Колючая синяя роза

Сегодня Исаги задержали в универе дольше обычного, и сейчас он возвращается домой уже ночью. В лицо дует тёплый ветер, всё-таки середина весны, хотя до лета ещё далеко. Он хочет скорее домой. К Кайзеру. Они обычно возвращались где-то в одно время, но Кайзер всё равно приходит на пару минут раньше. Только вчера Исаги купил новые цветы для Кайзера. Те самые синие розы, колючие, которые всегда напоминали ему Кайзера. Его тату, синяя роза от ладони до основания шеи, обвитая шипами. Исаги часто ловил себя на том, что не может отвести взгляд. Иногда, когда они лежали в постели, когда Кайзер засыпал и не мог контролировать своё тело, Исаги проводил пальцами по этим шипам, по гладким лепесткам, по стеблю, что тянулся вверх. Кайзер никогда не просыпался в такие моменты. Или делал вид, что не просыпался. Но Исаги казалось, что это единственное время, когда он может прикасаться к нему по-настоящему. Без фальши. Без игр. Просто чувствовать под пальцами его кожу, его боль, его красоту, запечатлённую в чернилах. Он покупает эти розы у особенного владельца, который делает их на заказ специально для него. И каждый раз, когда он их берёт в руки, он думает о Кайзере. О том, как колюче и прекрасно всё, что с ним связано. Исаги продолжал думать о Кайзере. Где он сейчас? Дома? Или всё-таки решил зайти в то самое кафе, куда они часто ходят вместе? Он как раз направлялся туда, хотел немного посидеть в одиночестве, потому что в это время там почти всегда пусто. А потом уже и домой. На улице было тепло, и двери кафе стояли распахнутыми настежь, приглашая внутрь, и через них можно было расслышать всё, что говорили посетители. Кафе было маленькое, уютное, всё пространство мягко подсвечивали жёлтые гирлянды, и в этом тёплом свете Исаги вдруг увидел знакомые очертания. Даже два. Алексис Несс. С Кайзером. Они сидели за столиком и о чём-то говорили. Исаги подошёл ближе, остановился у входа, спрятавшись в тени, и начал слушать. Они говорили о какой-то работе, проекте, что-то такое, что Кайзеру нужно было сдать, но делать самому не хотелось. Исаги слышал, как Кайзер просит Несса о помощи, как он говорит тем особенным тоном, которого Исаги никогда не слышал в их разговорах. Слишком сладко. Слишком фальшиво. И Несс, глупый Несс, который всегда был рядом, который всегда был рад помочь, даже когда его просто использовали, даже когда Кайзер смотрел сквозь него, не замечая, не ценя, не видя в нём ничего, кроме удобного инструмента. Исаги сжал зубы. Он видел эту разницу. Между тем, как Кайзер говорит с ним, грубо, честно, иногда больно, но по-настоящему, и тем, как он говорит с Нессом — сладко, манипулятивно, используя его, не уважая, не ценя. И почему-то именно сейчас это ударило сильнее, чем когда-либо. Он смотрел на Несса и вдруг узнавал в нём себя. Того себя, каким был раньше. Того, кто тоже ловил каждое слово Кайзера, кто тоже верил в его фальшивые улыбки, кто тоже был готов на всё, лишь бы быть рядом. Пока однажды что-то не щёлкнуло. Пока Кайзер вдруг не посмотрел на него иначе. Не по-настоящему, нет — Кайзер вообще не умеет по-настоящему. Но иначе. Без той сладкой фальши, которой сейчас кормил Несса. Исаги до сих пор не знал, что тогда произошло. Почему именно он стал тем, с кем Кайзер перестал притворяться. Но сейчас, глядя на Несса, он впервые понял, что, возможно, это ничего и не значило. Возможно, Кайзер просто меняет маски. А настоящего под ними нет вообще. Исаги слушал. Слушал этот разговор от начала до конца, каждое слово, каждую фальшивую нотку в голосе Кайзера, каждую улыбку, которая предназначалась не ему. И с каждой секундой внутри что-то переключалось. Не злость. Нет. Какая-то глухая, тягучая усталость от всего этого. От того, как Кайзер умело манипулирует людьми. От того, как Несс слепо ведётся. От того, что он сам, Исаги, когда-то тоже был таким. Или до сих пор? Он вдруг поймал себя на мысли, что почти ничего не знает о Кайзере. О том, откуда он взялся. О том, почему он такой. Каждый раз, когда разговор подходил к чему-то настоящему, к детству, к