Майк-Храбрый

      Холодная вода била по коже слишком резко. Уилл привык к этому — он всегда включал душ почти ледяным. Так проще проснуться. Так проще не думать. Это было лучше любого крепкого кофе. Уилл умывался струей воды. Промывал кожу головы, пропуская сквозь пальцы влажные слипшиеся пряди. Он вышел из душа и вытерся махровым полотенцем. Насухо парень и не старался вытереть — достаточно просто убрать основную влагу. Уилл обернул полотенце на свои бедра и развернулся в сторону раковины. Одним из плюсов ледяного душа было то, что зеркало никогда не запотевает, потому здесь же Уилл начал разглядывать свое лицо. Повезло — остатки сна и вовсе сошли на нет. Даже не скажешь, что он поднялся не более пятнадцати минут назад.       Уилл открутил крышечку зубной пасты, нанес ее на щетку и начал свои утренние процедуры. Полость рта тут же заполнил едкий вкус ментоловой пасты. После сплюнул все, умылся и открыл баночку с кремом для лица. Полностью закончив свои прихорашивания Уилл напоследок снова окинул себя взглядом: с влажных концов волос падали маленькие капли воды, те же капли стекали и по телу, оставляя за собой влажные следы. И Уилл, наконец, покинул комнату, что успела впитать в себя сырость мокрой плитки, утренний аромат и привкус мятной зубной пасты.       Зайдя в коридор в нос ударил приторный аромат ванили вперемешку с мукой. Источник скрывался за дверью слева. Прямо там находилась кухня. Уилл вошел в просторное помещение, поначалу немного прищуриваясь от ярких лучей солнца, что падали прямо из окна напротив стола. Далее в поле зрения попала радость Уилла на этот день.       Карлтон стоял спиной к Уиллу орудуя за плитой. Одновременно он напевал какую-то, знакомую лишь ему одному, мелодию и постукивал свободной рукой себя по бедру. Своему наполовину оголенному бедру. Остальная часть скрывалась за серым халатом в вертикальную полоску. Халат, как обычно, лишь болтался на плечах Карлтона, пояс в то время свисал вниз, всякий раз дотрагиваясь до коричнево-шоколадного паркета.       Уилл не знал, что его в этой картине умиляло больше: столь смешное, в каком-то роде, детское поведение Карлтона, или тот факт, что его любимый сейчас так заботливо трудится над их совместном будущим завтраком. Уилл хихикнул внутри себя и расплылся в теплой улыбке. Не в силах себя сдерживать, он, как можно тише, чтобы не спугнуть, подкрался к Карлтону и приобнял его за талию и положил голову на плечо. Тот в свое время удивительно охнул, но затем моментально повернул голову, дабы встретиться с лицом своего парня.       — Ты меня слегка напугал, — улыбнулся Карлтон.             — Ну тут уж извини, — с коварной ухмылкой ответил Уилл. Взгляд упал на содержимое сковородки, что держал Карлтон. — Ууу, блинчики! — с неподдельным восторгом обрадовался Уилл. — Запомнил, что я их вчера просил, да?       — Конечно, — Карлтон подмигнул и поддался в сторону парня, чтобы чмокнуть того в губы.       Так они и простояли в обнимку минут пять, пока Карлтон не захотел продолжить разговор:       — Уилл, пока ты был в душе, нам доставили почту. Я ее еще не перебирал — захотел сразу заняться завтраком. Можешь пробежаться по ней, пожалуйста? Если там ничего срочного — после еды вместе прочитаем.       — Да, конечно, — перед тем как отстраниться, Уилл, словно прощаясь, уткнулся носом в шею парня, вдыхая его природнившийся аромат. Опустив руки, успев ими слега игриво задеть висевший халат и небольшой кусочек живота, Уилл поинтересовался:       — Где она?       — Я ее оставил на столике в гостиной.       