Делириум

Белые стены. Они везде. Они начали преследовать меня даже во сне и я просыпаюсь в холодном поту, только чтобы снова упереться взглядом в белую пустоту. Я хотел бы видеть во снах деревья, или солнце, да хотя бы моё собственное лицо. Чёрт, я забыл даже как выглядит моё лицо. Я не помню, сколько времени прошло, с тех пор, как я здесь, я не помню голоса своей матери, я не помню, кто я такой. Тут даже нет зеркал. Увидь я своё отражение сейчас, я бы, вероятно испугался его. А может и разбил бы зеркальную поверхность. Щелчок замка прорезал тишину как скальпель. В пустоте звук показался мне достаточно громким, чтобы вздрогнуть от него. Я вижу его. Чернильное пятно тёмных волос с проседью на висках, уложенных назад. Очки в тонкой металлической оправе слишком элегантны для этого места, тут нет полумер, либо пустота, либо гротеск безумия. Он же выбивается всем своим видом в этих его классических костюмах под распахнутым медицинским халатом. Доктор Лекс Тимо`рис Я не встаю с кровати, этот ритуал нам уже привычен. Он приходит, ставит табурет к моей кровати, садится и смотрит этими своими серыми глазами на меня будто препарирует. Каждым словом, каждым жестом. Он мне привычен. Я боюсь его. Сам не знаю, почему, но я не могу долго на него смотреть. – Вы обещали, что скоро выпустите меня ещё около месяца назад, доктор Тиморис. Я нормален, по крайней мере настолько, чтобы продолжить терапию вне больницы. Я ведь не представляю угрозы ни себе ни кому либо. Моё сознание не затуманено. Он снисходительно склоняет голову на бок и слишком яркая белая лампа над его головой начинает напоминать мне нимб. Отсвет падает на его очки. Он пролистывает папку. Мой файл. Летопись моего безумия. У всех здесь есть такие. Каждая слеза, каждый припадок, каждое неосторожное слово, брошенное при врачах — всё запечатлено на бумаге в холодных терминах. Что-то живое и кровоточащее в этих папках становится высушенным как листва в гербарии. — Эдди, Эдди, Эдди– он повторяет моё имя, а оно от этого начинает терять смысл. Закидывает ногу на ногу.– Нормальность такое необъективное слово. Оно как хрустальная туфелька, в которую мы все стараемся влезть, отсекая ненужное и неугодное. Так и твоё сознание игнорирует то, что ты не хочешь видеть Доктор отвлекается от мысли, вычитывая что-то в его любимой сводке на меня. — Я говорил скоро? Прости, дни здесь текут как один. Один из эффектов покоя, люди перестают чувствовать время так чётко. Но давай не будем отвлекаться на рассуждения, Эдди. Дело не во времени, а в прогрессе. А я, к сожалению, в тебе его не наблюдаю. Доктор снова поднимает взгляд, от чего я чувствую себя зажатым между лабораторных стёкол. — Ты говоришь, что твой разум в порядке. Это хорошо, очень хорошо. Но, скажи мне, Эдди… Что на счёт прошлой ночи? — Прошлой ночи…? — Мои брови сходятся в недоумении. — Ночная медсестра сделала пометку в твоём файле, Эдди. Она услышала всхлипы. Ты плакал во сне. А утром схватил санитара за руку, когда тот приносил тебе лекарства. Старые привычки? Твои воспоминания стали пробираться на ружу, не так ли? Знаешь, как это выглядит для меня? Это выглядит как ровная противоположность прогресса, Это выглядит, как отсутствие контроля над собой, опасность, запертая в твоей голове.