Кощей и Сын Солнца

В далекой-далекой стране, где никогда не светило солнце, всегда было очень грустно. Конечно, там ведь не было солнца! Все постоянно толкались, спотыкались, не находили дороги — и так целая страна! Все потому, что кое-кто, не важно, кто это был, ненавидел солнце — такое яркое, жаркое, противное… Хотя, пожалуй, я сразу же в своем рассказе допустил ошибку — назвал солнце противным. Сразу же понятно, что этот кое-кто, неважно кто — это я сам. Король того самого подземного царства, в котором никогда не светило солнце — вот, кто я. Человек, ненавидящий тепло, еду, не переносящий свет — вот, кто я. И имя мне — Кощей. Федя Кощей. Вернее, я, конечно, был Федей Достоевским, но мне нравилось, сидя на троне из черепов, говорить всем, что моя фамилия — Кощей. Тем более что проверить, так ли это, никто не может — за вечность в темноте все давно разучились читать. Да и бумаги с документами истлели. Жаль, в темноте не видно трона из черепов... Потому и королевство мое подземное бунтовать бы не посмело никогда — а ну как я действительно бессмертный Кощей, Великий и Ужасный? Да к тому же Федя, — чем я, конечно же, без зазрения совести пользовался. Ну а почему нет? И все бы так и продолжалось, темно и уныло, если бы небосвод пещеры в одном месте не рухнул. Конечно же, я пошёл разбираться с последствиями первым — домики в подземном царстве были особенными, они располагались верх тормашками, а потому не было опасности, что камни упадут прямо на чьи-то крыши, ведь крыш, собственно, и не было, точнее они были, только тоже верх тормашками. Но все еще была вероятность, что следом, как домашние летучие мыши, посыпятся с потолка сами домики. Все ровные и все, как один, вверх тормашками. Потому мудрый и заботливый правитель, каким бы злым диктатором не был, то бишь я, пошёл на проверку сам, не доверяя это дело ни лакеям, ни прочим подданым. Это ведь важное дело! А важное дело, как известно, необходимо делать только самому. У разлома было все как-то странно — трава, цветы, какие-то насекомые парят, пыль оседает… Но самым странным было то, что я все это ВИДЕЛ! Ведь в подземном царстве тьмы имени Кощея, моего имени, как известно, совсем нет света, а значит и видеть ничего нельзя, и все постоянно спотыкаются в темноте — так почему же я видел траву, цветы и пыль? Задаваться этим вопросом мне предстояло бы долго, если бы из пыли не вышли, материлизовываясь прямо в воздухе, три юноши, в которых я с трудом, но узнал чистый свет, сыновей Солнца. — Только этого не хватало… — севшим голосом пробормотал я. Один, старший, был мне знаком — первый луч, самый мелкий, да самый удалой. Звали его Рампо, был он черноволос, белокож, и на морду лица ехиден очень. Второй припоминался смутно — еще мельче самого мелкого, но этот луч, хоть и совсем мал, да обжигает теплой весной. Звали его Чуя, был он рыжим аки беличий хвост, синеглазым, будто в глазах его вода речная, что отражает солнечные блики, да не в меру пафосен, и к тому де вспыльчив. Третий знаком не был, он стоял по центру и, кажется, то ли был самым младшим, а как известно во всех сказках — самый младший всегда и самый большой дурак, и самый большой везунчик одновременно, - то ли раньше просто носа не показывал с неба, а значит тоже был младшим. Но в голове такой младшенький укладывался с трудом — высок он был зело. Аки колокольня, хотя в моем царстве я и колокольни потребовал перевернуть вверх тормашками и они стали совсем даже не высокими, а очень даже наоборот. Под два метра ростом, вот каков был третий сын Солнца! И спрашивалось после этого: от кого же жена Солнца такого молодца нагуляла? Спрашивалось бы, ка бы не светился придурок длинный, чуть ли не сильнее братьев своих. Чертами он был нежен, если бы шрам через глаз не придавал лицу безуминки небольшой. Сами глаза были как у братьев, только по другому — правый зеленым оказался, это в Рампо, а левый синим, то в Чую. Локоны его белые ни на что похожи не были, это был свет чистый и струящийся, уложенный в косу растрепанную. На шее бубенчик, на конце косы — помпон от шапки. Костюм весь, будто из цирка сбежал. А на лице… На лице оскал безумный, который всю нежность черт на нет сводит. — Зачем ко мне приперлись? — шиплю я, щуря глаза подслеповато. В подземном царстве света нет, поэтому все его жильцы стали слегка подслеповаты. — Вытаскивать вас, кротов, на Свет Божий! — выплевывает Чуя надменно. Как и вечность назад — тот еще придурок. — А тебе, Достоевский, по щам надавать, за то что людей в страхе да темноте держишь! — Я не люблю щи, — тут же пожал плечами я. — Лучше чаю надавайте, чёрного, листового, а то у меня, видите ли, не растёт. Приходится пауков заваривать, — на этом моменте я широко зевнул, показывая свои острые акульи зубы, соединенные паутиной — результат заваривания пауков. — И вообще, долго вы шли! Премии за образование государства-утопии должны быстро раздаваться, бюджет страны не резиновый. — Твою утопию легко перенести на поверхность, — поправил очки старший сын Солнца, Рампо. — А тут ты, как и все жители, от недостатка витамина D в депрессию