Уилл, перед тем как отправится в гостиную, быстро заскочил в ванную, взял свою пижаму и грязные трусы. Второе кинул в корзину для белья. Там же и скинул с себя полотенце направляясь в их совместную спальню с одеждой в руках. Уилл совершенно не стесняется разгуливать по дому в таком виде. Они с Карлтоном вместе уже больше пяти лет. Это не будет катастрофой, если он застанет Уилла полностью обнаженным. Может весной 1993, когда они только съехались, это и могло вызвать неловкую сцену. Но сейчас же это уже стало обыденностью.       В спальне он достал из шкафа свежие трусы, чистую футболку и серые домашние спортивные штаны. Эта одежда была достаточно теплой по сравнению с холодной кожей от утреннего душа. Оттуда же Уилл сразу пошел в гостиную. В ней еще витали в воздухе остатки утра и раннего подъема. Легкий мрак поглощал помещение, из-за еще зашторенных окон. Уилл, не горя желанием включать верхний свет, справился с занавесками и непроизвольно кинул взор в сторону кофейного столика возле дивана. И вправду — на нем лежала небольшая стопочка запечатанных писем. Почти невесомо, как в полете, он подошел к столу.       Уилл взял письма и уселся на велюровый диван. Он закинул одну ногу на другую и стал вчитываться в текст. Первый лист оказался обычной рекламой нового заведения быстрого питания. Удивительно, что ее прислали по почте. Это же Нью-Йорк — тут каждый день открывается что-то новое. Видимо, эта забегаловка и вправду была стоящей. Ну или же кому-то не жаль тратить деньги на столь дорогостоящий вид рекламы. Другим листом оказались счета за воду и свет. Это не было неожиданностью. По последним пятницам месяца всегда они приходят. Но вот последний лист очень насторожил Уилла. Это был аккуратно запакованный конверт нежно-нежно голубого оттенка. Но удивило Уилла не само наличие письма, которого ни он, ни Карлтон явно не ждали, а факт, что конверт был абсолютно пустым. Ни адреса отправителя, ни имени писателя — ни-че-го. Лишь в левом углу конверта с обратной стороны, немного кривым почерком мелко был написан адрес получателя. Адрес Уилла.       Не успел он как следует провалиться в размышления насчет анонимного отправителя, как из кухни прозвучал бодрый голосок.       — Блинчики готовы!       — Я иду! — вырываясь из своих мыслей ответил Уилл.       За время его отсутствия кухня еще сильнее провалилась в пара утреннего завтрака. Карлтон сидел за столом, выжидая любимого. Рядом он уже приготовил тарелочку с тремя блинами. От них исходил приятный пар и аромат ванили. Ваниль… Карлтон обожал ее. Добавлял ее во все что можно и нельзя. Уилл же — в отличие от него — не был ее фанатом. Но ради любимого человека он готов пойти на все. К тому же, Уилл даже припомнить не может, когда Карлтон интересовался вкусами добавки к еде. Хотя одно он помнить должен наверняка…       — Карлтон, достань кленовый сироп, пожалуйста. Шкафчик ближе к тебе.       — Не могу, извини.       — Что? Почему? — слегка растерялся Уилл усаживаясь за свое место.       — Я его сегодня выкинул, — непринужденно ответил он, начиная есть свою порцию со взбитыми сливками.       — Но я же всего пару дней назад купил новую бутылку… Не думал, что тебя он тебе настолько противен, — насупившись отозвался Уилл. Кленовый сироп — его любимая сладость. Он ел с ним все. Но самое любое блюдо, пожалуй - это яичница с сиропом. Лучшее, что он когда-либо пробовал. К тому же, светлые и теплые воспоминания, связанные с этим завтраком, вросли корнями в самые далекие воспоминания из детства. Еще с младшей школы, если не раньше. Возможны даже с садика…       — Если он тебе не нравится, я могу перестать его покупать. Просто тебе лучше было сказать напрямую, чем…       — Ох нет! — должно быть, слишком резко отрезал Карлтон. — Ты все не так понял! Просто… Просто этот сироп уже был просроченным. Возможно, при покупке ты не обратил должным образом внимание на срок годности. Я после еды я могу купить новый. И в этот раз, я не допущу твоей глупой ошибки. Не тратить же нам так деньги зря. Я прав, Уилл?       — А… Да, конечно. Извини… Видимо, и правда был не внимательным.       И как, Уилл, ты только подумал в нем сомневаться. Карлтон лишь хотел сделать все лучше. А он, как всегда, ищет везде виноватого.       — Приятного аппетита. Спасибо за блинчики.              — Взаимно, Уилл, - Карлтон улыбнулся и положил руку на кисть своего парня, начал поглаживать круговыми движениями.       У Уилла же в голове все крутилось то дивное письмо. Еще по пути в кухню, Уилл планировал спросить Карлтона, знал ли он от кого он могло быть. Сейчас же это казалось не лучшей идеей. Не стоит вообще заикаться, чтобы не выставить себя еще большим идиотом.       Провожая в магазин Карлтона, Уилл предвкушал, как раскроет долгожданное письмо, развернет лист и, наконец, углубится в содержание. Перед выходом Уилл залюбовался своим парнем: черные волосы-кудряшки, глубокие карие глаза, не слишком широкие плечи, высокий рост — черты знакомые ему всю жизнь. Нет, Уилл не знаком с Карлтоном с детского сада или что-то вроде того. Просто сама внешность до жути знакомая и родная. Это как в каждом человеке подсознательно замечать черты любимых и значимых людей. Как минимум, Уилла эта привычка иногда пугает и одновременно заставляет с интересом вздыхать, замечая то там, то здесь, людей, похожих на призраков прошлого.       Карлтон чмокнул его в щеку и пообещал в скором времени вернуться. Уилл не мог быть уверен в этом. Возможно, купит еще пачку сигарет и прогуляется по пробуждаемому Нью-Йорку. В худшем исходе, к ним еще прибавится злосчастное пиво, или другой ненавистный Уиллу алкоголь.       Уилл отправился в спальню, попутно прихватив письмо, уселся на кровать, поджал колени и с упоением начал распечатывать конверт. Вот он сейчас — словно ему опять одиннадцать и Уилл тоже самое, что маленький ребенок — радуется распаковки нового комикса на День рождения.       Из конверта, на удивление, выпало сразу два листа. Уилл взял первый, на котором немного кривоватым почерком вырисовывалась цифра один. Лист выглядел очень помятым, словно его сначала скомкали, а через время развернули снова, но избавится от помятостей — увы — уже не получилось. Левый угол даже был надорван, а затем повторно приклеен скотчем. Только сейчас Уилл обратил внимание на почерк. Не совсем аккуратный почерк. Было ощущение, что неизвестный писатель, вырисовывал буквы с ужасном волнением — от того и неровности в написании. Уилла смутило, что этот почерк был до мурашек знаком ему. Как будто он даже знал его лучше своего собственного. Но вспомнить, причину столь странного чувства дежавю Уилл не мог. Не мог до одного момента.       Ответ поджидал его в самом конце бумаги. Уилл пережил неделю в потустороннем мире, был под влиянием чуть-ли не дьявола, стал причиной смертей многих людей, пережил смерть сводной сестры, но ничто не пугало его настолько сильно, как эта чертова подпись. Сердце остановилось, тело онемело и стало настолько холодным, как будто Уилл обратился недельным трупом. Кривое “С любовью, Майк” виднелось в конце листа. Оно было перечеркнуто и точно не раз. Даже не смотря на исправленное позже “От Майка” Уилл точно мог узнать первоначальное завершение письма.       Он еще даже не приступил к прочтению, а Уилл уже был готов разреветься или вырезать собственное сердце — все, что угодно, лишь бы перестать ощущать это липкое холодное чувство. Пальцы дрожали. Из горла выскочил неровный вздох, напоминающий на неудачный глоток слюны. Голову словно проткнули кинжалом. Но он не мог. Уилл не мог не прочесть этот лист.       