боли, Кайзер умело переводил тему. Переключался. Играл свою игру. И Исаги позволял. Потому что верил. Потому что хотел верить. Потому что в те редкие моменты, когда он касался пальцами его тату, когда гладил шипы, нарисованные на его коже, ему казалось, что он прикасается к чему-то живому. Но сейчас он понял: шипы были настоящими всегда. А вот то, что под ними, он так и не узнал. А теперь стоял здесь, слушал эту фальшь и понимал, что сегодня он это не проглотит. Он сжал букет сильнее, так, что шипы впились в ладонь сквозь бумагу. Боль пришла вовремя, холодная, трезвая. Такая же настоящая, как те шипы на коже Кайзера, которых он касался ночами. Исаги развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Не дожидаясь его. Он знал, что Кайзер рано или поздно вернётся домой. И знал, что их ждёт нелёгкий разговор. Сегодня он не даст перевести тему. Доберётся до правды. Чего бы это ни стоило.

***

Кайзер зашёл в квартиру, и всё вроде выглядело обычно, но что-то было не так. Атмосфера. Обычно в это время горел основной свет, и Исаги что-то делал на кухне, радостно встречая его, а сейчас было видно только лёгкий свет луны, пробивающийся из-под туч, и одну лампу, которая тускло светила из закрытых дверей их спальни. Если бы не этот слабый свет, Кайзер и вовсе подумал бы, что дома никого нет. Кайзер немного постоял в раздумьях, но всё же сдвинулся с места, поддавшись чему-то непонятному. Со стуком бросил ключи на полку, подошёл к спальне, уже поднял руку к дверной ручке и хотел открыть, но на мгновение остановился. Будто что-то осознал. Хотя, казалось, он и с самого начала понимал, что что-то не так. Кайзер всё-таки открыл дверь, но не особо спешил входить. Немного постоял, вглядываясь в комнату, и увидел Исаги, сидящего на кровати, опустив голову вниз. В руках у Исаги всё ещё был тот самый букет, который он купил сегодня, как и все остальные разы, когда эти розы зацветали. Кайзер решил не подавать виду, что что-то не так, всё ещё надеясь, что это не то, о чём он подумал, потому что сразу от одной мысли об этом к горлу подкатывала тошнота. Неужели тот сейчас предложит расстаться? Нет, нет, нет. Неужели он сделал что-то не так? Только не это. Потому что от одной мысли об этом Кайзеру становилось очень плохо. Кайзер прошёл внутрь медленно, почти не издавая ни звука. Осторожно приблизился к Исаги, положил руку ему на плечо, сперва просто коснулся, пробуя кожу на ощупь: тёплая, живая ли она, здесь ли он вообще. Его пальцы заметно дрогнули, но он всё же надавил чуть сильнее, утверждаясь, что тот реальный, что он здесь, перед ним, что не исчез, не растворился в этой тяжёлой тишине. Потом сел сзади, прижимаясь грудью к его спине, обвил руками его шею, положил голову на собственную руку и заглянул в профиль. В Йоичи. Он всегда так делал. Когда они ссорились, когда чувствовал, что Исаги злится, когда надо было сгладить, сделать вид, что всё нормально. Эта сладкая, приторная игра, в которой Кайзер притворялся нежным, а Исаги делал вид, что верит. И всё налаживалось и становилось как прежде. Но сейчас Кайзер сам не знал, зачем это делает. Руки сами потянулись по привычке: тело всё ещё верило, что ничего серьёзного не случилось и всё сейчас закончится. Оно само прижалось до упора. Будто внутри что-то щёлкнуло и сказало ему делать, как всегда, и оно пройдёт. Только он забыл, что в этом жесте не было игры. Он не контролировал пальцы, не думал о том, как выглядит со стороны. Просто прижался, замирая, и этим выдал себя с головой. Он не хотел этого разговора. Он хотел, чтобы Исаги обернулся, обнял в ответ, сказал, что всё хорошо. Но его собственное тело только что намекнуло: я знаю, что что-то не так. И этим ускорило то, чего он боялся больше всего. Он знал, что скоро начнётся. Знал, что назад дороги нет. И от этого внутри становилось так тревожно, так пусто, что хотелось отстраниться, убежать, спрятаться. Но он не мог. Секунды тянулись, а Исаги всё ещё не обращал на Кайзера внимания. Тому становилось всё нервнее. Он чуть сильнее сжал пальцы на плечах Исаги, пытаясь привлечь его