но вместо ответа в голове крутилось только одно. "Это были лучшие 40 минут поездки"

И это было хуже всего.Хуже любого признания.

Примечания:

Ну... Вот так вот вышло. Дальше будет безумно атмосферная часть, я в неё вкладываю очень много ожиданий! Делитесь отзывами! Удачного дня, читатель!🙃💘

Этот человек — моя погибель, моё проклятие, мой личный сорт героина, от которого невозможно отказаться.

Легенда о Довакине. Книга 1

По ту сторону тьмы

Я знаю, но...

W.I.T.C.H. Пылающие Сердца

Не по правилам

Под чужим солнцем

Два дракона

О воробье и кенаре