Дело об установлении отцовства (H&S#3)

22 декабря Пятница 19:57 Сомерс прошел через кухню и вернулся в общий зал, достаточно просторный для семьи из пары сотен человек. Рождественская ель была высотой метров шесть. А то и выше. Трудно было сказать наверняка, но спрашивать у отца Сомерс не хотел. Гленн Сомерсет не стал бы лгать о таких вещах. Возможно, Гленн Сомерсет вообще никогда не врет. В этом-то и заключалась проблема. Судя по всему, большая часть гостей переместилась в зал, столпившись группками вокруг дерева, у буфета, камина — с настоящим огнем — и, конечно же, у бара. Сегодняшний праздник состоял из обычных прихожан: среднего возраста мужчины и женщины определенного социального положения и уровня достатка, все белые, за исключением Джеремайи Уокера. Уокер, профессор экономики во Вроксалл, был одним из немногих цветных людей, кому удалось проникнуть во внутренний круг элиты Варедуа. У него имелся сын от внебрачной связи с белой студенткой, и мать с ребенком вращались в кругах Варедуа. Мальчик даже учился с Сомерсом в одной школе. Холлас Уокер. Холлас, купивший кокаин той ночью, много лет назад. Хазард тоже был тут. Как и мать Сомерса, водившая пальцем по руке Хазарда, словно была не прочь сожрать его целиком за два укуса. Отлично. Вечер складывался просто идеально. Сомерс стремительно пересек зал, игнорируя всех, кто звал его по имени и пытался привлечь внимание. Грейс Элейн Сомерсет была красива, но Сомерс вырос с убеждением в ее красоте: так много фотографий, так много чертовых зеркал, баночек, кремов, пудр и карандашей, там много версий Грейс Элейн. Существовала любящая мать, верная жена, филантроп, церковная леди, президент родительского комитета… И так далее, и так далее. Разные Грейс Элейн для каждого дня недели, плюс две для воскресенья. И старела Грейс Элейн также целеустремленно и спланировано, что было отличительным признаком всего, что она делала. Сейчас с идеально-пепельными волосами и хирургически гладкой кожей она выглядела словно существовала в промежутке между тридцатью и пятидесятью — словно бабочка, которую невозможно поймать, не испортив эффект. К тому моменту, как Сомерс добрался до них, Хазард уже поднялся на ноги. В руках он держал нечто похожее на тарелки с огромными порциями пирога, которыми жонглировал, пытаясь пожать руку Грейс Элейн. Грейс Элейн, в свою очередь, рассматривала Хазарда с холодной строгостью. Когда Хазард попытался отпустить ее руку, Грейс Элейн крепче сжала пальцы. — Детектив Хазард, — промурлыкала она. — Знаете, а вы были очень непослушным мальчиком. Когда Джон-Генри рассказал нам, что вы возвращаетесь и станете напарником Джона-Генри, мы ожидали хотя бы звонка вежливости. В конце концов, мы же такие старые друзья. Естественная бледность Хазарда сменилась румянцем. — Здравствуйте, миссис Сомерсет. Мы раньше не встречались. — Не глупите. Вы ходили в одну школу с Джоном-Генри. Мы виделись сотни раз. И в школе, и в городе. — Она чуть помолчала и выпустила кошачьи когти. — На футбольных играх Джона-Генри. — Достаточно, мама. — Джон-Генри, дорогой. Не думала, что ты придешь. — Я не собирался. Отец закатил истерику. — Тебе не следует говорить такие вещи о своем отце. — Грейс Элейн все еще держала руку Хазарда. И теперь наклонилась к нему ближе. Пепельные волосы рассыпались по ее плечам. — Детектив, вы же не станете слушать все те ужасные вещи, которые Джон-Генри о нас говорит, правда? Хазард рискнул взглянуть на Сомерса, и тот с удивлением увидел панику в глазах напарника. — Сомерс… Я хотел сказать, Джон-Генри… Грейс Элейн прервала его звонким смехом. — Ох, милый. Я знаю, как вы называете его, детектив. Не надо ничего менять ради меня. — Мама, оставь его в покое. — Оставить? Гостя в моем доме, который ни с кем не знаком? Это не очень-то гостеприимно, Джон-Генри. — Оставь его в покое. — Мы же просто говорим о старых временах. — Мама, прекращай. — Кстати, о футболе. Эмери… Могу я называть вас Эмери? Эмери просто обожал эти футбольные матчи, не так ли? — Хватит, — рявкнул Сомерс. Он схватил мать за руку и оттащил от Хазарда. Как только они оказались на безопасном расстоянии, Сомерс сказал: — Я мог ожидать этого от отца, но никак не от тебя. Растирая запястье, Грейс Элейн вырвалась из хватки Сомерса. Ее улыбка могла бы проделать дыру в стальной пластине. — Дорогой, ты ведешь себя поразительно. Он же старый друг. Мы просто общаемся. — У вас нет друзей, а если бы были, Хазард к ним точно бы не относился. Ты просто играешь с ним, мама. Я знаю, что ты задумала, а еще знаю, что у тебя есть что-то, что его заденет. Иначе ты не стала бы с ним заговаривать. Грейс Элейн не ответила, но уголки ее улыбки заострились. — Еще раз тебе говорю: держись от моего напарника подальше. — Джон-Генри, ты не можешь указывать мне, что делать. Я в долгу перед этим милым детективом. Ты разве не помнишь? Прошло так много времени, но я обязательно верну долг, — улыбка заострилась еще