внимание, заставить повернуться, посмотреть на него, но тот никак не реагировал. Глаза Кайзера заметались. То на профиль Исаги, то вдаль, в окно, за которым чернела ночь. Он не знал, куда смотреть, за что зацепиться взглядом, чтобы не сойти с ума от этой тишины. А потом взгляд упал на букет. Тот самый, который Исаги купил ему сегодня. Синие розы, свежие, колючие, завернутые в белую бумагу. Кайзер перевёл взгляд на окно, туда, где на подоконнике стояли старые цветы. Те уже зацвели, засохли. Странно, он даже не заметил. Исаги всегда тщательно следил за ними, чтобы в комнате всегда был свежий запах роз. Так же тщательно, как следил за Кайзером. Только Кайзер этого не замечал. Исаги, как всегда, купил новые. Кайзер потянулся к букету, к рукам Исаги, хотел забрать его, поставить в вазу, заменить старые на свежие: привычное дело, почти ритуал. Но вдруг замер. На белой обёрточной бумаге, в тусклом жёлтом свете настольной лампы, расползлось пятно. Оно казалось почти чёрным в этом мягком освещении, и Кайзер не сразу понял, что это. А когда понял, внутри всё оборвалось. Это была кровь. Засохшая, тёмная, уже въевшаяся в бумагу, и поверх неё новая, свежая, влажно блестящая в свете лампы. Она сочилась оттуда, где пальцы Исаги сжимали стебли, где шипы впивались в кожу, и, казалось, этому не было конца. Кайзер замер, глядя, как тёмная кровь заливает белую обёртку. Этот контраст был невыносим: чистая белая бумага и эта липкая чернота, что расползалась и въедалась в бумагу. И в тишине он слышал, как сбивается его собственное дыхание, как сердце колотится где-то в горле, не давая сделать вдох. Его одновременно отталкивала эта боль и притягивала к себе. Он смотрел на пораненные руки Исаги завороженно, как человек, что всю жизнь прожил в темноте и теперь впервые увидел слишком яркий свет: больно смотреть, но невозможно отвести взгляд, потому что это было настоящее. Впервые за долгое время что-то живое, невыдуманное, не сыгранное. И от этого становилось ещё страшнее. Чувствуя, что сейчас расплачется или, что ещё хуже, признается во всём, он позволил себе раздражение. Оно пришло вовремя, как спасательный круг, за который можно уцепиться, чтобы не утонуть. И мысли нахлынули: зачем ты это делаешь, зачем ты такой дурак. Но где-то глубоко он понимал, что это вопрос не к Исаги, а к себе. Просто признать это было слишком больно. Это был способ защититься от чувства вины, которое уже начинало просыпаться где-то глубоко внутри, раздирая грудную клетку изнутри. Кайзер посмотрел на свои руки: чистые, ни царапины, ни пятна. И рядом руки Исаги, окровавленные, искалеченные этими цветами, которые Исаги всегда дарил с любовью. И в этот момент он почувствовал себя физически грязным, хотя на нём не было ни одного пятна. Всё тело горело, будто его облили чем-то едким, будто это он сидел здесь и истекал кровью, а не Исаги. Впервые за всю жизнь он почувствовал, что его ложь — это не талант, не оружие, не способ выжить. Это ноша. Тяжёлая, вонючая ноша, которую он тащил на себе годами, а теперь она придавила не его, а того, кого он, кажется, правда... Он не додумал, не позволил себе, потому что думать дальше было слишком страшно. Он снова собрался, натянул на лицо привычную маску, спрятал за неё всё, что только что мелькнуло внутри. Он не мог позволить себе быть настоящим. Не здесь, не сейчас, не с ним. Потому что если он сейчас откроется, всё рухнет окончательно. — Йоичи, — сказал он как можно мягче, как можно заботливее, протягивая руки к его ладоням, но пальцы предательски дрожали, голос срывался, слова вылетали слишком быстро, слишком суетливо. — Йоичи, дай руки... тебе же больно, давай я обработаю, ну посмотри на меня, дай я... Он говорил и говорил, пытаясь заменить правду заботой, которая даже ему самому казалась фальшивой. Но другого он не умел. Увидев, что Исаги до сих пор его не слушает, или слушает, но слова никак не могут сорваться с его губ, Кайзер убрал руки с плеч Исаги, он решил привлечь его внимание любой ценой, лишь бы тот наконец посмотрел на него. Кайзер поднялся, а потом опустился