«Красавчики» (H&S#1)

28 октября Пятница 07:37 Хазард принял душ. Вода розовела, смывая кровь с его подбородка. Выйдя из ванной, он вытерся одним из полотенец, которые предоставлял мотель, и это было то же самое, что вытираться наждачной бумагой. Обмотав полотенце вокруг талии, он рассматривал в зеркале распухшую губу и, черт возьми, жалел, что не понимает Сомерса. Прошлым вечером все выглядело до передела просто. Он поговорил с Апчёрчем, отвлеченно наслаждаясь попытками пожилого мужчины пофлиртовать. Что бы ни говорил Сомерс, было совершенно очевидно, что Апчёрч – гей или, по крайней мере, би и что он совсем не против тщательно исследовать тело Хазарда. Но, выслушивая комплименты Апчёрча, смеясь над неуклюжими шутками и отвечая на скучные вопросы, на самом деле он был полностью сосредоточен на Сомерсе. Сомерс, как и обычно, не собирался делать то, что ожидал Хазард. Вместо того, чтобы занять центральное место на прощальной вечеринке Апчёрча, Сомерс прокрался к бару и принялся опрокидывать в себя выпивку – выстроенная перед ним батарея рюмок, на взгляд Хазарда, растянулась на полквартала. И все: так и стоял там, то ли надувшись, то ли сердясь, но чертовски удачно имитируя мрачное настроение. Суинни хотела узнать, что не так, Лендер предложил спросить, Крейвенс, мрачно покачав головой, велела всем оставить Сомерса в покое. Но Хазард наблюдал за ним, и ему это совсем не мешало, потому что даже когда Сомерса лицо стало похоже на грозовую тучу, оно все еще заставляло сердце Хазарда замирать. А потом он заметил, что Сомерс смотрит на него, и его осенила идея. Все было так просто. И очень легко. По тому, как Сомерс смотрел на него, Хазард понял, что блондин чего-то хочет. Хазард был готов дать это – до определенного предела. А затем, когда Сомерс окажется там, где надо, можно на него надавить. Сомерс может уступить. Может признаться в том, что сотворил с Джеффом, и тогда Хазард… Что? Даже сегодня, после всего произошедшего, Хазард не был уверен. Убил бы он Джона-Генри? Причинил бы ему боль? В конечном итоге, все оказалось не важным, потому что ничего из задуманного Хазардом не сработало. Вместо того, чтобы сломаться и покаяться, Сомерс начал сопротивляться. Закрылся от Хазарда. Хазард мог бы продолжить, довести дело до конца, но его остановило выражение лица Сомерса. В нем было столько растерянности. Так много боли. Совсем не похоже на то, что ожидал увидеть Хазард, и от этого подкосились ноги, будто он вышел из автобуса, продолжающего двигаться на скорости восемьдесят километров в час. Ну почему хоть раз Сомерс, черт бы его побрал, не мог поступить так, как от него ожидали? Почему не мог сознаться? Почему не мог признать, что поступил неправильно? Почему вместо этого ему надо было врезать Хазарду по морде, а потом все отрицать? Почему Сомерс должен быть прав – и это самое обидное – в отношении Майки Грэймса? Потому что Сомерс был прав, по крайней мере, в том, что Майки Грэймс являлся наркоманом и куском дерьма, а значит, ему нельзя было доверять. Но Хазард проигнорировал такой очевидный факт. А также проигнорировал факт, что Майки Грэймс всегда отлично умел манипулировать Хазардом, отлично умел причинять боль Сомерсу, так почему бы ему не владеть этими умениями до сих пор? Осознание правды ранило едва ли не сильнее, чем стыд и боль от того, как Хазард обошелся с Сомерсом. Последний раз помассировав распухшую губу и поморщившись от вспышки жара в разорванной плоти, Хазард прилично оделся – ему определенно предстоял последний день в качестве напарника Джона-Генри Сомерсета и, скорее всего, он станет последним его рабочим днем в полиции Варедуа. В пиджаке и при галстуке Хазард покинул мотель и направился в участок. На улице было ярко и уже жарко, но ветер сдул большую часть влаги, и в результате день больше напоминал печь, чем болото. Солнечные лучи полумесяцами отражались от битого стекла на парковочной стоянке участка, но запах горячего гудрона никуда не делся, несмотря на усилия ветра. Хазард сидел в машине, еще не готовый выйти, и смотрел на здание, когда-то бывшее католической школой. Над входом висел одинокий ангел, похожий на что-то выпавшее из грузовика по дороге в сетевой мебельный магазин. Дьявол, таращившийся на сломанное копье ангела, по-прежнему выглядел так, словно ему чертовски смешно. Вот и все, подумал Хазард: даже если ты не веришь ни в Бога, ни в Дьявола, тебе приходится