Катарсис

Мадара пялится на могилу отца, и думает, что рано тот ушёл. Так же рано, как и другие, захороненные рядом. Года три прошло, всего-то, а Мадара уже не справляется. Не справился с самым важным. У него клан день ото дня валится, миссий с каждой неделей всё меньше, и брат в могиле. Могила Изуны совсем свежая, рядом с отцовской. Рядом с остальными братьями. Мадара не думает об этом, не хочет думать, даже не смотрит в её сторону, только пялится на плиту с именем Таджимы, и думает, что тот обещал защищать, обещал спасти, и бросил. Умер, как и все. Умер в очередной битве ни за что. В битве за выживание, которой могло бы и не быть вовсе. Могло бы не случиться, если бы у кого-то хватило сил прекратить это лет сто назад, двести назад, сколько это тянется? Мадара и знать не знает, с чего всё началось. Да никто не знает, одни невнятные байки, которыми пугают молодняк. Мадара смотрит на надгробие отца, а после заставляет себя оставить цветы рядом со свежей плитой Изуны. Он не винит предков за то, к чему всё пришло. Мог бы винить, винил в детстве, да реальность быстро выбила из него всю дурь. В кровавом месиве нет места наивности, либо ты, либо тебя. Либо ты сильнее, либо тебя уничтожат. Тебя, или всех кто тебе дорог. Или и то, и другое. Мадара знает, что и лет сто назад, и двести, не было никакой возможности положить всему конец. Знает, потому что у него её тоже нет. И всё же он не оставляет цветов на могиле отца. Мадара может позволить себе не мыслить рационально и не ставить себя на чужое место, когда речь об отце и главе клана. Может эгоистично винить его в слабости, потому что он должен был быть сильным. Должен был быть сильнее, чем он сам, но не был, и теперь он давно в могиле, а Мадара здесь, оставленный им, брошенный им на растерзание мира, и он нихрена не справляется. Дети его клана тоже имеют право злиться также на него самого, когда будут хоронить новых детей. Могут плюнуть на его могилу, могут винить в том, что не смог стать сильнее человеческой сути, не сумел стать выше всего и обречь мир на мир. Не смог побороть собственную ненависть и жажду мщения. Чувство предательства. Он был так глуп, считая, что Хаширама никогда не допустит смерти Изуны. Он потерял бдительность. Он забыл, что они с Хаширамой не управляют чертовым миром. Они в нем не одни, и мир им не подвластен. Забыл, что это не их игра в то, кто станет сильнее и одержит победу. Таким же глупцом был отец? Также вёл нелепую борьбу с Бацумой, кто кого ужалит посильнее? Они с Хаширамой обещали не быть такими же, а в итоге играли всё в те же игры, разве что вдруг возомнили, что в них достоинства больше. Нелепое оправдание для тех, кто ежедневно шлет людей на смерть. У них с Хаширамой были прекрасные идеи, там, в детстве. Прекрасная, наивная, утопичная мечта, рассыпавшаяся прахом под демонстрацией низости мира. Низости отцов. Непобедимой ненависти, рожденной из взаимного страха. Мадара проводит рукой по ребрам, по шраму, выжженному куску кожи, и снова хмурится на отцовскую плиту. За это он тоже может его проклинать. Так делали со всеми, кого боги назначили врагам. Может, за то боги и гневаются на мир, и не позволяют миру прийти к покою. За то, что люди возомнили себя богами и принялись сами решать, кто кому уготован, навсегда стирая клеймо богов. Выжигая его с кожи, не оставляя следов. Хаширама рассказал ему, ещё там, у берега. Целую жизнь назад. Как-то невзначай, рассказывая, что нашел свою душу, свою невесту, и как только станет взрослым, они обязательно женятся. Он приглашал Мадару. Говорил, через столько-то лет они точно положат всему конец, и будет у них мир, и деревня будет, и закатит он такой пир, какой Мадаре никогда не переплюнуть. В глаза ещё заглядывал так нетерпеливо, будто ждал чего-то. Ответных откровений, разумеется. Аж на месте подпрыгивал, но держался, не спрашивал — некрасиво это, не делились таким не пойми с кем. Мадара не выдержал, ляпнул, что своего обещанного судьбой не знает и не узнает никогда, показал шрам под грудью, уродливый и ноющий, всегда ноющий, не дающий покоя, будто так и не заживший. — А я знаю, кто у тебя, — Тихо отвечал Хаширама, отвернувшись. — Выпытывал, потому что знаю, даю слово, что не вру, но сказать не могу, обещал эту тайну хранить вечно. Понимаешь ведь, почему. Ты и твой шрам — оба понимаете. Мадара тогда лишь кивнул. Он и думать не думал никогда, ему запретили думать об этих глупостях. Но с тех пор знал наверняка, в каком конкретно из вражеских кланов его душа. Он подозревал, всегда подозревал, по тому, с какой жестокостью реагировал на эту тему отец, но не знал наверняка, а Хаширама врать не умел. Хитрил, конечно, а какой шиноби хитрить не научен, но врать в лицо, да так откровенно, без цели обыграть и посмеяться, без цели подшутить, а просто так — так Хаширама не умел по своей природе. Мадара тянет воздух в грудь и уходит обратно к дому, не оборачиваясь. Хаширама больше не упоминал никогда, ни слова не произнес на эту тему. Мадара даже не знал, жив ли его соулмейт до сих пор, или пал давным-давно. Может, Мадара сам и был тем, кто упокоил человека, обещанного ему богами. У Мадары клан разваливается, число дезертиров растет день ото дня, а последний брат лежит в могиле. Он знает, что теперь он не может позволить себе сдаться, даже если пожелает того всей душой. Что теперь, когда они слабы, слабее, чем были когда-либо, Сенджу окончательно сотрут их с лица земли. У него ещё есть надежда, последняя надежда, оставленная Изуной. Он открывает свои новые глаза, смотрит на мир через бесконечное мангекё, и обещает сделать всё, чтобы Учиха выжили. Себе, отцу, каждому из братьев. Детям клана и детям их детей, чтобы выжили и с чистой совестью плюнули на его могилу.