на колени перед Исаги, обхватил его руки своими, держал их так крепко, будто они были единственным, что ещё держало его в этом мире. Его руки пачкались о кровь Исаги, становясь такими же грязными, как и у него, и в этом было что-то болезненно правильное, будто он наконец разделял с ним не только жизнь, но и боль. Он отчаянно сжимал их, почти тряся Исаги, умоляя того посмотреть на него, его лицо приобрело почти жалкий оттенок, свет от тусклой настольной лампы падал на его глаза, высвечивая в них что-то похожее на слёзы, казалось, ещё немного — и он сойдёт с ума. И тогда Исаги поднял взгляд. Медленно, будто наконец понял, что своим молчанием он ничего не решит, не решит этот разговор, который ещё даже не начался. Он посмотрел на Кайзера, на его вид, такой непривычный, почти жалкий, на глаза, что поблёскивали от тени так и не пролившихся слёз, будто тот, хоть и не признаётся, но сам уже не может держать под контролем свою фальшивую маску. Исаги смотрел на него растерянно, с отчаянием, и в то же время с жалостью, потому что он не знал, что делать дальше, не знал, как быть с этим человеком, который сидел перед ним на коленях и смотрел так, будто от него зависела вся его жизнь, и в этом взгляде было столько всего намешано, что Исаги на мгновение растерялся, не понимая, где заканчивается игра и начинается настоящий Кайзер, и есть ли он вообще, этот живой, или это просто очередная маска, очередная роль, очередной способ его обмануть. Исаги наконец открыл рот, пересохшие губы за это время, не размыкаясь, почти слились воедино, и сейчас, когда они разлепились, слова вырвались наружу, что-то громче шёпота, хоть и тихо, но твёрдо, без привычной мягкости, без колебаний. — Долго ты мне ещё будешь врать? Я слышал ваш разговор с Нессом. В кафе. Когда Кайзер услышал слова Исаги, он замер, удивлённо глядя на того, он даже почувствовал какое-то облегчение, хотя слова, которые тот сказал, должны были вызвать всё что угодно, но не это, наверное, облегчение от того, что спустя столько времени молчания он наконец заговорил, и появился шанс как-то объяснить, выкрутиться, снова сыграть свою привычную роль. — Йоичи, ну что ты такое говоришь? — голос его звучал примирительно, почти нежно, но в нём уже проскальзывали знакомые нотки, та сладкая фальшь, которую Исаги слышал в кафе. — Я просто просил его о помощи, это же обычное дело, ты всё не так понял. Давай я лучше посмотрю твои руки, тебе же больно, зачем тебе это всё сейчас... Когда Кайзер снова попытался перехватить руки Исаги, пытаясь забрать у него букет и откинуть его в сторону — этот жест был почти отчаянным, будто он хотел отбросить не просто цветы, а всю эту боль, всё, что происходило, будто если убрать букет, исчезнет и причина, исчезнет кровь, исчезнет этот разговор, исчезнет всё. Но Исаги почти резко оттолкнул его руки, и в тишине раздался резкий шлепок, по рукам Кайзера разлилось колючее ощущение, будто его ударили не просто по ладоням, а по самому нутру. — Прекрати, — голос Исаги дрожал, он больше не мог держать себя в руках, его спокойный вид исчезал, таял на глазах, сменяясь болью, почти отчаянием от безысходности, как донести до Кайзера то, что у него внутри, как заставить его понять, что вся эта фальшь убивает его медленнее этих шипов. — Прекрати эту свою игру. Сколько можно? Сколько можно обманывать всех вокруг? Меня... — он замолчал на мгновение, проглатывая слова, они застревали в горле, колючие, горькие, но он заставил себя продолжить, почти шёпотом, будто скорее говоря самому себе, но так, чтобы Кайзер услышал. — Я понял, что даже не знаю тебя. Не знаю тебя настоящего. А он есть вообще? Есть ли под всей этой ложью хоть что-то живое? Кайзер будто всё ещё из последних сил пытался удержать свою маску, пытался хоть как-то выкрутиться, и наконец выдавил из себя. — Йоичи, ну что ты... давай не сейчас... я не могу... Он опустил взгляд, больше не глядя в глаза Исаги, будто боялся увидеть в них что-то такое, от чего уже нельзя будет спрятаться, будто испытывая почти что стыд за свою ложь, за то, как тот искренен, а