верить, что зло смеется куда чаще, а добро в итоге разбивается на части и выглядит готовым отправиться на свалку. Он не мог войти внутрь. Пока не мог. Не потому, что Сомерс уже там, не потому, что Крейвенс готова прогрызть в заду Хазарда еще одну дыру, не из-за стыда за то, что каким-то образом Эмери Хазард упустил второй шанс стать детективом – и на этот раз это случилось по его собственной вине. Он не мог войти, поэтому вместо этого достал телефон и набрал номер Билли. Когда пошли гудки, Хазард уже знал, как все будет: он извинится, а потом, после недолгих упрашиваний, Билли смягчится и тоже извинится. Из-за чего они поссорились? Хазард даже не мог вспомнить, из-за чего-то глупого, практически несущественного на общем фоне. Хазард мог бы вечером уехать в Сент-Луис, провести там выходные, посмотреть спектакль Билли, загладить вину… На звонок ответили, и Хазард открыл рот, готовый извиняться. На другом конце линии на заднем фоне раздался смех, заставивший Хазарда остановиться. Это был смех Билли, и сквозь смех, будто лучшую шутку на свете, голос Билли произнес: - Нет, Том, я не хочу, чтобы он узнал об этом так… А затем в телефоне раздался другой голос, более низкий и игривый: - Это Том Джерард, личный помощник потрясающего Билли Ролкера, чем могу вам помочь? У Хазарда поплыла голова. Оторвалась, отделилась и воспарила над телом, и Хазард перестал чувствовать свое дыхание, ощущать руки или то, что носки съехали и сидят криво. Все, что он мог с парящей в воздухе головой – смотреть на часы и думать: еще нет восьми, еще даже нет восьми утра, а Том уже там. А следом пришла еще одна мысль, жестокая, холодная и ясная: ОН был там всю ночь. Наверное, он проводит там каждую ночь с тех пор, как я уехал. - Эм, - окликнул Том, - ты там? - Мне надо поговорить с Билли. - Слушай, Эм. – Голос Тома. Тот же снисходительный, высокомерный тон: хорошие манеры, хорошее воспитание и море терпения по отношению к тормозному, глупому Эмери Хазарду. – Билли не хочет с тобой разговаривать, ясно? - Мне надо поговорить с Билли. - Ну, с тобой разговаривает не он. А я. Слушай, Эм, ты же видел, к чему все идет, да? Мы все видели. Переезд был удачным решением. Вы, ребята, можете идти разными дорогами, и никто не пострадает, верно? Давай будем вести себя как взрослые люди. Голова Хазарда рванула вверх. Через стратосферу. Мимо всего, прямо в вакуум. Так он себя не чувствовал с той ночи, когда Алек гонял его по квартире, с той самой ночи, когда Хазард наконец решил, что хватит, пора уходить. - Мне надо поговорить… - Да что с тобой? Совсем отупел, твою мать? Он не разговаривает с тобой, Эм. На заднем фоне Хазард услышал голос Билли: - Том, успокойся, дай я сам… - Он хочет, чтобы все закончилось, - продолжил Том. – Нет, Билли, ты не должен больше с этим мириться. Ты достаточно его запугивал, Эм. Основательно напугал Билли. Если хочешь с кем-то об этом поговорить, говори со мной. Ясно выражаюсь, Эм? Так будет лучше для всех. Слушай, у тебя есть несколько дней, чтобы подумать обо всем, подумай о том, что ты делал с Билли, как обращался с ним, как будет лучше, и остынь. Я заблокирую твой номер на телефоне Билли, ладно? Если тебе что-то нужно, звони мне. У тебя же есть мой номер, да? Это было похоже на розыгрыш, но розыгрыш, происходящий где-то на глубине трех километров ниже уровня глаз, где Хазард мог понять юмор, не находя его смешным. - Я пугал Билли? Плохо обращался с Билли? – У Хазарда пересохло в горле. Слова царапались, как острые крошки. – Скорее надо спросить, как он относился ко мне, трахаясь с тобой, каждые свободные пять минут… Звонок прервался. Хазард выругался и снова ткнул в номер Билли, но звонок отправился прямиком в голосовую почту. С губ Хазарда рвалась язвительная речь. Он был готов высказать Билли все, что о нем думал. Высказать, что думал о них обоих. А затем прозвучал звонок голосовой почты, Хазард открыл рот… И вдруг почувствовал, что падает, рушится обратно на землю. Он нажал кнопку отключения и опустил голову на руль. Приближалась боль. До столкновения оставались считанные миллисекунды, и Хазард знал, что боль близка, знал, что она вывернет его наизнанку. Но у него все еще оставались эти миллисекунды, время, когда еще не больно – он просто устал, очень, по-настоящему устал. Оставалось достаточно времени, чтобы набрать другой номер и, когда трубку поднимут, сказать: «Мне надо тебя увидеть».