– Он снимает очки, смотря на меня в упор. — И моя работа, моё единственное намеренье это уберечь тебя от этой опасности. Защитить тебя от тебя самого. — Но я не помню такого…– По правде говоря, я много чего не помню — Всё дело в этом месте. Я… боюсь этого места — Волосы спадают мне на лоб, и я нервно поправляю их. Я здесь уже столько времени, что они доросли почти до плеч и помню себя самого только в общих чертах. Блонд, зелёные глаза, родинка на левой щеке — вот всё, что от меня осталось. — Пожалуйста, мне нужно что-то помимо этих стен. Они начинают пугать меня. Вы начинаете пугать меня. Губы доктора растягиваются в слишком холодной профессиональной улыбке. Я яснее вижу его морщины, положенные каждому мужчине среднего возраста. Его худое острое лицо с этой улыбкой нервирует меня. Особенно, когда он наклоняется ближе, как сейчас. Доктор переходит на мягкий шёпот. Жалкая иллюзия сочувствия. — Тише, Эдди. Ш-ш-ш, всё в порядке Конечно, ты напуган. Страх естественен. Это способ твоего мозга сказать тебе, что что-то не так. И что-то действительно сломано. Внутри тебя. — Он протягивает руку, легко постукивая подушечкой своего длинного пальца по моему виску. Касание, даже такое лёгкое, чувствуется инвазивным. Но я заставляю себя усидеть на месте, не вздрогнув. — Ты не можешь вспомнить свои же действия, Не можешь вспомнить, сколько тут находишься. Это, должно быть, ужасно. Мне очень жаль, правда. Доктор Тиморис убирает руку, отклоняясь назад. Он смотрит на меня с беспокойством математика, ищущего ошибку в уравнении. — Но вот в чём проблема, Эдди. Клубок, который нам нужно распутать. Ты говоришь, что тебя пугает это место. Но это учреждение… — Он делает широкий жест руками. — .Безопасно. Белые стены нужны, чтобы успокаивать тебя. Сдерживающие меры нужны чтобы оградить тебя от вреда себе. А медикаменты помогают заглушить плохие мысли. Так что если ты напуган здесь, в самом безопасном для тебя месте… Куда же ты тогда пойдёшь? Мир за этими стенами громок, Эдди, он жесток. В нём есть те углы, о которые ты поранишь себя. Док складывает руки на коленях, у него в глазах опять эта напускная жалость. Не могу терпеть когда он смотрит на меня как на глупого. Не как на идиота, а именно как на глупого, это гораздо хуже. Идиота просто можно послать куда подальше, а глупенького терпят из соображений уничижительной жалости. Он продолжает — Разве это то, чего ты хочешь? Пораниться? Или ты хочешь остаться здесь, в тишине, где я могу защитить тебя? Выбирай, но помни, Эдди… — Его улыбка становится острее, у меня мурашки по спине пробегают — Я доктор и я знаю, как для тебя лучше. Я впадаю в ступор. Потому что мне уже кажется, что я не знаю ничего, кроме того, что отпечаталось в моей голове его голосом. Иногда мои мысли звучат так, будто он нашёптывает мне на ухо. Но… Мои взгляд, до этого застрявший на моих руках, поднимается на Доктора Тиморис. — Я хочу на улицу. Я…бледен? Это так? — Может поэтому Доктор и мед персонал иногда смотрят на меня, как на призрак, думается мне — Я так давно не чувствовал солнца. Сидел под этим окном, ловя только то, что пропускает сюда стекло и решётки. Это место…я не чувствую себя в безопасности. Моё тело напрягается. Мышцы, импульсы, что-то животное и инстинктивное говорит мне бежать. Но куда? Ах да, здесь нет выхода. Но я всё равно предпринимаю попытку бегства, не телом, но глупой идеей — Если мне нельзя выйти в общество, может вы можете перевести меня куда-нибудь? В другую больницу? На секунду выражение лица Доктора Тимориса показывает не профессиональную маску, что он надевает в каждой нашей беседе, но что-то тяжёлое и раздражённое. Уголок его губ дёрнулся, будто я задел его за живое. Видимо, своими опрометчивыми словами я уязвил профессиональное эго доктора. Он быстро восстановил своё снисходительное выражение лица, но в его серых глазах я вижу холодный блеск метала скальпеля. Будто он бы задушил меня на месте, если бы мог. Его длинные