он продолжает врать. Кайзеру хотелось сказать, сказать хоть что-то, но он понимал, что Исаги не отступит, что либо он скажет правду сейчас, либо по своей же ничтожности, по своей же ошибке потеряет его навсегда, а он не хотел этого, очень не хотел, как не мог и сказать правду, не мог, потому что не умел, никогда не умел. Между ними повисла пауза, и Исаги больше не пытался ничего сказать, будто знал, что тот продолжит своё снова и снова, он просто замолчал, замерев в ожидании, с надеждой, что тот всё-таки не выдержит этой тишины, что она задавит его сильнее любых слов, и он скажет, признается, скажет хоть что-то, наконец честно. У Кайзера внутри что-то трещало по швам, он не мог сказать правду, не мог и потерять его, в нём всё перемешалось — страх, боль, бессилие, и вдруг накрыла ярость, злая, слепая, она толкала его вперёд, заставляла защищаться единственным доступным способом — нападать, бить, лишь бы не чувствовать этой боли внутри. Он резко поднялся с колен, схватил Исаги за плечи, не больно, но жёстко, властно, наклонился к его лицу так, что черты поплыли, исказились, стали почти чужими, и прошипел сквозь зубы: — А ты сам? Ты думаешь, ты такой идеальный? Ты тоже играешь, просто по-другому! Голос сорвался почти на крик, но в ту же секунду к нему пришло понимание, острое, как порез, это была неправда, он бил вслепую, бил в самое больное, потому что больше нечем было защищаться, потому что Исаги не играл, никогда не играл, а он, он всегда, всю жизнь. На лице Кайзера мелькнула странная смесь эмоций — злость, боль, растерянность, а потом она сменилась улыбкой, кривой, злой, безнадёжной, такой, какой он улыбался, когда всё уже было решено, когда игра закончена, а он проиграл, проиграл самому себе, проиграл единственному человеку, который, кажется, видел в нём что-то большее, чем он сам. Исаги смотрел на него, и в его глазах не было злости, только усталость, только тот вопрос, на который он так и не услышал ответа, только та боль, которую он носил в себе всё это время, он не оттолкнул Кайзера, не ударил в ответ, не сказал ни слова, он просто смотрел, и в этом взгляде было больше правды, чем во всех словах, которые они могли бы сказать друг другу. Кайзер выпрямился, убрал руки с плеч Исаги, и одновременно почти оттолкнул его назад, будто ставя точку, будто разрывая последнюю связь, которая ещё держала их рядом, не глядя на него, он подошёл к окну, медленно, почти неслышно, слово каждый шаг давался ему с невероятными усилиями, будто он нёс на себе груз всех своих лет, всей своей лжи, всей своей фальши. Он остановился у подоконника, где тускнели старые, засохшие розы, провёл пальцем по сухому лепестку, и тот осыпался, упал на пол, затерялся среди тишины, он смотрел в ночное небо, на холодную луну, и о чём-то думал, или пытался не думать, или просто давал себе время понять то, что он только что сделал. А за его спиной Исаги всё так же сидел на кровати. С руками в крови, с разбитым сердцем, но всё ещё с той надеждой, которая, казалось, умирала вместе с этими лепестками, рассыпаясь на мелкие кусочки, которые уже никогда не собрать воедино. Минуты тянулись. Кайзер продолжал стоять у окна, трогая засохшие лепестки и глядя на звёзды, не оборачиваясь назад, будто боялся, что любое движение разрушит эту хрупкую тишину, которая повисла между ними. Исаги молчал, и эта тишина была невыносимой, она проникала под кожу, заполняла собой каждую клетку, и Кайзер впервые в жизни почувствовал, что его привычные инструменты, вся его ложь, вся его фальшивая игра, перестали работать. Исаги всё ещё чего-то ждал, смотрел на него пустым взглядом, и Кайзер физически ощущал тяжесть этого взгляда на своей спине, он проникал глубже любых слов, глубже любой боли, которую он когда-либо испытывал. И в этом молчании он вдруг увидел себя — не того Кайзера, которого все боялись, а просто себя, без масок и ролей, без заученных движений, и от этого зрелища внутри всё оборвалось, потому что смотреть на себя настоящего оказалось страшнее, чем в глаза любому врагу. Это молчание говорило громче