Ты мне нравилась больше

      Питер был в своём репертуаре — дождь шёл неделю почти без остановок. Максиму казалось, что он процентов на пятьдесят состоит из дождя: тот течёт по венам, пропитывает волосы и выдыхается вместе с сигаретным дымом. Впрочем Левин был не против. Он любил суровость климата: ледяные ветра зимой, редкое солнце и застилающий мир дождь. Хотя чуть приятнее смотреть на погодные закидоны на застеклённом балконе с чашкой крепкого кофе и первой за день сигаретой. Сегодня Макс был лишён такого удовольствия. Сигарета была уже не первая, но выкуривать её пришлось на ходу, чертыхаясь, когда дождь намекал на то, что пора бросить курить, вновь и вновь капая на огонёк. Держать и зонт, и сигарету было крайне неудобно, Максим постоянно норовил выронить то одно, то другое, и страшно из-за этого раздражался. От в целом терпеть не мог зонты, но сегодня ливень разошёлся не на шутку, и Макс рисковал вымокнуть, как только шагнёт за порог. Во время очередного акробатического трюка по удержанию нескольких предметов, Максима кто-то зацепил. Зонты запутались, беспомощно задёргались, как пойманные большие мотыльки.       — Аккуратнее никак? — раздражённо рыкнул Левин, выпутывая свой зонт. На улице даже не час пик, какого чёрта люди не умеют ходить по-человечески? Максим бросил на того, кому целого тротуара мало, тяжёлый взгляд. И вдруг на секунду замер. Что-то знакомое в человеке напротив. Знакомое и колющее в сердце иголкой ностальгии, былых чувств. Былой молодости.

Я под дождём шёл, а навстречу мне ты,

Запутались наши зонты.

Мы не встречались лет 15 с тобой

И всё же это точно ты.

      — Лиза? — Максим выдыхает почти потрясённо. Он в целом скуп на эмоции, но встреча с той, кого не видел пятнадцать лет — весомый повод, чтобы проявить чувства. С той, кого обнимал, укрывая от дыма костра. Первую минуту Левину казалось, что он обознался. Петровой просто не может быть тут. Но чем дольше смотрел, тем вернее понимал — она. Те же непокорные кудри, даже кожанка, боже, кажется, та же.       Петрову дождь и ветер, разгулявшиеся с утра ничуть не напугали и не расстроили ни на йоту. Лиза всегда любила этот плачущий город и его непостоянство, а потому без колебаний прощала ему перемену погоды. У неё с самого утра была масса дел: сначала служба в храме, потом пара встреч со знакомыми. Она шла по городу налегке, с ярким разноцветным зонтиком и стаканом кофе, когда плечо вдруг встретилось с чьим-то чужим. Лиза скандалов не любила, а потому почти не обратила на это внимания и уже хотела отправиться в дальнейшее путешествие по этому полному приключений дню, но вдруг в гуле машин услышала своё имя, сказанное таким знакомым и уже много лет таким далёким голосом.       — Макс? — она, кажется, почти не удивилась. В груди что-то тепло затрепыхалось. Юношеская, почти детская, любовь забилась крыльями яркой бабочки внутри. — Господи, неужели действительно ты? Как ты изменился! — Петрова ему рада. И ни время, ни дела не в силах этого изменить.       — Петрова, твою мать! — хохоча, вскрикивает Левин. Он на секунду превращается в того отвязного балбеса, каким она его знала. Лиза тянется к щеке с поцелуем, а мужские руки ложатся на женскую талию таким привычным, выученным движением. Под ладонями знакомое тепло, пробивающееся сквозь кожу куртки и холод дождя. Объятия размыкаются, Максим забывает об опущенном зонте и о том, что боялся промокнуть — он стоит под дождём с ухмылкой и рассматривает Лизу. Изменилась. Конечно же она тоже изменилась. Похорошела. Исчезла юношеская нескладность, уступив место женской мягкости. Чёрт, она даже сняла десяток своих серёжек. Макс вечно натыкался на них губами, когда целовал хрящики её ушей. О былом напоминают только незаметные шрамики.

От тех времён на локте кельтский узор

И дюжина дыр в ушах.

И наш недолгий школьный роман,

Скреплённый на небесах.