·◦•☼❁☼•◦·

Следующий бой, и следующий, и следующий, и Мадара уже не знает, остался ли на его стороне хоть кто-то. Понимают ли они, что он, а не Хаширама, отстаивает их существование? Конечно нет. Может, он и сам давно ничего не понимает. Но Хаширама допустил смерть его брата. Мадаре плевать, кто был оружием, Мадаре плевать на всё, кроме того, что Хаширама не мог обещать Учиха мир после того, как отобрал жизнь Изуны. После того, как снова показал, что каждый из них всегда будет стоять за своих. Не за чужих. Никогда за чужих, а Учиха для них чужие. Сенджу для Учиха тоже чужие, и Мадара целится в Белого Демона каждую секунду каждого боя, потому что он должен отомстить за брата, потому что Хаширама должен знать, насколько невыносимо ощутить это предательство. Знать, что он сделал с Мадарой, уничтожив всё. Но Мадара устал, Изуны больше нет рядом, а ряды Учиха пустеют. А те, кто ещё держится подле него, перестали видеть даже намёк на надежду. Он не может победить, не так, не сейчас. Может, больше никогда. Может, это действительно конец. Хаширама сильнее, и Сенджу сильнее, теперь, когда от Учиха почти ничего не осталось. Конечно, Хаширама побеждает. Мадара лежит спиной на прогретых сотней катонов камнях, и смотрит в чистое небо. Может, оттуда брат смотрит на него и думает, какой же он идиот. Ждет его, проигравшего, не сумевшего защитить их. Не сумевшего, даже после бесценного подарка Изуны. Ждет ли его там же его соулмейт? Ба-чан рассказывала в детстве, что душа твоего человека всегда ждет твою душу, чтобы соединиться даже в посмертии, а после вернуться на землю и вновь отыскать друг друга. Она знала, что на месте метки Мадары уродливый шрам. Она дарила ему надежду, что если не в этой жизни, так в смерти. Если и там будет мало, то в следующей жизни всё сложится иначе. Мадара и тогда ей не верил. А Хаширама просит сдаться и заключить мир. Мадара раздавлен, его клан сдался, и у него нет выбора. Выбор лишь между тем, стоит ли ему жить в этом позоре поражения, или умереть, обретая мнимую свободу. — Ты говорил мне, что знаешь, кто это. — Хрипит он, дотягиваясь ладонью до зудящих ребер и поворачиваясь к упрямому, сожалеющему лицу Хаширамы. — Он еще жив? Хаширама в лице меняется, бледнеет, открывает было рот, едва заметно, но продолжает молчать. На нем лица нет, а у Мадары нет времени вытягивать из него. Он хмурится раздраженно. — Моя родственная душа, Хаширама. Он жив или нет? Если нет, то отправь меня следом. Если же да… Проси его назвать себя. Вот мои условия на наш мир. Я обещаю тебе нерушимый договор и общую деревню, как ты и мечтал, а ты обещаешь мне разрешение на брак с человеком из твоего клана, уготованный нам с рождения и благословленный богами. Хаширама теперь хмурится, сжав челюсть, и Мадара слышит, как недоуменно шепчутся Сенджу. — Ты вот так, без раздумий, хочешь вступить в брак с человеком, о котором ничего не знаешь? — Тихо уточняет Хаширама, и это настораживает, но Мадара лишь устало жмет плечами. — Он обещан мне богами. Какая разница, знал ли я его, узнаю теперь или прожду ещё десяток лет. У меня никого не осталось, Хаширама. Никого, кроме него. Он видит, как глаза Хаширамы начинают слезиться. Не так, как в детстве, без глупых гримас, без душераздирающих рыданий. Ему действительно больно, думает Мадара. Больно за других, за него, а может, и за Сенджу своего больно. Всегда таким был. Может, это и есть единственная возможность сделать то, что не удалось предкам. Не удалось отцу. Может, мир ждал Хашираму, который сделает мир возможным. Может, боги неспроста сделали свой выбор, и для Хаширамы тоже все могло бы стать возможным только из-за Мадары, его потерь, его пустоты, поражения и последней надежды на то, что в этом мире ещё есть то, что принадлежит только ему и никому другому. Хаширама оборачивается на свой клан, водит глазами от одного к другому, будто пытается получить ответ. Получить разрешение, но не выдать, где конкретно он его ищет, потому что, в конце концов, не ему одному это решать. Это чужая тайна, чужая жизнь и чужие решения. — Хорошо, — он наконец оборачивается, протягивая Мадаре руку. — Хорошо, Мадара. Этот человек жив, и он действительно твоя родственная душа. Отныне между нашими кланами будет мир. Возвращайтесь к себе, соберите пожитки и приходите к тому месту, где мы все отныне будем жить. Ты знаешь, где это. Ты должен помнить, где будет наша деревня. Мы сделаем то же самое, и там составим договор, там подпишем его, и там я приведу к тебе твою родственную душу. Мадара смотрит им вслед, тихо вздыхая. Может, он совершил самую большую, непростительную ошибку в своей жизни, но Учиха, стоящие рядом с ним, заметно выдохнули и как-то даже растерянно оживились. Никто из них не спорит. Никто не призывает к дальнейшей бойне, не раздумывает об уготованной засаде и не винит его ни словом, ни взглядом. Они возвращаются обратно в немного нервозной тишине. Тишине раздумий и ожидания неизвестности.

·◦•☼❁☼•◦·

Мадара смотрит на застывшее лицо Белого Демона, глядящего куда-то мимо него, и хмуро оборачивается на Хашираму. — Если это шутка, то не смешная. — Чеканит он, замечая, как оба брата дергаются от его слов. Тобирама без доспехов выглядит совсем ребенком, бледный и будто тощий без своего воротника и широты наплечников. Лицо без хаппури тоже тонкое, почти девчачье, не отточено металлом в жесткий квадрат, и бледность эта так отчетлива на контрасте с чернотой нижних боевых одежд, когда нет ни белизны меха, ни привычной, выделяющей на поле боя, синевы. Хаширама сглатывает, отворачиваясь и вылетая из шатра, не ответив ни слова. Мадара думает, что лицо у него было таким, будто он только что собственноручно вонзил кунай в любимую. Мадара точно впервые видел его настолько потерянным. Он смотрит ему вслед, хмурясь еще сильнее, когда движение рук Тобирамы вновь привлекает его внимание. Тот не говорит ни слова, и в ответ не смотрит, лишь тянет вверх рубашку, выверенными, отточенными движениями выпутываясь из рукавов и складывая ее рядом, оголяя еще больше бледности, тонких линий шрамов и крепкое, жилистое тело. Он разворачивается, подойдя ближе, по-прежнему ничего не говоря, но теперь хотя бы глядя Мадаре в глаза. И Мадара видит чернила на его ребрах. — Он не шутил, — коротко говорит Тобирама, глядя ровно, но явно внимательно, своим всегда цепким взглядом. Мадара предпочитает смотреть на его ребра, а не в лицо. Подпись ярко красная, будто ножом выцарапана — утива, да имя его. Такой неуместный знак на бледном теле Сенджу, что его хочется выжечь, как выжжено у самого Мадары. Может, это ощущал его отец, глядя на имя заклятого врага на коже собственно сына. — Сенджу не выжигают метки, даже если на них Учиха? — Спрашивает он, больше потому, что не верит. Не хочет верить. Он никогда не грезил о родственной душе, никогда о ней не думал, не жил мечтаниями о том, как они воссоединятся. Он мог бы не думать о ней и дальше. Ему не нужно было знать, что обещанный ему человек — убийца его брата. Что обещанный ему человек — самый ненавистный ему человек во всем мире. Человек, ненависть к которому так сильна, что он не желал тратить на него ни одной лишней секунды собственных мыслей. Может, его душа действительно давно мертва, а метка — всего лишь какое-нибудь дзюцу. Какая-нибудь печать, одна из тех, что Тобирама тонкими линиями рисовал на своём лице. Какой-нибудь отчаянный ход заставить Мадару сдаться после стольких лет. Хаширама был бесхитростен в вопросах чести и достоинства, но его брат никогда таким не был. Его брат мог бы выдумать подобную замудреную уловку, смысла которой и не уловишь до самого конца. — Считаешь, что это обман? — Фыркает Тобирама, угадав его мысли, и снова отходя, подбирая рубашку и спешно натягивая обратно. — Считаешь, Хаширама способен просто продать меня в обмен на мир? Он бы выбрал кого-то более подходящего, чем человека, которого ты ненавидишь. И, да, Сенджу выжигают. Но вера Хаширамы в мир, как и моя вера, не проросла из ничего, в нас эту веру тоже когда-то зародили, дабы мы могли увидеть картину целиком, а не слепо следовали заложенным правилам мира. Тобирама вновь на него не смотрит, будто разговаривая с самим собой. Поправляет рубашку, оглядываясь по стенам шатра и, в целом, ведет себя как можно безразличнее, но явно сдерживая нервозность. — Так вот, наша мать верила в возможность и необходимость мира, и увидела в этом надежду, а не проклятие. И обещала, между делом, что сожжет заживо любого, кто притронется к моей метке. Она была действительно страшна в гневе, отец попросту не рискнул впредь поднимать эту тему, приняв ее волю. — И за все эти годы Хаширама ни разу не сказал мне, что это не просто какой-то Сенджу, а ты. Ни разу. — Он обещал мне. — Тобирама отвечает чуть жестче, дернувшись снова, и бросив на него свой острый, прищуренный взгляд. Как маленький, разгневанный зверек. — Знали родители, Хаширама и старая повитуха. Сенджу и без того не питали доверия к красноглазому чудовищу. Если бы увидели еще и учиховскую утиву, меня бы линчевали на месте. — Я тебя ненавижу, — шипит Мадара, начиная выходить из себя. Он не мог пойти на это. Не мог связать свою жизнь с белым ублюдком. — Это взаимно, — Тобирама кривится, где-то между брезгливостью и насмешкой, и это не может не бесить ещё сильнее. — Но у нас нет выбора. О твоём браке третий день судачат в обоих кланах. Если ты откажешься, Учиха сочтут, что ты предал их, бросив в наши руки, а я не намерен разгребать за тобой все дерьмо. И, как бы сильно я не противился любой набожности, влияние меток, какое бы происхождение им ни приписывали, — доказанный сотнями поколений факт. Мы подходим друг другу, как ни кому другому в этом мире. — Значит, я поищу в другом, — Фыркает Мадара, устало растирая лоб. Раздражающий маленький урод с его железными аргументами. Конечно, родственные души — это не простая связь. И, конечно, этот чертов договор был единственным путем к миру. Последним возможным путём, у Учиха не осталось вариантов. И даже отказаться от собственных требований он уже не может — не только Учиха затаят обиду и потеряют и без того шаткую надежду, но и Сенджу воспримут как плевок в лицо. Тобирама молчит, и Мадара поднимает на него свой взбешенный взгляд. И натыкается на едва сдерживаемую улыбку. Такую нелепую на фоне темы разговора и собственных мысленных терзаний Мадары, что это не может не вызывать раздражения. У Тобирамы взгляд по-идиотски озорной, и губы едва заметно трясутся, то изгибаясь, то силой воли выпрямляясь обратно в линию. — Что?! — рявкает Мадара, чувствуя себя почти возмущенным. Что в долбанной голове этого идиота? — Я пробовал, — тихо и весело отвечает Тобирама. Он стоит, облокотившись на стену и сложив руки в замок, и пялится куда-то в пол перед собой. — Другие миры, то есть. Пока безуспешно, но я верю, что в мире мы точно не одни. Может, когда-нибудь мне удастся преобразовать печати хирайшина так, чтобы перемещение сработало за пределами земли, и… — Он поднимает свой повеселевший взгляд на озадаченного Мадару, и будто наконец вспоминает, с кем разговаривает и что здесь делает. Зависает на полуслове, захлопнув рот и помрачнев. — Забудь. Назначь день свадьбы, Мадара. И успокой Хашираму. Он уверен, что ты придушишь меня во сне, или что-то вроде того. — Не уверен, что не собираюсь поступить именно так, — злобно щурится Мадара, на что Тобирама только дергает уголком губ, задумчиво бегая взглядом по его лицу. — Я не против, если не будешь перегибать палку до летального исхода. И, желательно, чтобы я всё же от начала и до конца оставался в сознании. Он отталкивается от стены, уходя прочь и полностью игнорируя недоуменное лицо Мадары. Ему требуется около минуты на осознание, что чертов Сенджу только что открыто сказал, что не против, чтобы его придушили. Чтобы его… Мадара заторможено моргает, все еще пялясь туда, где Тобирама стоял минуту назад, прикидывая, как долго тренированный шиноби может оставаться в сознании, если как следует сомкнуть ладонь на его шее. И откуда Тобирама знает, что не против. И почему Мадара вообще в серьез представляет его краснеющее лицо и закатывающиеся глаза, не думая об этом, как о сладком, мучительном убийстве. Тобирама совершенно недвусмысленно дал понять, что рассматривает выход за рамки фиктивности их брака. Он не против их близости. Это… Странно. Мадара моргает еще раз. Потом еще, и, может, дело в том, что Тобирама всегда знал о том, что Мадара — его родственная душа. У него была вся жизнь на то, чтобы подумать об этом. Думать о том, возможно ли это? Думать, случится ли когда-нибудь, и как это будет, если случится? Думал ли Тобирама, что Мадара наверняка будет с ним жесток, и потому уже морально готов к чему угодно? Думал ли Тобирама о Мадаре, когда смертельно ранил его младшего брата? Мадара выдыхает, раздраженно вылетая из шатра. Как бы Тобирама ни бесил, он прав, и им нужно обозначить день свадьбы.