пальцы медленно закрывают папку, и он кладёт её в сторону. На покрывало, но достаточно далеко от меня. Потом ставит локти на колени, склонившись вперёд, вторгаясь в моё пространство. — Другой госпиталь? Опять склоняет голову на бок. Есть в этом что-то птичье. — Ты хочешь, чтобы я тебя перевёл? Куда? В какое-нибудь яркое, шумное место с открытыми окнами? Где доктора не будут беспокоится о том, чтобы привязывать тебя по ночам? Где ты смог бы найти что-нибудь острое, м? Такой лечебницы для людей с твоими проблемами ты не найдёшь, даже объездив весь Йоркшир. Доктор говорил мягко, но не сводил с меня глаз как сокол или стервятник. Я не могу определиться между этими образами по той причине, что не могу до конца определиться, доверяю ли я ему. Он игнорирует то, что я задумался и, ничего не ответив, пялюсь расфокусированным взглядом на его лицо. Он продолжает говорить, а я, заметив собственный выпад из реальности, отвожу от него взгляд. — Разве ты не видишь, Эдди? В тебе говорит твоя болезнь. Часть тебя, которая хочет навредить. «Просто другой госпиталь» звучит невинно, звучит почти как свобода, но… Доктор похлопывает своей рукой мне по колену, я чувствую холод его костлявых рук через дешёвую ткань больничных штанов. Подбадривает как побитого пса. — Помнишь ли ты как попал сюда? Я пытаюсь вытащить воспоминание на ружу, но там лишь зияющая дыра. Мотаю головой. Он почему то улыбается шире. — Когда тебя привели сюда ты был в крови, Эдди. Ты кричал. Я был там, вколол тебе успокоительное, пока санитары держали тебя чтобы ты не бился головой об пол. И я пообещал себе, что постараюсь сделать для тебя всё, что смогу. Что я не сдамся как каждый другой врач в твоей жизни. Посмотри на себя теперь, ты спокоен, ты мыслишь. Он оставляет свою руку на мне, прижимая большой палец. Это давление, этот жест, видимо, по его мнению должен держать меня в реальности, поддерживать, но это похоже на закрывающуюся ловушку. — Я — единственный, кто понимает твой мозг, Эдди. Я могу разобраться в тех лабиринтах твоего разума, куда ты сам не заглядываешь. Любой другой запер бы тебя в комнате и забыл, увеличил бы дозу лекарств до того, что ты бы мог только лежать и смотреть в потолок. На тебе бы применили такие препараты, при которых даже думать невозможно. Я же слушаю тебя, забочусь о тебе. Я — причина, по которой ты ещё являешься собой. Несмотря на то, сколько фрагментов себя ты потерял. Он говорит спокойно, делает открытый жест руками, будто показывая что ему нечего скрывать. — Так что нет, я не могу тебя перевести.Но… Он даёт тишине упасть, будто раздумывая, давать ли мне крупицу свободы. Заставляет меня чувствовать надежду, которую я ещё не успел окончательно потерять. — Возможно, мы могли бы обсудить выходы во двор. Под присмотром, конечно. Пятнадцать минут. Если сможешь вести себя хорошо. Если докажешь, что контролируешь себя, что не опасен. Сможешь сделать это, Эдди? Сможешь вести себя хорошо для меня? Я чувствую как что-то тяжёлое и мрачное поднимается на ружу от этих слов, оставаясь ощущением в моих кишках. Я будто слышал это раньше, но не могу этого вспомнить. Не могу ухватиться за кусок сознания, который знает, что случилось со мной. Или что сделал я. — Да. Я постараюсь. — Несмотря на странное ощущение мысль о траве под ногами, даже на 15 минут, воодушевляет меня. Он, кажется, замечает это по выражению лица. Он выглядит довольным. Будто я шестерёнка, которая только что встала на место. Он встаёт, поправляет медицинский халат, и пару мгновений просто смотрит на меня. Холодный белый свет лампы отбрасывает сгущённую тень на черты его