Сразившись с внутренним красных трехглавым драконом, с помощью огненных шаров, Уилл сглотнул и начал читать содержимое:             “           Дорогой Уилл,             Прошел уже месяц после твоего отъезда в Калифорнию. Прошли первые две недели в cтаршей школе. Знаешь, здесь все какое-то другое. Не родное. Как будто Хоукинс перестал быть Хоукинсом.             Но я пишу это ради тебя, Уилл. Я сгораю от любопытства, как тебе новое местечко? Как школа? Уже нашел новых друзей? Готов поспорить, что да. Не могу представить, кто бы не хотел стать твоим другом. Но, если честно, у меня это осознание вызывает противоречивые чувства. То есть, да, я рад, что ты, наконец, можешь отпустить все это и начать двигаться дальше: заводить новых друзей, больше углубиться в свои увлечения, да и просто веселиться. Только, мне кажется, я словно теряю тебя. А я не хочу этого. Не готов потерять тебя снова.             Я как будто, так и остался ребенком, а ты пошел дальше. Я всегда думал, что взрослеть мы будем вместе. Осознание того, что мы теперь так далеко такое горькое и холодное. Я словно вместе с тобой теряю и себя. Не знаю. Это тупо, да?             В любом случае, недавно мы познакомились с Эдди. Он такой до жути клевый! Уверен, вы бы полюбили друг друга. Он - глава клуба D&D! Немного странно играть со всеми и без тебя. Когда приедешь в Хоукинс обязательно сыграй с нами!             А Лукас, представляешь, походу, заглядывается на баскетбол. Лукас и баскетбол! Ты бы смог в это поверить, а? Немного пугает. Не хочу, чтобы мы отдалялись. Это и нас касается тоже.             Правда, не знаю, что пугает больше — то, что все то, что я испытываю после твоего отъезда, ощущаю лишь я один, а ты продолжаешь жить дальше, как ни в чем не бывало; или же тебе приходиться проходить все тоже самое, что и мне…             Хах, оказывается писать тебе проще, чем говорить, смешно правда? Когда ты рядом я часто забываю, как говорить, в целом. Или могу начать нести всякий бред. Так проще. Нет! Дело не в тебе, Уилл. Это со мной что-то не так. Тяжело смотреть тебе в глаза без потеющих ладошек, бешеного пульса и заплетающегося языка.             В общем, жду ответа. Любого, честно. Можешь даже просто одно лишь “Привет, Майк” отправить — я всему обрадуюсь и буду хранить вечно. Но я бы солгал, сказав, что не желаю узнать каждую мелочь твоей новой жизни. Так я смогу понять, есть ли в ней еще место и для меня. А я надеюсь, что есть.             Передавай привет Эл. Хотя я и сам ей его передам, хах. Пока, Уилл!                                                                                    С любовью, Майк От Майка.            “       Уилл застыл. Воздух внезапно стал густым и тяжелым. Под кожей словно разлилась холодная вода. Это письмо Майка? Еще со времен Калифорнии? Но почему оно такое странное? И почему все то, что здесь описывает здесь Майк, настолько знакомо Уиллу. Как будто его писал сам Уилл. И Майк не отправил его, почему? А главное, что за подпись такая? Майк хотел пошутить? Но что ж его остановило? И почему сейчас решил отправить? Они не общались с отъезда Уилла в колледж. Прошло почти десять лет. Что на него нашло.       Ужасная горечь в груди вперемешку с тошнотой разливалось в теле. Уилл уже давно пережил это. Он смирился. Но солью посыпать старые раны тоже нежелательно. Не все из них наверняка зажили окончательно.       Взгляд упал на второй листок, с такой же корявой двойкой на нем. Все еще с дрожащими пальцами и нарастающей злобой Уилл развернул его.             “           Дорогой Уилл,             Я знаю, что мы уже очень давно не общаемся. У тебя новая жизнь, любимый парень, хорошая работа — ты счастлив. Для меня в ней места нет — я давно понял это.             