·◦•☼❁☼•◦·

Их свадьба проходит тихо, но многолюдно, и Мадара старается не сильно задумываться обо всём, что происходит. Он настаивает на церемонии в старом учиховском храме, и Тобираме остается только хмуриться, но согласиться. Мадара сухо отдает приказы, касающиеся совместного быта, игнорируя требования Тобирамы. Не потому, что ему действительно есть дело — ему просто хочется делать всё наперекор. Бледный Сенджу бесит его сильнее, чем это вообще возможно. Их новый дом небольшой, с двумя комнатами и небольшой кухней, и он почти полностью выстроен мокутоном Хаширамы. Тобирама говорит, что он развалится через неделю, потому то Хаширама ничерта не смыслит в строительстве. Мадара думает, что их брак не выстоит даже столько. Вопреки их убеждённости, ни того, ни другого, не случается.

·◦•☼❁☼•◦·

— Надеешься на то, что я воспламенюсь от одного твоего взгляда? — Рассеянно спрашивает Тобирама в одно очередное убогое утро. Он рассматривает какие-то свитки, отодвинув в сторону пустую тарелку, и Мадара хмурится, отворачиваясь. Утренние часы, пожалуй, были самыми невыносимыми. Первые дни они просто выходили из своих комнат, напряженно пялились друг на друга, и старались уйти как можно скорее. За прошедшие недели они сумели прийти хотя бы к тому, что в реплике Тобирамы не было ни раздражения, ни упрека. Скорее беззлобный вопрос. Мадара жмет плечами, молча разворачиваясь и уходя из дома. Стройка продолжалась, дел было невпроворот, уладить предстояло миллион вопросов. А пялился он просто потому, что не выспался и завис, раздумывая, как белый придурок может столько есть с самого пробуждения. Сидит там каждое утро, бледный, сонный, растрепанный, и вечно с кипой свитков. Когда Мадара приходит ужинать, он тоже всегда там. Тихий и хмурый в своей задумчивости. Засиживается допоздна, свечи жжет, а наутро снова глаза еле открывает. Придурок. Мадара тычит палочками в свой рис и думает, что ничерта из этого не выйдет. Может, где-то глубоко в нём и оставалась надежда на то, что сказки не лгут, и он увидит в этом человеке что-то такое, что заставит его отбросить всё, но он не может. Он ненавидит Тобираму, и это чувство вряд ли когда-либо изменится. И дело даже не в том, что он был причиной смерти Изуны. Они воевали, на войне люди умирают. Если бы Тобирама не убил Изуну, Изуна убил бы его. Это не отменяет желания убить ублюдка во сне из чистой жажды отмщения, но Мадара думает, что главная причина даже не в этом. Просто либо это спланированный обман, либо боги ошибаются, потому что они совершенно несовместимы. Они не похожи ни в чём, в этом нет никакого смысла, здесь даже не пахнет никаким «долго и счастливо». Мадара думает, что ему стоило принять смерть на поле боя. Смотрит на Хашираму и Мито-химэ, и убеждается в этом еще сильнее. Он хочет найти хоть одну причину. Поэтому вечером стучится в комнату Тобирамы, терпеливо дожидаясь, пока ему откроют. Тобирама смотрит на него почти заинтересованно. На нем только юката, свеча оставлена возле кровати, а на ней — очередная гора бумажной работы. Мадара водит взглядом по сдержанно-аккуратному убранству чужой комнаты, прежде чем вернуть взгляд к красным глазам. Тобирама ничего не спрашивает, и Мадара ничего не говорит. Толкает его внутрь, запирая за собой дверь, и юкату распахивает, спускаясь ниже, озадаченно думая, на кой черт вообще пришел, но взгляда оторвать всё равно не в силах, как и рук, увлеченно оглаживающих кожу. Метка всё ещё там, красная и раздражающая, и Мадара тоже раздражается. Хмурится, сжимает пальцы сильнее, поднимает взгляд обратно, чтобы увидеть то же раздражение во взгляде Тобирамы, и не ошибается. — Вот каким взглядом заставляют воспламениться, — ухмыляется он, потому что, вопреки здравому смыслу, эта ярость в чужих глазах возбуждает. Он ожидает, что его оттолкнут. Возможно, что они с Тобирамой подерутся. О, сейчас ему так сильно хотелось подраться, хотелось врезать по этой наглой роже, заставлять Тобираму хныкать, умоляя о пощаде. Заставить его встать на колени, и… ох, дерьмо. — Пришел наконец выполнить свои брачные обязательства? — Вместо это скалится Тобирама, дергая бровью, и его взгляд всё ещё прожигает насквозь. Мадара не знает, ненавидит ли Тобирама его большую часть времени, но сейчас это абсолютно точно так. Сенджу сбрасывает с себя юкату полностью, делая пару шагов назад и ни на секунду не отводя взгляда. Из чистого упрямства, понимает Мадара. Он делает это из чистого упрямства, зная, что протестовать бессмысленно и бесполезно. Мадара толкает его в грудь, как только Тобирама садится на кровать. Смотрит на распластанное тело, забирается на него сверху без промедлений, обхватывая бедрами, и ведет ладонью вверх, от пупка к шее, пока не сжимается вокруг неё, медленно, чувствуя на себе злобный взгляд. Чувствуя под собой твердость чужого паха. Его губы растекаются в довольной, почти снисходительной усмешке, когда он тянется свободной рукой под завязки брюк, сжимая собственный пульсирующий член. Ладно, может, Сенджу был чертовски красив без всей этой своей брони. Особенно красив с этим острым, прожигающим взглядом. С этими его необычными глазами и тонкими губами, раскрывшимися, пропускающими потяжелевшее дыхание. Может, Мадаре и не было бы никакого дела, мало ли красивых шиноби он видел, но было что-то особенное в этом остром взгляде, полным ненависти и похоти. Выглядел ли Мадара со стороны также, трогая себя и крепче сжимая чужую шею? Следя за тем, как Сенджу дергает под ним бедрами, все сильнее краснея и задыхаясь, и дергается не для того, чтобы освободиться, а чтобы потереться о бедро Мадары ноющим членом. Мадара отпускает его, вызывая кашель и хрипы, и отодвигается дальше, чтобы посмотреть на его мокрый, требующий внимания, член. раздвигает колени шире, чтобы опуститься еще ближе. Чтобы провести головкой по головке, крепко сжимая себя в руке, надавить, проскользить с одной стороны, с другой, насладиться вызванными всхлипами, и тем, как Тобирама приподнялся на локтях, чтобы тоже смотреть. Мадара обхватывает оба ствола, двигаясь вперед, почти падая на Тобираму, и прижимая его обратно к кровати, только руку свободную успевает вперед выставить, чтобы не столкнуться лбами. На член пялиться не так интересно, как в эти глаза, что хотят и не хотят сопротивляться одновременно. Запоздало думает о том, как часто Тобирама представлял всё это. Как часто трогал себя, размышляя о Мадаре. Горели ли его глаза тем же гневом, был ли он настолько же твёрд. Тобирама кончает первым, впившись пальцами в плечо Мадары, разодрав его, должно быть, до крови, но именно это и заставляет Мадару с глухим, болезненным шипением последовать за ним. Он ничего не говорит, отодвинувшись и отдышавшись. Смотрит только на бледный живот, залитый белесыми каплями. Такой отвратительно грязный и пошлый. Смотрит на то, как Тобирама смотрит на собственное тело — как его губы брезгливо дергаются в раздражении от абсолютного беспорядка, а взгляд всё такой же пылкий. Мадара фыркает, поправляет штаны и молча уходит к себе.