      — Татуировка хоть на месте? — смеётся Левин, взглядом указывая на обычные серёжки в мочках.       Лиза заливисто хохочет. Она тоже помнит. Помнит, как он бурчал, когда гвоздики с шипами царапали кожу губ. Она помнит много. В том числе, как она целовал её спину, когда тату едва успело зажить.       — О, эту ошибку молодости я исправлять не собираюсь. — Петрова разглядывает своего… Кто они теперь? Знакомые? Друзья? — А ты постарел, чертяга, бороду начал отпускать? — Лиза не упускает возможности подколоть его за вечную небритось. Он и в молодости частенько был колючим и порой оставлял на её нежной коже мелкие царапинки.       — Ты главное помни: седина в бороду — бес в ребро, — Макс дёргает бровью и снова хрипло смеётся. А потом тянется в безотчётном движении к её волосам. Он любил их перебирать. Сейчас они на ощупь как шёлк, хоть и вьются мелким бесом. А раньше в них вечно были то соломинки, то травинки от бесконечного лежания на траве.       — А ты наконец-то научилась пользоваться шампунем?       — О, для этого у меня теперь есть целый арсенал, — теперь Лиза заговорщически поднимает бровь. — А ты, я смотрю, так и лезешь в разборки? — Она осторожно проводит кончиком пальца по шраму на поседевшем виске. Руку отнять не спешит, этот контакт напоминает о тех временах, когда Лиза гладила его, лежавшего на её коленях, по голове.       — Если бы, Лизок. Проза жизни добралась и до меня — шрам от операции. Чёрт, — усмехается Левин, всё ещё не в силах поверить, что она действительно касается его вновь. — К чёрту дела, нам нужно куда-нибудь!       И Максим отменяет встречу, ссылаясь на внезапную простуду. Они идут в ближайшую кофейню. Макс привыкает к новому запаху Лизы. Сейчас от неё пахнет теплотой, фруктами и отдалённо воском. А когда-то от Лизы пахло лёгкими цветочными духами, безбашенностью и травой. Петрова всегда тусовалась с теми, кто по-прежнему продолжал именовать себя хиппи, забив на то, что мода на детей цветов уже потерялась в прошлом. Днём она плела венки под регги, а вечером ехала накуренная на байке. А Максим дрался в подворотнях, пил во дворах палёный коньяк и хрипло орал под гитару Цоя и Агату Кристи. Они познакомились почти так же, как сейчас встретились — пьяный Левин налетел на юный цветок, когда пришёл к знакомому байкеру покататься. Их тусовки не соприкасались, более того — считали друг друга либо наивными идиотами, либо агрессивными придурками. Но дружелюбие и отсутствие инстинкта самосохранения Лизы помогали ей вписываться в разные компании. В тот летний вечер, когда Макс заикался, пытаясь то ли извиниться, то ли послать Петрову нахер, он запомнил из всех лиц и событий её яркие, удивительно трезвые голубые глаза. И больше их так и не забыл. Он дрался с теми, кто подходил слишком близко или просто отказывался выполнить какую-то просьбу Лизы, плевался, но терпел венки из одуванчиков на своей голове, любил её хулиганской, не нежной, но преданной любовью и таскал ей цветы с клумбы. А Лиза льнула к нему, курила и смеялась звонким, добрым смехом. Заклеивала его разбитые брови и просила сыграть на гитаре. Максим умел плохо, пальцы, предназначенные для того, чтобы сжиматься в кулаки, с трудом управлялись с искусством зажимать лады, но играл. Сейчас от его Лизы не пахнет травой. Но глаза всё те же — голубые и нежно-хрустальные.       Они сидят в тёплом, золотисто-желточном свете кофейни. Макс пьёт горький обжигающий кофе, Лиза — холодный и сладкий, не боясь простудиться. Их притягивающиеся противоположности теперь заключены в мелких деталях.       — Ну рассказывай, Петрова. Где байк? Почему пешком? Как жизнь-то?       Лиза смотрит на такого взрослого, уже заметно начинающего стареть Макса, а видит того мальчишку, который сбивал за неё кулаки в кровь, который ничего не боялся, и она рядом с ним не боялась тоже. Петрова видит в глубоких карих, потемневших с возрастом глазах отблеск того тёплого чайного цвета, который всегда так грел её в январские морозы. Лиза помнила, как всё началось, но в сердце отдаются золотыми искорками воспоминания о вечерах, проведённых вместе в полях, куда они уезжали на её красной яве. Это было почти сумасшествие — она сбегала к нему в ночи, рискуя быть пойманной родителями и посаженной под домашний арест, но всё же сбегала. Они проводили вместе ночи напролёт, катались по городу, а потом находили укромный уголок и пели песни под гитару. Петрова видит перед собой сурового мужчину, но вспоминает парня, что поначалу неловко улыбался, беря первый аккорд, а после по-юношески страстно целовал её в сени деревьев или на пустой стоянке за гаражами. Оба они теперь уже не те, но воспоминания и образы тех лет живы в её душе.       — Да ничего, живу потихоньку, остепенилась, отучилась таки на экономиста, долго работала переводчиком при банке, теперь вот решила открывать своё дело. Купила домик за городом, там хорошо, тихо. Яву продала лет десять назад, пересела на четыре колеса, но сегодня погода не для машины, дороги размыло, вот и пришлось на метро. Да и, сам видишь, не больно в юбке на байке покатаешься, — она отчего-то тупит глаза и начинает внимательно рассматривать руки Левина, пальцы, что когда-то нежно её касались.       Его Лизе такие разговоры и такое смущение не свойственны. Ей ближе разговоры об откровенном без стеснения, уверенность в собственной неотразимости, пылкие слова и порывистые действия. И Макс удивляется этим изменениям, хотя и сам понимает, что не по возрасту ей уже юношеская безотчётность. Да и сам он со своей работой на руководящей должности уже не бьёт морды пацанам и не кидает камни в окна. Но о собственном возрасте он вспоминает только когда перебирает чужое прошлое. Макс продолжает разглядывать Петрову с жадностью, не пряча заинтересованного и тёплого от тлеющих углей ностальгии взгляда. И вдруг замечает, когда Петрова сбрасывает с плеч куртку, мелькнувший отблеск крестика под ключицами. Сдержать себя не получается. Его Лиза и крестик? Она увлекалась оккультизмом, говорила о магии и отрицала идею, что люди рождены по чьему-то высшему желанию.       — Крест? — ухмыляясь, спрашивает Макс.       — Он родимый, — тепло и с каким-то уверенным спокойствием говорит она. — После того, что мы в молодости накуролесили, не было другой дороги. Знаешь, когда оказываешься на краю пропасти, когда никакие оккультные практики и ничьи советы не могут спасти от страшного, до жути пугающего диагноза, единственное спасение находится там, где ты меньше всего этого ждёшь. Вот и я, ничего не ожидая, вошла однажды в храм, поплакала, постояла у иконы, послушала, как поют, да там и осталась. И ни капли не жалею. — Лиза улыбается абсолютно искренне и честно. — Сам то как живёшь? Чем дышишь? Женат поди уже сто лет? — Петрова почему-то затихает на этом вопросе, будто свеча, что вот-вот дотлеет.