вон впадаете. Не дело это, собирай манатки и заканчивай с аутоагрессией, она еще никого до добра не довела. Вылезешь — я тебе психолога знакомого посоветую. А надо сказать, что страна подземная, не смотря на темноту, вечные спотыкания и дома верх тормашками, была настоящей утопией. В прямом смысле — ведь город был утоплен в недра земли, и в переносном — все тут жили счастливо! Я много об этом думал, создавая идеальное государство, потому и сделал так, что все будут спотыкаться — так каждый будет виноват, и каждый своих детей будет учить извиняться. Циники в мире счастливых альтруистов — вот главный бич любого социального государства. Они рождают все новых и новых циников, зараза распространяется. Тот, кто не хочет извиняться за малое, рано или поздно без угрызений совести совершает большое, а тот, кто понимает ужасность чей-то отдавленной ноги и извиняется за это, хоть и не виноват объективно, никогда не пойдёт на что-то похуже той самой отдавленной ноги. Круг замыкается, ведь когда некому творить зло, оно не может плодить прочее зло. Постепенно люди совсем забывают о зле — для них злом становится тоска тьмы, вечные спотыкания и пауки. Когда некого и нечего осуждать, ведь сам в той же мере грешен, люди не подвергаются осуждению, когда некому и нечего предьявлять, ведь сам в той же мере грешен — люди не устраивают сцен и скандалов. Когда циников, рождённых из самых наивных добрячков через боль, нет даже в книгах, которые все истлели, ни один человек не способен на циничность. У меня действительно получилось создать утопию, пусть и построеную на жестоком диктате. Остро-социальные вопросы оказались решены все до единого за вечность во тьме, а потому и жизнь была счастливой в той мере, которую каждый мог себе позволить в бесконечной темноте и идентичности каждого дня. У этих людей не осталось радости, потому и не было сил на разочарование, на обиду, на проблемы. Не было сил на преступления, на целенаправленный вред, а все случайные случаи убийств и прочих преступлений даже не наказывались — совесть сжирала нечаянного преступника с потрохами. Милосердность, как следствие отсутствия циничности, исключило нищету и страдания отдельных слоёв общества. Опасные профессии хорошо оплачивались, в том числе уважением, отсутствие предубеждений побудило полное равенство людей с разными возможностями и предпочтениями, каждый спокойно занимался тем, что необходимо. Идеальное государство депрессии и апатии. Идеальный мир вечной грусти. — К чему мне поверхность? Я ненавижу солнце, так пусть и все остальные вокруг меня живут без него, — пожал я плечами. — Да воцарится тьма! Рампо хотел было сказать, что вся ненависть к солнцу напускная и за ней не стоит ничего кроме болезненного самопожертвования ради государственной системы без преступлений, что страдания перенесенные становятся страданиями причененными и только в себе этого правила я истребить не смог, хоть и сделал это для своей страны, но его перебили. Заговорил третий сын Солнца: — Да как ты можешь! Твои люди страдают, даже ты сам страдаешь, но добровольно выбираешь обречь всех и себя на вторую вечность под землёй?! Ты слышишь, что несёшь?! Такие альруистичные оптимисты — вот кого я воспитал из этих людей. Все до одного у меня были такими, только вместо возмущения они чувствовали удивление, вместо претензий высказывали вопросы. Вот, почему мы не выйдем на свет — на свету все мгновенно вернётся обратно. Свет и есть возмущение вместо удивления, а возмущение ведёт не к решению проблемы, а к усугублению. — Вы не выйдете из того круга, что пропустил вас сюда, — напряжённо произнес я. — И никто не выйдет к вам из моего царства. Я эвакуирую ближайшие дама под предлогом осыпающихся сводов и вторую вечность мы проведём как и первую, во тьме и спокойствие. И я стал уходить, оставляя сыновей Солнца бессильно смотреть на очерченный им круг, откуда они не могли выйти — ведь камни в моём подземном царстве так долго не видели света, что разучились его отражать. Не заметил я, что младшенький сын Солнца достал зеркало небольшодаиз кармана белой шинели, да разбил его вдребезги, чтобы после собрать звездчатый многогранник. Полетели лучи по всему царству тьмы, в каждый домик, что висел вверх тормашками, залетели. Чуя рванул к визирю моему, Дазаю, что всю вечность жаждал свой второй луч солнца, Рампо — к казначею моему, Эдгару, что редко-редко, да мечтал о первом солнечном луче, а третий сын во дворце меня настиг и с ног сбил. Странное это было чувство — вот будто все планы пошли крахом, а все-таки личное счастье оказалось важнее всей страны разом. Тёплый, светлый, солнечный — все то, что я ненавижу искренне и живо, сейчас весело смеялось, дорвавшись до самых темных уголков самого темного царства а мое тело от касаний его наполнялось в кои то веки тем витамином странным, чье название говорил первый луч, но я его забыл. Моей стране только предстояло развалится и собраться заново в самую обычную страну, наполненную солнцем и конфликтами. А я, зная об этом, в дальнейшем все равно жил долго и, теперь, счастливо. И поделом!