·◦•☼❁☼•◦·

О том, что планы мести Тобирамы Сенджу молниеносны, Мадара узнает следующим же утром. Он явно не любитель долгих, выверенных стратегий — он действует сразу, пока желание мести свежо. Он толкает его к стене, стоит Хашираме выйти из их импровизированной рабочей комнаты, и стены там чертовски тонкие, и любой шиноби мог бы зайти туда в любой момент. Тобирама тяжело дышит, утыкается носом куда-то в шею, кусает, падла, крепко и больно, пока его руки блуждают по всему телу Мадары, заползая под рубашку и ощупывая бока, напряженный пресс, впиваясь пальцами в тазовые кости. Эти пальцы шустро справляются с завязками штанов, и Тобирама стягивает с него вещи до щиколоток, падая на колени и обхватывая член губами. Мадара теряется всего на несколько мгновений, точно не ожидая подобного, но быстро забывает обо всём. Тобирама смотрит ему прямо в глаза, заглатывая всё глубже, лаская языком и крепко впившись руками в бедра. Мадара запускает руку в его волосы, чтобы убрать челку с лица. Чтобы она не загораживала прожигающего его взгляда. Ведет пятернёй до затылка и сжимает крепко его бледную копну, грубо толкаясь глубже и глубже, почти с восторгом наблюдая за тем, как взгляд Тобирамы плывёт, как его глаза наполняются слезами против его воли. После, поднимаясь и приводя себя в порядок, Сенджу облизывается с таким высокомерным, таким снисходительным видом, что Мадара начинает понимать, что Тобирама только что его поимел. Тобирама заставил его задыхаться от желания, не позволил ему отстраниться ни на секунду, и заставил Мадару послушно подчиняться. Послушно трахать его рот, как Тобирама того и хотел. Не было в этом ни капли подчинённости. Он подчинил Мадару. Это не могло не оставить гаденького отпечатка. Отпечатка, и жажды показать ублюдку, кто здесь главный.

·◦•☼❁☼•◦·

У Мадары ушло два месяца на осознание того, что он погряз в чертовский азартной игре, планируя каждый свой следующий шаг каждую секунду своего свободного времени.