сильнее. — С процентами. Не успел Сомерс ответить на угрозу, как Грейс Элейн помахала Уокеру и направилась к нему, и оба ушли через кухонную дверь. Сомерс замер на месте, не желая смотреть ей вслед, не желая вообще ее видеть. Проклятая вечеринка. Он потер глаза. Как он мог допустить, чтобы все покатилось к чертям на той вечеринке? И почему позволил Эмери взять вину на себя? Во всей той ситуации именно Бинг вел себя, как свинья, и… — Не хочешь объяснить, что все это значило? — спросил Хазард, своим низким, рокочущим голосом, вырвав Сомерса из раздумий. Сомерс снова потер веки и открыл глаза. — Как много пирога ты слопал? Хазард бросил взгляд на оставшуюся еду и опустил тарелку. — Твоя мать выглядела так, будто хотела сожрать меня на ужин. Или содрать с меня кожу. А может, и то, и другое. Что это нахрен было? Это? Сомерсу хотелось рассмеяться. Это был прелестный семейный вечер в доме Сомерсетов. Ничего особенного. Глазурь на торте размером с Эфелеву башню. — Ничего, — наконец выдавил он. — Просто небольшое недопонимание. — Ну конечно. У нее был такой вид, словно еще чуть-чуть, и она недопоймет меня без одежды. — Господи, чувак. Это же моя мама. — Я гей. О чем тебе волноваться, черт побери? — Ни о чем. Просто так. Не знаю, можешь просто помолчать? — Где накачанный кокаином Санта? Сомерс ткнул большим пальцем себе за плечо. — Оставил его в телевизионной комнате. — Где-где? — Это просто название. — Ты назвал огромное пространство в дальней части дома телевизионной комнатой? — Пожалуйста, давай поговорим об этом в другой раз? К громадному облегчению Сомерса, Хазард умолк. Вечеринка вокруг начала набирать обороты: еще одна песня Эллы Фицджеральд полилась из стереосистемы, и несколько пар начали танцевать в центре зала. Смех перемежал оживленные разговоры. Сомерс понял, что его первое впечатление от приема оказалось немного неверным: да, большая часть толпы состояла из традиционных гостей, обычно присутствующих на всех ужинах и вечеринках родителей, но появилось и несколько молодых людей. И эта троица смотрелась в этот вечер странно неуместно. А один из них… — Эта девчонка часто прикасается к твоему отцу, — пробурчал Хазард, запихивая в рот еще один кусок пирога. Прожевав и проглотив, он указал в нужную сторону вилкой. — Чертовски часто. Сомерс стиснул зубы, но Хазард был прав. Девушка — и милый боже, ведь действительно девчонка, не старше восемнадцати — практически обвилась вокруг Гленна Сомерсета. Гленн прижимал девушку к себе, стоя между елкой и панорамным окном, но ее, похоже, и не требовалось удерживать. Казалось, она рада — и даже стремилась — привлечь его внимание. Он говорил; она смеялась. Он говорил, а она склоняла на бок голову с искренним интересом. Он говорил, а она сияла, словно кто-то включил рассвет. Руки девушки, как справедливо заметил Хазард, редко отрывались от отца Сомерса. Его предплечье, грудь, щека, плечо, руки. Снова и снова, его руки. С тем же успехом они могли бы играть в ладушки. — Они как будто в ладушки играют, — сказал Хазард, опасно повторяя мысли Сомерса. Словно по команде, через зал прошли двое подростков, схватили девицу и увели на кухню. Она пару секунд посопротивлялась, но не достаточно, чтобы привлечь внимание. Сомерс задумался, что это такое было. Попытка спасти? Или попытка застолбить территорию? Времени принять решение не хватало. Мальчишки двигались быстро, стараясь выглядеть естественно, но вместо этого выглядели настолько разъяренными, что у обоих чуть не лопались вены. — Заткнись, ладно? — сказал Сомерс. — Просто заткнись. — Он оглядел помещение, молясь, но понимая, что это бесполезно: вернувшаяся с кухни Грейс Элейн стояла в тени Рождественского дерева с бокалом шампанского в руке и разговаривала с Джеремаей Уокером. Было совершенно очевидно, что она наблюдала произошедшее между Гленном и девушкой. А еще совершенно очевидно, Сомерсу, во всяком случае, что его мать находилась в убийственном настроении. — Кто она? — Не знаю. Какая-то шлюшка, которую мой отец притащил из ближайшего женского общежития. Можем мы не говорить об этой мелкой… — Осторожней, — прервал его мужской голос, низкий, но задыхающийся. — Вы говорите о моей дочери. Сомерс обернулся. Он как-то читал — и не единожды — о том, какое количество крови содержится в человеческом теле. Очень много крови, как ему помнилось. У него возникло смутное ощущение, что ею можно наполнить детский бассейн, что-то вроде того, ужасное и отвратительное. И в момент, когда взгляд остановился на лице, которое он не видел с… …той ночи… …с последнего класса средней школы, Сомерс почувствовал, будто ему перерезали артерию, и вся кровь хлынула наружу, оставляя после себя лишь холод, словно вырвавшийся красный поток забирал мысли, слова и возможность двигаться. Вот. Именно так. — Разве ты не хочешь поздороваться со старым другом? Но заговорил Хазард, и его голос был полон неприязни. Нет, хуже, чем неприязни. Ненависти. — Бинг.