Кого ты видела из наших и где?

Я тоже ни с кем давно.

Давай мы спрячемся с тобою в кафе,

А завтра пойдём в кино.

      Для Макса рассказ Лизы становится будто кирпичами, которые складываются в стену, отделяющую прошлое от настоящего. Нет в них обоих того задора, максимализма и уверенности в том, что молодость всё простит. У обоих за плечами теперь не школьные оценки, влюблённости и такие сложные, но такие юные переживания. У них теперь опыт, раскаяние, череда отношений и сражений. И рассказом о своих делах Левин цементирует эту стену. Он говорит и о сроке, который пришлось отмотать из-за ошибок всё той же юности, и о скучной управленческой работе, и о том, как он устал от непроходимой дремучести подченённых. Только на последний вопрос о личной жизни отвечает, усмехаясь:       — А что до дел сердечных… Свободен, как ветер в поле. Кто ж меня выдержит, Лизок, — он всегда обращался к ней так. “Лиза” для той версии, которую любит хулиган Левин, слишком мягко.       — Ну-ну, не наговаривай на себя, Максим, — она осторожно кладёт свою чуть прохладную от стакана ладонь на его горячие руки. Никогда Лиза полным именем его не звала, а сейчас вот захотелось. То ли осознание, что прошлого не вернуть, то ли взросление… — Знаешь ведь, что можно тебя не только терпеть тебя, но и любить, как бы ты сам этому не сопротивлялся, — Петрова будто препарирует старую рану, вбивает в их сплетённые ладони длинный мебельный гвоздь.       Максим дёргается, будто чувствует эту боль. То ли от сцепленных пальцев (как раньше), то ли от тоски в голосе Лизы (которой раньше не было), то ли от ощущения, что больше между ними ничего не будет (ведь как раньше закончилось). Они расстались по-глупости. Ссора, которая сейчас не значила бы ничего, тогда оказалась камнем преткновения. Максим был вспыльчивым, Лиза упрямой. А их любовь — яркой, пылающей, но не способной примирить разногласия. Но может… а вдруг… Левин готовится предложить Лизе сбежать в кино, как много лет назад, но у Лизы звонит телефон. На той стороне кто-то чужой, но кто-то, кому его Лизок срочно нужна. Дела, дела, дела. Все свои фильмы они уже досмотрели. Максим помогает Лизе надеть куртку и по-дружески (теперь по-дружески) целует в висок. В глаза вновь бросаются зажившие проколы изящных хрящиков. Они обмениваются телефонами, но отчего-то Левин уверен, что так никто никому и не позвонит. Жить ностальгией можно ровно до того момента, когда она не начинает превращаться в тоску. А в их случае это случится так скоро, что они оба не успеют заметить. Уже начало. И Макс принимает единственное понятное для себя решение: он просто заставляет себя думать, что когда Лиза курила траву и слушала регги, она ему нравилась больше. Они прощаются всё под тем же дождём. А может и дождь уже другой.       — Ты хоть регги ещё слушаешь? — в улыбке Макса тепло встречи и последний отблеск прошлого.       — Нет, теперь моя музыка — псалмы и песнопения, — она улыбается уж как-то слишком печально и ускользает в Питерский дождь и туман, коротко поцеловав Левина, будто прощаясь навечно. Лиза уходит. Уходят ностальгия и тоска. Оба знают, что никто не обернётся и не позвонит. Оба верят — так надо. Всё к лучшему. А прошлое остаётся в прошлом. Пусть так и будет.

Но обменявшись телефонами, мы

Пошли друг от друга прочь.

Я шёл и думал, что меня дома ждёт

Опять одинокая ночь.

Ведь когда ты курила траву и слушала регги,

Ты мне нравилась больше.