·◦•☼❁☼•◦·

Возможно, он становился одержим. — Я всё ещё тебя ненавижу, — говорит он, стоя в проходе и пялясь на сонное лицо Тобирамы. Его бледная кожа сохраняет каждое прикосновение таким ярким следом, и по утрам Мадара видит каждый, до того, как Сенджу успеет спрятаться под ворот свитера, да обвяжет запястья бинтами. Он смотрит на Мадару удивленно, с усталым весельем. — Что, утро теперь стало идеальным временем для мантры самоубеждения? Мадара закатывает глаза, проходя внутрь и падая за стол. Тобирама двигает к нему половину их завтрака. Не такого плотного, каким он пичкал себя каждое утро, будто это был его единственный прием пищи за день, но это и не отсутствие еды, как привык сам Мадара. Он уныло смотрит в тарелку с жаренными яйцами и свежими овощами, пытаясь вспомнить, когда, как и почему они пришли к этому негласному компромиссу. — Я задаюсь вопросом, — спокойно отвечает он, взяв в руки палочки. — Потому как, в силу того, что мы родственные души, я должен бы перестать. Но нет, ты всё ещё меня раздражаешь до дрожи. — В коленках? — Фыркает Тобирама, сгребая в охапку разложенные по столу бумаги и уходя к себе, не дожидаясь ответа. Мадара запихивает в себя еду. Их связь была странной. Далекой от того, что рассказывали все вокруг, и это нервировало. Может, Мадаре действительно нужны были все эти тихие спокойные отношения, ленивые вечера в объятиях человека, любящего его безусловно, или прогулки с разговорами обо всем на свете, даже если он никогда об этом не задумывался, а вовсе не то, что они имеют по итогу. Может, ему стоило бы отказаться от всего с самого начала. С того самого момента, как узнал правду, как увидел своё имя на чужих рёбрах. Он ребра эти сжимает так часто, кусает чертову метку, будто пытается содрать её зубами с того, кому она не должна принадлежать. Кому он не должен принадлежать. Он ненавидит Тобираму. Вся их связь только на том и держится, что на похоти. Мадара не может отрицать, что хочет ублюдка до сведенных скул, и чем сильнее тот раздражает, тем сильнее Мадаре хочется укусить его чертов рот, чтобы он перестал бросаться своими язвительными комментариями и заткнулся. Хочется хорошенько приложить об землю и сорвать все мешающиеся тряпки, втиснуться меж бёдер, впиться пальцами в каждый миллиметр кожи, чтобы Тобирама всегда, каждую секунду, помнил своё место. Вопреки всей пылкости, их секс никогда не был по-настоящему грубым, а Тобирама никогда не чувствовал себя униженным, как бы Мадара не пытался этого достичь. Он раздвигал перед ним ноги, насмешливо дергая бровью, будто спрашивая «Мне долго ждать?», что, разумеется, не могло не выводить из себя ещё сильнее. В этом и был чертов азарт. В этом была одержимость — Мадара мог растягивать его часами, заставляя скулить и задыхаться, он должен был, должен доказать, что это не потому, что Тобирама так захотел. Мадара — тот, кто берёт его. Мадара делает с ним всё, что захочет. Мадара сжимает его руки над головой, придавливая к стене. Смотрит на вжатый в эту же стену профиль, на острый взгляд горящих красным глаз. Глаз, со злым весельем так и кричащих о том, что Тобирама пользуется им, как сам того хочет. — Вы изменились, — с улыбкой, будто между делом, говорит Хикаку, бросая на него взгляд искоса. Весёлый взгляд, чего Мадара точно никак не ожидал в купе с этой фразой. Он думал, что единственный подходящий для такого фон — хмурое разочарование, но нет. Хикаку серьёзен, и его мягкое довольство слишком ярко отражено в озорстве глаз. — Да ну? — отворачивается Мадара, потому что это ощущается неловким. Будто его хвалят, или будто за него рады. — Ага. Мы переживали, понимаете? Сильно беспокоились за вас, Мадара-сама. На вас свалилось слишком многое, на наш клан свалилось. А мы ведь всегда думали, что сказки всё это. Что не может родственная душа так сильно влиять, но вы будто вернулись к жизни. Мадара кривится. Хикаку, пожалуй, единственный из его клана, кто может прямо и без опаски упрекнуть Мадару в том, что он раскис и сдал позиции. И именно это он и сделал. Хуже того, он сделал это вкупе с тем, чтобы заявить, будто Тобирама Сенджу подарил Мадаре новый смысл жизни. Мадара пялится на него, желая просто сменить тему, но не может найти ни единой лазейки в своей голове. Теперь в ней настырно сплетаются противные, тягучие мысли о том, что Хикаку может быть прав. Что для клана он выглядит так, будто все это нечто большее, чем сдержанное потакание обстоятельствам во имя спасения Учиха от окончательного поражения. Они сочли его чисто спортивный интерес поставить Тобираму на место интересом к жизни. Мадара думает, что боги просто прокляли их обоих. Или, может, таким образом спасли от них обоих каких-то других бедолаг. Мол, мучайтесь друг с другом, оставьте в покое нормальных людей. — Хоть ты-то должен понимать, что этот брак — фиктивен, — отворачивается он, небрежно закатывая глаза. Примерно тогда он и доходит до мысли, что, на деле, если игнорировать тот факт, что они с Тобирамой на дух не переносят друг друга, их брак кажется не таким уж ужасным. Разумеется, они спорят по любому поводу, касающегося политики. Разумеется, их зачастившие тренировочные спарринги похожи скорее на грубую мордобойню, где оба выплескивают накопленную усталость и раздражение. Но они никогда не спорят дома, никаких конфликтов на бытовом уровне. Тобирама кажется внимательным и умеющим осторожно подстраиваться под другого человека, да так, что ты далеко не сразу заметишь. А спарринги их, само собой, заканчиваются тем, что они запираются в доме ради очередного раунда бесконечной игры. — Над чем работаешь? — Спрашивает Мадара, запирая входную дверь и видя через проход, как Тобирама снова хмуро изучает очередные бумажки. — Торговые сделки и проект академии, — рассеянно отвечает он, после чего замирает на месте и поднимает на него прищуренный, раздумывающий взгляд. — Если в качестве учебной программы я предложу собственные дзюцу, это положит конец чертовому бесконечному спору о таинстве клановых техник? Мадара тоже замирает. Смотрит на него озадачено. — Ты сейчас что, советуешься со мной? — Спрашивает он, нелепо хлопнув глазами. Тобирама дергает бровью. — Да? — Он отвечает так, будто разговаривает с тем, кого только что хорошенько приложили головой. — Ты глава клана, Мадара. И мне казалось, что ты счёл проект академии занимательным и полезным для объединения деревни, так что я рассчитывал на твою поддержку в этом вопросе. И ты мой муж, к слову. Почему я не могу советоваться с собственным мужем? — Потому что это фикция? — Фыркает Мадара, проходя в кухню и плюхаясь за стол. Он тянет на себя несколько бумаг, бегло просматривая суть. Тобирама не отвечает, и эта тишина какая-то напряженная, так что он все же поднимает на него взгляд. — Мы родственные души, ты не забыл? — Ровно уточняет Тобирама, глядя в глаза. — Этот брак не идеален, но он не фикция. — В настоящем браке люди женятся, потому что любят друг друга, Сенджу. Всё остальное — выгодные договоренности. — Как скажешь, — Тобирама равнодушно жмет плечами, возвращаясь к бумагам. — Я могу набросать базовый список. Детям нужна не только грамота и теория, им необходимо освоить хотя бы базовое ниндзюцу на практике. — Просто сделай обучение не особенно долгим, заложи основы основ, а дальше распределяй по группам к опытным шиноби. Так они и базу знать будут, и внимания на более серьезной подготовке получат больше. Да и опыта, — можно будет гонять их на простые миссии под наблюдением наставника. Нет смысла ломать то, что выстраивалось поколениями, можно просто грамотно дополнить. Тобирама снова молчит, и когда Мадара поднимает на него свой раздраженный взгляд, потому что кое-кому стоит обучиться хоть каким-то манерам и отвечать, когда с тобой разговаривают, а не нагло игнорировать, то снова натыкается на взгляд Тобирамы. Заинтересованный взгляд. Острый, изучающий. Такой открытый. Он медленно движется глазами по его лицу, и Мадара тоже следит за движением его глаз. — Что? — Усмехается он, видя, как Тобирама едва заметно улыбается. — Мыслишь здраво, — спокойно отвечает Тобирама, поднимаясь из-за стола и двигая в сторону все свитки. Садится на край, глядя теперь сверху вниз. — Именно это я и прописал в своем плане. Тебе показать список техник, которые я хочу передать в общее пользование? Потому что и Сенджу, и Учиха проели мне всю плешь своими протестами идее поделиться друг с другом хотя бы простейшими дзюцу, на какие должен быть способен даже ребенок, толком не научившийся контролировать чакру. Мадара пялится на него, задрав голову вверх, и всё это не может означать ничего иного. Тобирама его хочет, прямо здесь и сейчас, и он определенно точно намерен получить его. Мадара понятия не имеет, что именно виной всему этому. Может, ненависть — действительно сильное чувство, а может, именно так на них влияют метки, но этому почти невозможно сопротивляться. Тобирама резкий, высокомерный мудак. Тобирама раздражительный и злопамятный. Он вспыльчивый, и большую часть времени Мадаре хочется бить его кулаками в лицо до потери сознания. Но есть и та часть, где они сидят в тишине своего хлипкого, временного дома, и Тобирама слишком много работает, думая обо всем и сразу, не задумываясь готовит завтрак на двоих, и, судя по всему, верит в этот идиотский брак. И еще та, где он взбешенный до того, что его трясёт, срывает с Мадары одежду, тянет волосы и прижимает к себе, вынуждая вгрызаться в бледную кожу. Та, где он поддается на любой выпад со стороны Мадары с готовностью, будто принимает подношение. Ками-сама, до Мадары доходит, что их союз идеален. Он смотрит на него вдруг округлившимися глазами, и не знает, что сказать. Не знает даже, в какую сторону продолжить мысль — она обрывается в его голове, оставляя звенящую пустоту. Они ненавидят друг друга также сильно, как их друг к другу тянет. Может, этот союз и правда далек от идеала, но это работает. Вот что имелось в виду во всех чертовых россказнях про соулмейтов, подходящих друг другу, как кусочки мозаики. Они ненавидят и хотят друг друга, желая подчинить. Мадара подчиняет его, овладевая его телом. Тобирама подчиняет его, дозволяя доводить это тело до пика удовольствия. И пока он сосредотачивался на том, чтобы доказать Тобираме, что имеет куда больше власти и выгоды, трахая его при любом удобном случае, он просто не думал о том, что это идеальное совпадение. Не думал о том, что именно по этой причине его азарт не гаснет, и не угаснет никогда. — Это что, какой-то фетиш на наличие мозга? — Наконец фыркает он. — Хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь? На столе? — Именно, — Тобирама ухмыляется, задумчиво наклонив голову. — Будешь хорошим мальчиком, и я сам намою полы. — Языком? — Смеется Мадара, поднимаясь с места и стягивая с Тобирамы рубашку, прежде чем толкнуть его на столешницу. — Потому что это единственный расклад, при котором я позволю тебе так со мной разговаривать. — Языком я рассчитывал вылизывать тебя, а не полы, — Тобирама задушено стонет, стоит Мадаре прижаться пахом к паху, сжать руки на его талии, притягивая ближе. — Ты же не хочешь после этого заиметь пару вовсе не метафорических заноз в своей заднице? — Бесишь, — хрипит Мадара, стягивая с него штаны и игнорируя такой же хриплый смех в ответ. — Я серьезно, придурок, — Тобирама продолжает смеяться, даже когда Мадара заставляет его шире раздвинуть ноги и толкаясь внутрь пальцами. — Давай, уважаемый фиктивный муж, закончи с этим побыстрее, отнеси на кровать и сядь мне на лицо.