лица, делая его похожим на череп. — Хорошо. Это хорошо, Эдди… Это прекрасно. Доктор разворачивается, проходит к двери, но его рука застывает на ручке. Он медленно поворачивает голову назад через плечо, смотрит на меня. Тишина и взгляд пронзительны, как пуля, а потом он говорит. — Знаешь ли ты, о чём я думаю? Где-то внутри, глубоко внутри, ты хочешь оставаться здесь. Эти стены стали тебе домом. А дом это безопасность, это люди, которые заботятся о тебе достаточно, чтобы сдерживать тебя. Он делает паузу. Его холодный и серьёзный взгляд сменяется чем-то, похожим на то, как кот смотрит на любимую игрушку. — Завтра двор. Если ты будешь хорошим. Если будешь крепко спать. Если не будешь пугать медсестёр. Маленькими шагами мы будем строить доверие. Доктор Тиморис открывает дверь, давая мне взглянуть на небольшой кусочек коридора. Ещё больше белого, ещё больше этого яркого света ламп. Он выходит, оставляя меня в одиночестве. Дверь закрывается. Я слышу щелчок замка. Я всегда его слышу. Потом лишь тишина, которую перебивают редкие и тихие голоса с другой стороны, электрическое жужжание ламп и моё собственное дыхание. Слова доктора проникают под мою кожу, в кости. Обволакивают, как тяжёлое одеяло, в которое меня замотали с головой. Может быть, он прав. У меня смешанное послевкусие от этой мысли. Я располагаюсь на кровати. Уже так привык к ней, что не чувствую, как пружины матраса впиваются мне в спину и рёбра. Пялюсь в потолок, не замечая течение времени. Оно плывёт без моего ведома, а я сплю на яву. Моя голова становится пустой. Жду сигнала уснуть — отключения ламп, скрипучего голоса санитара за дверью, вещающего об отбое. Потом я слышу шорох. Обычное дело, на которое я бы не обратил внимания, если бы в следующий момент кто-то не просунул небольшой кусок бумаги в щель под дверью. Момент я просто пялюсь туда, на пол у двери. Удивлённо, с подозрением. Слышу как шоркающие шаги удаляются по коридору, пока не пропадают полностью. Потом наконец встаю. Шагаю босыми ногами по голому полу, осторожно поднимаю записку, рассматривая её. Рисунок на ней похож на детский. Всё как полагается, трава зелёным мелком, деревья, солнце в углу. Такие рисуют в каждом детском саду. Или в психиатрической больнице. Поразительный дуализм подобных каракуль. Усмехаюсь своей же мысли, переворачиваю записку и натыкаюсь взглядом на большие буквы, выведенные неосторожным почерком, будто у писавшего дрожали руки. «НЕ ДОВЕРЯЙ ЕМУ» Гласят буквы, выведенные чёрным мелком. Я хмурюсь, тупо пялясь на странное послание. Ищу подпись, но не нахожу ничего. Ни намёка на то, кто бы мог такое оставить. Не знаю, сколько минут я стою, не отводя взгляд от больших неосторожных начертаний, сложенных в слова. Но в конечном итоге…а что мне остаётся? Единственный человек, про которого это могли написать не так давно вышел из моей палаты с улыбкой на лице. Помимо него мне не за что цепляться. Некому верить. Эта записка будто смеялась надо мной. Я чувствую всем нутром, что что-то не так, а тот, кто мне это подкинул, должно быть пациент из тех, кто в общих палатах, думает, что я настолько глуп, что не замечаю странностей своего лечащего врача. Только вот у меня нет выбора. Ни выбора. Ни входа. Ни даже воспоминаний. Я больше похож на пластиковую куклу, чем на человека. Вздыхаю, сворачиваю этот кусок бумаги и вкладываю его в небольшую дыру в матрасе. Меж тканью и набивкой. Не хочу, чтобы у меня это нашли. Не помню, что-бы меня здесь как-то наказывали, но один чёрт бессознательно этого боюсь. Лампы наконец тухнут, скрипучий голос санитара раздаётся из-за двери. И я ложусь спать.