любых слов, говорило о том, что всё проходит, что всё, что он строил, всё, чем прикрывался, рассыпается в прах, что он всё испортил, и время вышло. Время вышло, и назад дороги уже не было. Он перевёл взгляд на засохшие розы, что стояли на подоконнике. Они выглядели так же, как и он сам, сухие, мёртвые и никому не нужные. От этого сходства внутри всё перевернулось, он не выдержал этого напряжения, не стерпел собственного бессилия, не смог принять того, что Исаги всё ещё рядом, всё ещё с ним в одной комнате, но уже так далеко, и всё ещё чего-то ждёт от него, хотя он сам не знал, чего именно. Рука его дрогнула, перестав гладить лепестки, он провёл пальцами вдоль стебля, гладил шипы, и те медленно, ощутимо впивались в кожу, резали, протыкали, оставляя кровавые следы, и он сжал стебель сильнее, пробуя на ощупь то, что чувствовал Исаги всё это время, ту боль, когда сдавливал этот стебель до побеления костяшек, ту боль, которую сам себе причинял. А потом он выдернул одну розу и резко повернулся к Исаги, размахнулся и швырнул её в него. Исаги дёрнулся, инстинктивно вскидывая руки, но было поздно, роза пролетела слишком быстро, задев его щёку и оставляя на ней тонкий кровавый след. Исаги зашипел скорее от неожиданности, чем от боли, прижал ладонь к щеке, а когда убрал её и увидел кровь, в его глазах наконец-то появилось удивление, смешанное с непониманием. Он перевёл взгляд на Кайзера, на его уже пустые руки, с которых теперь стекала его собственная кровь, на розу, что упала где-то на пол, и на сухие лепестки, рассыпавшиеся рядом. И тишина между ними стала ещё тяжелее, будто воздух сгустился перед тем, как всё должно было начаться. На мгновение они застыли. Исаги всё ещё в недоумении смотрел на Кайзера, не успев понять, что случилось, не успев додумать, как тот уже достал новую засохшую розу и снова кинул в него. Исаги на этот раз успел увернуться, и она упала на пол, рассыпавшись сухими лепестками, которые разлетелись в стороны, словно мелкая труха. Но Кайзер не останавливался, он кидал снова и снова, и в воздухе стоял только свист рассекаемых стеблей и тяжёлое дыхание, срывающееся с губ. И когда в третий раз роза полетела в Исаги, того перемкнуло. Он вырвал из своего букета свежую розу, ещё живую, упругую, и швырнул её в ответ, целясь прямо в грудь Кайзера. Та впилась в ткань футболки, оставив тёмное пятно, но Исаги не остановился, он хватал одну за другой и кидал, уже не целясь, просто наугад, просто чтобы тоже ранить, чтобы тоже почувствовать, что он не просто мишень. Кайзер не уворачивался, он сам кидал в ответ, и их руки уже были в крови, порезы покрывали пальцы, ладони, запястья, но они не чувствовали боли, только эту дикую, сжигающую всё внутри ярость. Они как безумные кидались друг в друга, резали друг друга, не чувствуя ничего, кроме этого горячего, слепого безумия, которое наконец вырвалось наружу и уже не могло остановиться. В комнате повис тяжёлый запах свежих роз, смешанный с запахом крови, на полу валялись свежие и засохшие лепестки вперемешку с каплями, что стекали с их рук, с их лиц, с их ран. Свежие розы, ещё недавно такие красивые, теперь были изломаны, растоптаны, втоптаны в пол вместе с сухими, и уже нельзя было понять, где живые, а где мёртвые — как и между ними самими. И казалось, этому не будет конца, пока силы совсем не иссякнут. Когда в очередной раз Кайзер потянулся к букету, чтобы снова схватить эту засохшую розу, чтобы снова впить её шипы себе в ладонь, берёт её, вдавливая колючки глубже в кожу, готовясь снова замахнуться на Исаги, того накрыло, это была злость, непонимание, дикое «какого хрена» — всё смешалось внутри, и он больше не мог стоять на месте, не мог просто смотреть на это бесконечное повторение одного и того же жеста, одной и той же боли, которую они причиняли друг другу снова и снова. Исаги подошёл к Кайзеру вплотную, вырвал из его рук эту чёртову розу, которую тот вот-вот собирался запустить в него, и толкнул так, что Кайзер ударился головой об окно, это был гулкий звук, который разнёсся по комнате, но Исаги не остановился, он