·◦•☼❁☼•◦·

Возможно, их брак не такой уж и фиктивный, думает Мадара, пялясь на сонное лицо Тобирамы, только что, как и он сам, распахнувшего глаза. И теперь они сонно и хмуро пялятся друг на друга, с практически отсутствующего расстояния, и их конечности переплетены кое-как, и у Мадары действительно узкая кровать, чтобы туда помещались двое. Они молчат, потому что Тобирама просто отключился в его постели, а Мадара просто ничего не стал с этим делать. — Ты всё ещё меня бесишь, — говорит Мадара, чтобы развеять любые неверные выводы. К его удивлению, на Тобираму это не производит никакого впечатления. — Может быть, — равнодушно отвечает он. — А ещё ты влюблен в меня. Мадара фыркает в ответ, и это перерастает в громкий хохот. Тобирама никак не реагирует, поднимаясь с постели. Он лениво и расслабленно выходит из комнаты, не запирая за собой дверь, зевает и кричит откуда-то из кухни: — Я не шутил, ты влюблен в меня. Поверить не могу, что действительно не замечаешь. Он ходит по дому совершенно голый, отпирая шкафчики один за другим, будто забывая, где вообще может храниться хоть что-нибудь съестное, наливает себе воды. Мадара всё ещё смеется. — Ты спятил, — кричит он в ответ, натягивая первые попавшиеся под руку вещи. — Я всё ещё ненавижу тебя. — Как скажешь, — спокойно парирует Тобирама, после чего немного задумывается, оборачиваясь к нему, уже стоящему в кухне. — Как насчёт пари? Я могу доказать. — И что я получу, если выиграю? — Ты не выиграешь. Тобирама всё также спокоен и самоуверен, и Мадара почти вспыхивает на месте от его раздражающего тона. — Тогда чего хочешь ты, если выиграешь? — Ничего. Этой победы мне будет достаточно. Мадара готов действительно, в буквальном смысле, испепелить его на месте, но он только фыркает, сжимая кулаки и вылетая из дома. — Как скажешь, Сенджу. Он хлопает дверью так сильно, что она слетает с петель. Его это не волнует. Он разберется позже, или Тобирама разберется, ему всё равно. Он надеется посмеяться, когда кто-нибудь прибежит на шум и обнаружит в проходе белого придурка с голой задницей. Он надеется, что они заметят на ней свежие укусы, потому что задница идеальная, и нечего на неё зариться, она принадлежит… Дерьмо. Мадара закрывает глаза, выбрасывая из головы любые мысли, касающиеся Тобирамы. Он не хочет об этом думать. Тобирама просто придурок, несущий чушь и верящий в то, во что ему хочется. И ничего больше. О том, почему Тобираме хочется в это верить, он тоже думать не станет.

·◦•☼❁☼•◦·

Тобирама исчезает. Он не приходит домой вечером, и Мадара нелепо пялится на пустой стол в кухне добрые пять минут. Он выдыхает, трясёт головой, заставляя себя собраться с мыслями. Ему нужно поужинать, доделать взятую на дом работу и выспаться. У него нет времени разбираться, куда пропал его фиктивный муж-придурок. Дверь, кстати, починена, и Мадара оставляет её незапертой, на случай, если Тобирама задержался с каким-нибудь очередным проектом, обязательно требующим его участия. Когда он просыпается, Тобирама не сидит на кухне, молча двигая ему готовый завтрак. Дом пустует, и это не может не нервировать. Он не переживает, что с Тобирамой могло что-либо случиться, этот ублюдок был чертовски сильным шиноби. Он даже не переживает по поводу того, что того где-то носит. Его просто бесит, что он не в курсе, где именно и почему. Он идет прямиком к Хашираме. — Он вчера взял миссию, — удивленно отвечает тот, — Ты не знал? Его не будет недели две, наверное. Может, и дольше. У одного феодала похитили дочь, наверное ради выкупа. В общем, Тобирама в таких делах лучший, такие миссии часто присылают лично ему и с пометкой срочности. — Наслышан, — хмурится Мадара. — Он тебе планы по академии передал? — Да, ещё неделю назад. Ждем, пока старейшины перестанут грызться из-за ерунды. — Хаширама моргает, всё ещё немного растерянно и даже как-то немного настороженно, но ни о чем не спрашивает. Мадара ничего и не говорит. Он ждет три дня, пялясь на пустой стул в кухне, а после хватает Хашираму за воротник и тащит к старейшинам. План академии утверждают в течение тридцати минут, и к личным техникам, созданным Тобирамой, в программу добавляется по технике от каждого клана, не привязанной к генетическим особенностям. Они добавляют это правило в договор о присоединении к деревне, на случай, если их пример притянет и другие кланы. Они на это, по крайне мере, надеются — между Яманака и Хьюга разгоралась очередная война, и Абураме по-прежнему враждовали с Камизуру, что грозило перерасти в войну между Землёй и Огнём. Войны продолжались. Страна Огня всё еще вспыхивала то здесь, то там, каждый месяц, каждый год, снова и снова. Мадара просматривает все бумаги Тобирамы, и среди вынесенных на обсуждение проектов находятся и те, что в разработке, или те, что он отбросил. Это выглядит действительно многообещающе. На шестой день он отпирает его комнату. Он не особенно понимает, зачем. Просто вспомнил, что все эти стопки макулатуры хранятся преимущественно у них дома, а не в тесном, не менее временном, чем их дом, кабинете назначенного комитета управления. Он хватает несколько стопок, садится за чужой стол и просматривает некоторые из них. К счастью, личных дневников или чего-то подобного Сенджу не ведет, так что Мадаре не приходится оправдываться перед самим собой за бестактность — только планы деревни, черновики проектов, какие-то наброски, списки, планы тренировок для учеников, которых он планирует однажды, после начала работы академии, взять под собственное крыло. Мадара зачитывается аккуратным почерком, пересаживается с твердого стула на холодную кровать, и листает бесконечные свитки. На седьмой он переходит к его стопкам книг. Это черт знает как добытые рукописи на совершенно различные темы и, к его ужасу, на различных, неведомых ему языках. Мадара берет что-то, где есть пометки на японском, и разглядывает часами. Над неизвестными словами то тут, то там приписан перевод, и это тяжелый том, исписанный вдоль и поперек. На многочисленных подробных гравюрах человеческого тела были схематичные прорисовки поверх — наложение системы чакры, уточнения, пометки и вопросы. Ум Тобирамы поражал воображение. Ум и стремление разобрать каждый интересующий его вопрос до мелочей. Может, если бы в тот день Мадара просил его залечить нанесённые им раны, Тобирама бы сделал это. Он бы придумал, как, и сделал бы невозможное. В эту секунду Мадара ненавидел его еще сильнее, чем обычно. Потому что знал, что тот сделал бы это. И потому что не Тобирама был виноват в смерти Изуны — Мадара был виновен в ней, потому что продолжал войну, которую можно было бы закончить. Отец был виновен в ней, потому что не сумел найти выход и положить всему конец до того, как почти все его дети оказались в могилах. Все их чертовы предки и он сам были виноваты в том положении, котором они оказались. Может, и сам Изуна был виноват, потому что отказывался признавать тот факт, что Тобирама сильнее него. Что не надо лезть на рожон. С другой стороны, а кто бы не лез. А кто не переоценивает свои силы, набрасываясь на тех, кто им не по зубам. Мадара точно не смеет за это осуждать. Он никого не смеет осуждать, это его вина и его ответственность. Может, ненависть к Тобираме всегда вытекала из нежелания принять ответственность. Не ту, что напускная, а честную перед самим собой. Отсюда и на отца злость, и на весь мир. Тобирама не виноват в смерти Изуны, он был на поле боя. Тобирама виноват в том, что Мадара жив, как и Учихи, как и все будущие дети их клана, потому что он мог бы промолчать и сохранить свою независимую жизнь, но он согласился на брак с человеком, который его открыто ненавидит, чтобы прекратить осточертевшую войну. Чтобы никто больше не погиб на этой бойне, даже если этот кто-то — сам Мадара. Ведь наверняка, умри он на тех камнях, побежденно пялясь в небо, Учиха бы всё равно присоединились к Сенджу. Ни на что не влияло его решение в ту секунду, кроме жизни Мадары, и Тобирама все равно решил признать их связь, как что-то, что имеет значение. Такое значение, за которое не жаль вступить в брак с заклятым врагом. А может, он никогда и не считал их врагами. Думал ли Тобирама о Мадаре, когда смертельно ранил его брата? Мадара вздыхает тяжело, закрывает глаза, откладывая книгу. Почему-то именно сейчас, когда его нет поблизости, хочется задать придурку Сенджу столько вопросов. Как он собирался доказывать Мадаре, что он в него влюблен? Придурок. Мадара фыркает в пустоту чужой комнаты, зарываясь носом в подушку. Он остается спать в его комнате.