По правде говоря, я никогда не забывал тебя. А ты? Надеюсь, забыл. Я бы хотел забыть себя. Но, честно, хотелось бы, чтобы хотя бы раз в год ты вспоминал наши компании, вечера-кино, походы в аркаду, наши настольные игры, первую встречу. Про последнее я помню всегда. Я все помню.             Ты продолжил жить, Уилл. Ты отпустил. Хотел бы я того же. Но не тебя, Уилл. Тебя я отпускать не хотел и не хочу. Никогда бы не хотел. Я так надеялся, что больше никогда не потеряю тебя. Не после того, как подумал, что ты мертв. Но я все испортил.             Я отталкивал тебя, врал тебе и себе одновременно. Я пытался отрицать все до последнего. Углубился в литературу и писательство, ведь там мне проще. Мне тяжело говорить — писать проще. Я не мог вспомнить, откуда это взялось, но я нашел. Это письмо, которое ты уже прочитал — ответ всегда был близок. Я был так слеп, Уилл.             Прости меня, пожалуйста. Понимаю, это невозможно, но тогда хотя бы пойми — я был напуган, думал, со мной что-то не так, что я испорчен, что это пройдет. Я боялся снова подпустить тебя к себе, потому что думал, что тогда все станет еще хуже. Но при этом же ты, Уилл — единственное, что помогало мне снова стать самим собой. Возможно, я как, раз-таки, и боялся самого себя.             Что ж, теперь мне нечего боятся. Я потерял все. Весь мир. Я потерял тебя, Уилл.             После того, как я нашел это письмо, я все понял. Понял, как я ошибался. Я делал больно тебе и себе, потому что боялся, что так я стану самим собой. А настоящий я — поломанный, неправильный, ошибка.             Я так боялся сказать эти три проклятых слова, даже себе. Боялся признать этого. Сейчас я не боюсь, поэтому и говорю. Я люблю тебя, Уилл. Всегда любил и всегда буду, до последнего вдоха. Люблю с первого дня нашей встречи. Люблю тебя за все. За каждый минус и плюс. Я знаю, что это не взаимно, но я просто должен был это сказать. Как обычно — не лично. Я не смог бы признаться, смотря в твои глаза. Я боюсь, что не увижу в них ничего: ни света, ни тепла, ни отклика. Я боюсь, что увижу в них пустоту и безразличие. Так говорить мне проще. Я не могу рассказать эту историю, но написать могу, Уилл. И она предназначена только тебе. Тебе одному, Уилл. Поэтому говорю еще раз — я люблю тебя.             Так как мне все еще страшно будет посмотреть тебе в глаза после признания, я готов пойти на это. Не смотря на то, что я тебя потерял окончательно, мы можем еще увидеть друг друга. А я не смогу этого пережить, прости.             Если ты читаешь это, значит уже поздно, что-либо делать. Я все-таки смог. Я стал Майком-Храбрым. Может, и не твоим, но я им стал. Передай моей семье, что люблю их. Но не больше, чем тебя, Уилл. Ты - мой свет. Свет, который я потерял в тучах Хоукинса, по своей же ошибке.                                                                        Прости за все. С любовью, Майк.               “       Тошнота подобралась сильнее. А вместе с ней горькое рыдание. Поток слез вырвался не сразу - лишь после глухого мычания и всхлипа в руку. Соленые слезинки — одна за другой — волнами скатывались по щекам, падали и окропляли лист бумаги, превращая его в подобие звездного неба. В куче звуков отчаяния вырвалось лишь одно тихое “Майк…”       А ведь всего около семисот миль от Уилла, где-то там, в Хоукинсе, в это самое время, Майк лежит в ванной, полностью один и забыт. Вода уже давно окрасилась в красный цвет, словно алый закат. Но он точно не расстроен. На его лице навечно будет запечатлена это детская беззаботная улыбка, которая предназначена лишь для одного человека. Возможно, теперь Майк смог себя принять, но произнести это вслух он так и не сможет. Больше никогда.