ударил его в лицо, раз, другой, третий, не считая, не думая, просто продолжая наносить удары, потому что остановиться было страшнее, чем бить. Кайзер не оставался в долгу, он перехватил инициативу, схватил его за волосы, рванул в сторону, и они сцепились в жёсткой хватке, как дикие звери, что не поделили кусок мяса, только делили они не мясо, а что-то другое, чего сами не понимали, это было желание, чтобы другой наконец увидел, понял, почувствовал то, что они носят в себе, но не могут сказать словами, не могут объяснить, не могут выплеснуть иначе, кроме как через эту дикую, сжигающую всё внутри ярость. Они упали на пол, продолжая драться, уже без роз, без слов, только кулаки, только боль, только тяжёлое дыхание и хрипы, срывающиеся с губ, глухие удары тел об пол мешались с шорохом лепестков, что прилипали к мокрой от крови коже, к разорванной одежде, холод пола и жар тел — всё смешалось в этом безумии, которое уже нельзя было остановить, нельзя было контролировать, нельзя было даже осознать до конца. И лишь иногда, на долю секунды, они встречались глазами, и в этих взглядах было что-то, чего не передать словами, что-то, ради чего, наверное, всё это и началось, но сразу же следовал новый удар, новая хватка, новое падение в этот водоворот, из которого не было выхода, не было спасения, не было ничего, кроме них двоих, крови и лепестков, что кружились в воздухе, оседая на их разгорячённые тела. Когда они крутились на полу, Исаги закрутил Кайзера к тумбочке, на которой стояла лампа, и из-за сильного столкновения она покачнулась и глухо упала на пол, разбиваясь на осколки, что разлетелись вокруг них, и некоторые из них с силой впивались им в кожу, оставляя новые кровавые следы. В комнате стало темно, больше не было того тусклого успокаивающего жёлтого света, который согревал их всё это время, только холодный свет от луны пробивался сквозь окно, освещая их силуэты, и казалось, что уже не осталось ничего, что могло бы их утешить, луна светила так же холодно, как и они сами сейчас. Они на мгновение остановились, замерли, глядя друг на друга, будто только погасший свет смог привести их в чувство, будто в этой внезапной темноте они наконец увидели то, что не замечали раньше — друг друга, настоящих, без масок, без фальши, просто двух людей, которые только что пытались уничтожить друг друга, а теперь лежат на полу в темноте и не знают, что делать дальше. Они молча поднялись с пола, опираясь на руки, и острые осколки от разбившейся лампы больно впились в ладони, заставляя поморщиться от неожиданной боли. Они перебрались ближе к ножке кровати, прижались к ней спинами, тяжело дыша, вдыхая воздух, который до сих пор пах кровью и раздавленными лепестками, и смотрели куда-то в окно, на холодный лунный свет, не зная, о чём думать, не зная, что говорить. Всё тело ныло, каждый порез, каждый синяк давал о себе знать, руки дрожали от перенапряжения, но они просто сидели рядом посреди всего этого беспорядка, который сами же и устроили, посреди разбросанных роз, разбитой лампы, клочьев одежды и капель крови, что уже начали подсыхать на полу. Они долго молчали. Кайзер устало смотрел на свои руки, на шипы роз, которые там застряли, на кровь, на осколки от разбитой лампы, на всё это безобразие, которое они сами устроили. Исаги всё ещё смотрел в окно, не оборачиваясь, не двигаясь, просто сидел и смотрел на холодный лунный свет. Но вдруг Кайзер заговорил. Тихо, урывчасто, будто наконец сдался, будто больше не мог держать это в себе, вытягивая слова из себя силой, через боль, через усталость, даже если не хотел выглядеть слабаком. — Знаешь, Йоичи, — голос его сорвался, он сглотнул ком, подступивший к горлу, и продолжил едва слышно, — меня никто не учил... быть настоящим. Я просто выживал. Исаги не обернулся к нему, его выражение лица было всё тем же, нет, он не злился, оно было просто усталым, но Кайзер знал, что тот слушает, чувствовал, как сильно тот хотел это услышать, и это придавало сил говорить дальше, хоть слова и давались с трудом. — Я врал не потому, что хотел, — голос