·◦•☼❁☼•◦·

К пятнадцатому дню Мадара начинает сходить с ума. Тобирама должен вернуться, но все еще не возвращается, и это бесит до невозможности. Мадара узнает, что отсутствие Тобирамы способно бесить даже сильнее, чем его присутствие. Он не может думать ни о чем другом. Строители спрашивали, готовы ли они переезжать в свой новый, нормальный дом, и он не мог дать им ответа без согласия Тобирамы, хотя, вообще-то, мог бы, но почему-то не дал. Он пролистал всё, что Тобирама хранил или записывал. Он нашел даже чертовы записи по вероятностям перемещения в другие миры, и провел ночь, размышляя, были бы они родственными душами в этих других мирах, или там им нашлись бы другие, или, может, среди них были их точные копии, рожденные с метками людей своих кланов, и там все сложилось бы совершенно иначе. Может, где-то есть мир, где Изуна выжил. Где-то есть тот, где они с Тобирамой никогда не испытывали друг к другу взаимной неприязни. Тот, где они с Хаширамой остались друзьями на всю жизнь и объединили кланы при первой же возможности. Или тот, где Учиха и Сенджу никогда не воевали вовсе. Он не помнил, когда в последний раз спал в собственной постели. Он не помнил, когда начал готовить сам себе завтраки, вместо утреннего чая и небольшого перекуса через пару-тройку часов. Не знал, какого черта начал готовить на двоих, даже зная, что Тобирама вряд ли завалится на порог ровно в утренние часы приема пищи. Он заваливал себя работой так, чтобы у него не оставалось времени на мысли, потому что мысли всегда проводили к одному и тому же. Он скучал по Тобираме. Скучал буквально по всему — по перебранкам, и чертовым завтракам, и их спаррингам, разносящим половину леса, и по тому заспанному, растрепанному придурку, каким Тобирама бывает по утрам, и по острому взгляду, перетекающему в чистое желание. Его чертов шрам снова начал ныть, обращая внимание на то, о чем Мадара даже не задумывался — что этого зуда не было уже несколько месяцев. Он не знал, как мог не заметить. На восемнадцатый день он толкался в собственный кулак, лежа на чужой кровати и вгрызаясь в подушку, не способную приглушить его хриплые стоны. На девятнадцатый, выползая из дома ранним утром, так и не сумев сомкнуть глаз хотя бы на час, он решил, что не вернется туда до тех пор, пока Тобирама не вернётся. Он может поспать и в кабинете. Не проблема. Он больше не мог там находиться. Не мог сидеть там в тишине и одиночестве, гоняя по кругу мысли, не случилось ли с его родственной душой чего-нибудь страшного, заставившего его задержаться так сильно. Жив ли он вообще. Не изнывала ли его выжженная метка из-за того, что его мужа больше не было в мире живых? — Давай мне часть своей макулатуры, — хмуро говорит Мадара, без стука врываясь к Хашираме, потому что ему было необходимо чем-нибудь заняться, а с собственной частью работы он разобрался еще час назад. Может, стоило бы тоже взять какую-нибудь миссию и свалить из деревни к чертовой матери на неделю-другую, проветрить мозги. Хаширама поднимает на него взгляд, тут же хмурясь, потому что, ладно, Мадара знает, что выглядит ужасно, идите к черту. — Почему ты здесь? — Вместо комментариев о его синяках под глазами уточняет Хаширама, теперь уже заставляя нахмуриться самого Мадару. — А где я должен быть? — Он дергает бровью, подходя к столу и оглядывая одну из стопок бумаг. — Дома? — Зеркалит его Хаширама. — Не то чтобы тебе было необходимо требовать у кого-либо отгул от выполнения управленческих задач, но если тебе нужен пинок под зад — ты скажи, я с радостью. Мадара поднимает на него скептичный взгляд, моргая и выдерживая паузу. — И что мне делать дома? Я просто не выспался, это не значит, что я не способен выполнять свою работу. Что-то еще? Хаширама прикрывает глаза. Хаширама трет переносицу пальцами, и это очень тревожный знак. Хаширама не может делать такое лицо, будто разговаривает с идиотом. Вообще-то, это привилегия самого Мадары при общении с Хаширамой! — Я спрашиваю, потому что это нормальная практика — отпрашиваться на время, чтобы встретить супруга с долгой миссии. — Медленно и вкрадчиво отвечает Хаширама. И Мадара чувствует, как его сердце пропускает удар, прежде чем начать биться с такой силой, что, он уверен, этот стук слышно во всей деревне. Его лицо наверняка выглядит также безумно и панически, и выражение лица Хаширамы подтверждает это. Тобирама вернулся. Тобирама здесь. В их доме. Снова с ним. Мадара срывается с места, не сказав больше ни единого слова.

·◦•☼❁☼•◦·

Их дверь не заперта, и Мадара залетает внутрь, не заботясь о том, что она вновь к чертям слетит с петель. Он смотрит в кухню, где по-прежнему пусто, и успевает было подумать, что Хаширама просто поиздевался над ним. Что знает, почему Мадара сходит с ума, знает каждую идиотскую мысль в его голове, и подшутил над этим. Но он делает шаг, затем еще один, подходит ближе, туда, где ночевал последние дни, и смотрит в ужасе на приоткрытую дверь. Он так бежал сюда, но оказавшись внутри, зная, что Тобирама там, всего в нескольких шагах, его охватывает почти панический ужас, а ноги прирастают к полу. Он не знает, что сказать. Не знает, как выразить хоть что-то. Как приветствовать фиктивного мужа после миссии? Среди многочисленных рукописей Тобирамы подобной литературы не имелось. А жаль, Мадара бы изучил. Он так хочет прикоснуться к нему. Он тянет воздух носом, делает глубокий вдох, будто планирует сжечь всё к чертовой матери, надеясь просто угомонить стук в груди. Надеясь заставить мечущиеся мысли заткнуться хоть на секунду. Он делает еще шаг и стучит в дверь, открывая ее шире. Тобирама стоит там, спиной к нему, и оборачивает голову, ловит его взгляд. Он молчит, и, кажется, цел — Мадара не замечает никаких серьезных повреждений. — Привет. — Спокойно говорит Сенджу, дернув губами в едва заметной улыбке. — Я дома. И Мадара выдыхает. Резко и громко, и оказывается вплотную к Тобираме через мгновение, в два стремительных шага, толкая его в грудь к ближайшей стене и впиваясь в его чертов рот. Он держит его, держит ладонь на его груди, чувствует, как колотится сердце Тобирамы, или это продолжает колотиться его собственное — он перестает понимать. Рот Тобирамы горячий, и он всё такой же сладкий, всё такой же открытый и податливый, и он улыбается, почти смеется в их чертов поцелуй, пока Мадара едва ли не скулит от отчаяния, потому что хочет больше, больше и больше, и немедленно, хочется его везде и сразу, он хочет вжаться в него и раствориться в нём, он так соскучился, он просто не может терпеть. Он тянет с него вещи, почти рвет их, не желая отрываться от него ни на секунд, но все же замечает, успевает заметить, отодвигаясь, чтобы стянуть привычно-темную ткань через голову, насколько довольным выглядит Сенджу. Будто он тоже скучал. Будто он… — Сукин сын, — хрипит Мадара, утягивая его за собой и почти швыряя на кровать. — Ты выиграл это чёртово пари, доволен? Тобирама теперь смеется в голос, тянется вверх стянуть вещи с Мадары, — Да, — говорит он, где-то в процессе, между стонами, вознёй с одеждой, и снова стонами. — Теперь покажи мне, как сильно.