его звучал глухо, почти безэмоционально, но в каждом слове чувствовалось то напряжение, которое он носил в себе годами. — Это чтобы выжить. Чтобы меня снова не выкинули как мусор, не растоптали. Он провёл пальцами по своим порезанным рукам, и в этот момент осколки и шипы, что впились в кожу, отдали новой болью, напоминая о том, что они только что сделали друг с другом, и о том, что эта боль, кажется, никогда не закончится. — Я не знаю как иначе. Исаги молчал. Он не перебивал, не обвинял, не смотрел на него с отвращением или жалостью, в его взгляде не было ничего из того, чего Кайзер так боялся. И только когда Кайзер замолчал, Исаги чуть повернул голову в его сторону. Не посмотрел, не сказал ни слова, просто повернул, давая понять, что слышал, что он здесь, что никуда не ушёл. Кайзер замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент, боясь, что сейчас Исаги встанет и уйдёт, оставив его одного посреди всего этого разгрома. Но Исаги не ушёл. Они снова замолчали, но тишина уже была иной, не той, что раньше, она не давила, не резала, не проникала под кожу, а была той тишиной, в которой можно было просто находиться рядом, не боясь быть осмеянным, не боясь быть непонятым, не боясь ничего, потому что тот, кто сидел рядом, уже всё знал и всё равно остался. Где-то за окном, на улице, послышались приглушённые голоса, кто-то ссорился, кто-то что-то доказывал друг другу, но их голоса звучали так далеко, так неважно, будто из другого мира, будто там, снаружи, была какая-то другая жизнь, которая их больше не касалась. Их ссора закончилась. А та, другая, за окном, всё ещё продолжалась, но это уже не имело никакого значения. Исаги не знал, что сказать, может, потому что слова здесь просто не нужны были, они и так уже всё поняли, поэтому он просто потянулся к Кайзеру, осторожно, медленно, давая тому возможность отстраниться, если он не захочет, и обнял его, положив голову ему на плечо, и замер, ожидая реакции. Кайзер не знал, что такое настоящие объятия, хотя с Исаги они обнимались не раз, но по-настоящему он ощутил их только сейчас, и нетрудно было признать, что это было приятное ощущение, он обнял его в ответ, крепко, прижимая к себе, и только сейчас они заметили, что что-то впивается им в спины, протыкая кожу сквозь тонкую ткань одежды, острой болью, но они не отстранились, только вздрогнули и прижались ещё сильнее. Когда они наконец отстранились, Исаги взял ладонь Кайзера в свои руки и начал доставать шипы от роз и мелкие осколки от разбившейся лампы, что застряли в коже, осторожно, почти нежно, стараясь не причинять лишней боли. Кайзер смотрел на него и думал: почему он до сих пор здесь? Почему не бросил его, не ушёл, не оставил одного посреди этого разгрома? Почему вытаскивает эти проклятые шипы из его рук, будто это самое важное сейчас? Он хотел спросить, но боялся, боялся прервать этот хрупкий момент, боясь, что ответ может оказаться не таким, как он надеялся. Когда Исаги закончил и хотел было отстраниться, Кайзер перехватил его руку, крепко сжал ладонь и начал делать то же самое — вытаскивать шипы и осколки из его пораненных пальцев, осторожно, стараясь не причинить ещё больше боли, хотя понимал, что больше боли, чем они уже причинили друг другу, наверное, и не бывает. Когда Кайзер закончил, он придвинулся обратно к кровати, прижался спиной к ножке, но руку Исаги не отпустил, держал крепко, всё ещё боясь, что тот уйдёт, хотя где-то глубоко уже знал, что Исаги не уйдёт. И после этого дня у них навсегда останутся шрамы, которые будут напоминать об этой ночи, об этом моменте, когда между ними начался совсем другой этап, не тот, что был раньше, не тот, что они могли себе представить. И снова между ними повисла тишина, но в этот раз Кайзер решил перебить её первым, сказать что-то другое, что-то лёгкое, что не имело бы ко всему этому никакого отношения, но имело. — Роз больше нет... — сказал он тихо, попытался засмеяться, но смех вышел печальным, почти беспомощным. И тогда Исаги наконец заговорил. — Ничего... — он чуть сжал его руку в ответ, — я куплю новые.