·◦•☼❁☼•◦·

Мадара плохо помнит этот день. Он помнит лишь то, как вбивался в Тобираму так, будто это был первый и последний раз в жизни. Как Тобирама улыбался, широко и довольно, болтая без умолку какую-то несвязную чушь, смотрел на него неотрывно, и в этом остром взгляде было только бесконечно хитрое веселье. Говорил, как ему нравится. Говорил, как Мадара хорош. Тянулся то и дело руками к шраму, будто знал, как Мадара мучился в его отсутствие. И без конца повторял, что любит его. Мадара впивался в него пальцами всё сильнее, вбивался грубее, У Тобирамы глаза слипались от слез, а он все повторял и повторял, будто был совсем не в себе. Наверное, так и было. Мадара тоже был не в себе. Он открывает глаза, чувствуя тупую боль во всем теле, будто это его затрахали до смерти, а не наоборот, и щурится в темноте. На столе свеча горит, и дверь приоткрыта, из их крошеной кухни доносится шум. Мадара поднимается неспешно, натягивает свои аккуратно сложенные на стуле вещи и выглядывает наружу. Тобирама сидит там, среди очередной кучи свитков, читает что-то. Наверное, всё, что пропустил в своё отсутствие. В доме пахнет жареной рыбой, и Мадара замечает на столе тарелки с едой, и двигается к столу. — Наверное, она успела остыть, — говорит Тобирама, не поднимая взгляда от бумаг. — Я не думал, что ты проспишь весь день. — Плохо спал ночью, — жмет плечами Мадара, усаживаясь рядом и двигая к себе тарелку. Какая разница, холодная или горячая — он чертовски голоден. — Зачитался заморскими трудами по анатомии человеческого тела? — Тобирама наконец смотрит на него, и этот насмешливый взгляд почти способен смутить. — Теорией перемещения в другие миры через преобразование печатей хирайшина. Там было что-то чертовски сложное о материи. Тобирама фыркает, и Мадара улыбается следом. — Знаешь, — говорит он с весельем. — То, что я влюблён, не отменяет того, что ты меня бесишь. Тобирама смеется, откладывая свитки в сторону. — Поверь мне, это абсолютно взаимно. И если ты еще раз без разрешения сунешь нос в мои книги, клянусь богами, я скажу Хашираме, что ты считаешь его своим лучшим другом и очень беспокоишься о том, что вы проводите вместе недостаточно много времени. — Ты не посмеешь, — с ужасом осознания этой перспективы возмущается Мадара. — Посмею. И так просто полезнее, я мог бы объяснить то, что будет не понятно, или рассказать больше, чем написано. Вообще-то, я люблю объяснять. И я хочу знать, что именно тебя интересует. — Когда я читал всю эту заумную херь? Меня интересовал ты. — Честно и почти с вызовом отвечает Мадара, потому что, как оказалось, признать свой интерес к этому человеку не так уж сложно, когда он также открыто делает это в ответ. Он сказал, что любит его, наверное сотню раз. Во время секса, конечно, но это вовсе не выглядело легкомысленно, хоть и на пике эмоций. Мадара все еще не знает, как к этому относиться. Способны ли они действительно полюбить друг друга. Может, Мадара очарован и влюблен, он и не спорит, с этим бесполезно спорить, но любовь, по его мнению, нечто куда более глубокое и сильное. Тобирама должен бы знать разницу. Должен знать, и всё же говорил о любви. О любви к нему. Потому что они родственные души? Потому что стали мужьями? — Пока ты спал, я сходил посмотреть на наш дом. Не думаешь, что нам пора бы выехать из этого курятника, пока он не рухнул нам на голову? Тобирама говорит это как-то осторожно, внимательно следя за Мадарой своим задумчивым взглядом, будто разгадал по его лицу все терзающие мысли. — Пожалуй, — соглашается Мадара, даже если этот курятник планировал, судя по всему, пережить их всех, вопреки всем законам логики. — Ты когда-нибудь думал о том, что однажды мы действительно будем вместе? Я не знал, но ведь ты знал с рождения. — Думал, — Тобирама улыбается коротко, отводя взгляд. — Однажды Хаширама пришел ко мне и сказал, что познакомился с моей родственной душой. Сказал, что богов всё же нельзя обмануть, и то, что воли богов мало, люди сами творят свою судьбу, боги лишь подсказывают им верное направление. Он ведь мог бы объединиться с другими кланами, ты никогда не думал об этом? Мог бы строить свою деревню с теми, кто принял бы эту идею гораздо более оптимистично, и однажды Учиха пришлось бы либо оставить всю вражду против такого союза, либо присоединиться. Но он твердил, что всё должно начаться с тебя. Что не будет никакого мира, если он пойдет в обход, что это только породит новые, куда более серьезные войны. Со временем мы почти потеряли веру, действуя, как придется — жизнь все же учит тому, что не всё в мире подвластно, что людям, что богам. А после смерти Изуны никто из нас больше даже не надеялся. Мы решили, что эта тайна никогда не будет озвучена, даже если мы добьемся мира, но ты решил иначе. И вот мы здесь. — Да, — Мадара тихо вздыхает, думая о том, что получил ответ на свой вопрос. На множество вопросов, время от времени терзавших его голову. — И вот мы здесь, — рассеянно повторяет он, зависнув взглядом куда-то в пустоту. Тобирама молчит, когда Мадара наконец моргает, выныривая из размышлений, и поднимая на него взгляд. — В этом «здесь» мы можем вернуться в кровать?

·◦•☼❁☼•◦·

— Это плохо кончится, — кривится Мадара, наматывая омлет на палочки. — Я могу встать во главе управления, но клановое разделение таких полномочий — прямой путь к катастрофе. По-твоему Сенджу ненавидят нас недостаточно? — Не будет никакой катастрофы, если Учиха не станут перегибать палку, — упрямо протестует Тобирама. Мадара бросает на него очередной усталый, раздраженный взгляд. — Черт возьми, если старейшинам нужны лавры — налепим на штаб утиву, а набор сотрудников всё равно надо делать смешанным. А лучше оставь это мне. Тебе стоит поучиться делегировать обязанности, а не пытаться контролировать вообще все на свете. — Я не пытаюсь, — Тобирама хмурится, не менее раздраженно и обиженно, как делает каждый раз, когда знает, что Мадара прав, но его упрямство не позволяет признать это так просто. — Тогда оставь полицию мне, найди того, на кого перевесить академию, и займись своим госпиталем. Если ты опять перестанешь появляться дома, я с тобой разведусь. Тобирама ухмыляется, немного расслабляясь и, очевидно, ни на секунду не веря в угрозу. Мадара смягчается, двигает к себе чай. — Мы давно никуда не выбирались. Может, забегу к тебе на обед? — Говорит он, и Тобирама вскидывает голову, будто о чём-то вспомнил. — Совсем забыл, — подтверждает он догадки. — Хаширама ждет нас на ужин. У них какие-то новости. — О, — моргает Мадара. — Это может быть только одна новость. Что, Сенджу, скоро у тебя будет племянник? — Или племянница. Не забудь вечером хотя бы сделать вид, что удивлен. Хаширама перестанет с нами разговаривать на ближайший месяц, если мы отыграем неожиданный восторг не на десять из десяти. — Не то чтобы это действительно могло бы меня напугать, но так и быть. Я буду очень убедителен, — смеется Мадара. Может, они все еще не согласны в половине политических вопросов, может, по-прежнему спорят до хрипоты и дерутся под видом тренировок. Может, они не забывают время от времени напоминать друг ругу, как сильно друг друга раздражают, и, может, их секс всё ещё похож на бессмысленную борьбу за доминирование, где каждый все равно абсолютно властен над другим, но Мадара признает, что Хикаку был прав — Тобирама вернул ему интерес к жизни. Он наконец, спустя долгие, долгие годы, хочет просыпаться по утрам, а не просто существует с осознанием своей обязанности делать это. Боги были правы — они подходят друг другу, как никому другому. И даже странность их отношений не отменяет ленивых разговоров за завтраком, совместных прогулок и тихих вечеров, где Тобирама читает очередной талмуд, задумчиво вырисовывая узоры свободной рукой по плечу Мадары, засыпающего у него под боком. — Я люблю тебя, — вдруг говорит Мадара, убирая со стола грязную посуду. И он серьезен, и наверное, дело не в метке вовсе. Не в вынужденности и прочем. Не хочется, конечно, признавать, помимо прочих, ещё и правоту Хаширамы, но этот чудак всегда оказывается прав - боги могут дать подсказку, показать направление, а остальное - в руках людей. — Что, разумеется, никак не отменяет того, что ты по-прежнему остаёшься самым раздражающим придурком в моей жизни. — С ухмылкой добавляет он. И Тобирама тихо смеется, обнимая его со спины и утыкаясь холодным носом куда-то в шею. — И это по-прежнему абсолютно взаимно.