Чужое на теле

***

Emo — ILLUMINATED (Bittersweet)

Воздух в комнате отсырел от дождя — тот самый, вечерний, когда капли бьют по подоконнику и ветер задувает в щели, принося с собой запах мокрого асфальта и уходящего дня. Юйфань сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и лениво наблюдал, как Сонхён перебирает вещи в шкафу. Рыжие волосы горели в свете уличного фонаря — дикие, взлохмаченные, как после драки. Сонхён стоял к нему спиной — и эта спина была напряжена до звона. Каждое движение — чуть резче, чем нужно. Плечи приподняты, лопатки выпирают под тонкой тканью футболки. Он что-то искал и очень не хотел, чтобы это нашли. Юйфань усмехнулся про себя. Скрытность Сонхёна была почти осязаемой — тугой пружиной, зажатой где-то между лопатками. — Колись давай, — протянул он лениво, растягивая гласные. — Что ты там прячешь? Сонхён дёрнулся — так, что едва не уронил стопку футболок на пол. — Ничего. — Врёшь. — Не вру. — Сонхён, — Юйфань спрыгнул с подоконника бесшумно, по-кошачьи, — я тебя насквозь вижу. Он подошёл вплотную, почти касаясь грудью спины Сонхёна, и заглянул в шкаф через его плечо. Тот даже обернуться не успел. — Ого. Сонхён зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги. В дальнем углу шкафа, аккуратно развешенные на плечиках, висели платья. Четыре штуки — он помнил каждое. Чёрное, простого кроя, длиной чуть выше колена. Тёмно-синее, с тонкими бретельками. Серое, струящееся, почти невесомое. И ещё одно — вишнёвое, которое он так ни разу и не надел, потому что боялся. — И давно? — голос у Юйфаня звучал ровно. Ни насмешки, ни удивления — только любопытство, тёплое, почти ласковое. — Полгода, — выдохнул Сонхён. Горло сдавило, но он заставил себя говорить: — Первое случайно купил. Просто увидел в витрине — оно висело там, на манекене, свет падал на него так… Не знаю. Захотелось померить. А потом… Потом уже специально искал. Юйфань молчал. Сонхён чувствовал его дыхание на своём затылке — тёплое, ровное, чуть сбившееся — и боялся пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, солёным, липким страхом. — Какое хочешь сегодня? — спросил Юйфань. Сонхён распахнул глаза. — Что? — Я спрашиваю: какое из них ты хочешь надеть сегодня. Для меня. Сонхён облизнул пересохшие губы. Рука дрогнула, потянулась сама — к чёрному. Пальцы коснулись ткани, и она отозвалась прохладой, гладкостью, чем-то запретным и бесконечно желанным. — Это. — Надевай. Сонхён стянул футболку через голову, бросил на пол. Джинсы полетели следом. Он остался в одних боксерах — и замер, чувствуя, как воздух касается голой кожи. — Всё снимай, — голос Юйфаня из-за спины звучал глухо, с хрипотцой. — Платье надевается на голое тело. Сонхён стянул бельё. Чёрный шёлк скользнул по коже — прохладный, ласковый, чужой и свой одновременно. Ткань легла по фигуре, обтекла бёдра, талию, грудь — и он повернулся к Юйфаню. Тот смотрел. Во взгляде — тёмном, тяжёлом, почти осязаемом — плескалось что-то такое, от чего у Сонхёна подкосились колени. Ни насмешки. Только голод — тугой, звериный, обёрнутый в шёлк самообладания. — Иди сюда. Сонхён подошёл. Остановился в шаге — ближе боялся, что просто рухнет. Юйфань шагнул сам. Провёл ладонями по его плечам — по голой коже, по тонким бретелькам, спускаясь ниже, к талии, к бёдрам. Ткань под пальцами была гладкой, тёплой уже от тела Сонхёна. Пальцы сжались чуть сильнее — оставляя следы, которые исчезнут через минуту, но память о них останется. — Ты знаешь, что я с тобой сделаю? — Знаю. — И согласен? Сонхён кивнул. В горле пересохло, но он заставил себя говорить — голос сел, охрип, но прозвучал: — Наручники принёс? Юйфань усмехнулся — медленно, довольно, одними уголками губ — и достал из кармана джинсов металл. Тот блеснул тускло, по-змеиному, отражая свет уличных фонарей. — А ты сомневался? Он взял запястья Сонхёна, завёл их за его спину. Холодные кольца сомкнулись на коже — сначала левое, потом правое. Металл против горячей плоти — контраст, от которого по позвоночнику пробежала дрожь. Сонхён дёрнул руками, проверяя — и звякнул, жалобно и сладко одновременно. — На кровать, — приказал Юйфань. — Лицом вниз. Сонхён лёг. Платье задралось, открывая бёдра, ягодицы, поясницу — всю его бледную кожу, на которой сейчас выступила испарина. Он уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как гулко бьётся сердце, как пульсирует кровь в висках, в кончиках пальцев, внизу живота. Юйфань сел рядом — матрас прогнулся под его весом. Провёл ладонью по спине Сонхёна — медленно, от лопаток до копчика, едва касаясь, дразня. Сонхён выдохнул в подушку — длинно, шумно, с присвистом. — Расслабься. — Я пытаюсь. — Плохо пытаешься. Юйфань потянулся к тумбочке за смазкой. Тюбик щёлкнул, открываясь — звук показался оглушительным в тишине комнаты. Выдавил на пальцы — гель холодом лёг на кожу, согрелся от тела — и опустил руку вниз, к Сонхёну. Первый палец вошёл легко — Сонхён уже горел, уже ждал, уже дрожал мелкой, противной дрожью нетерпения. Второй — он закусил губу, вцепился зубами в ткань наволочки, но промолчал. Третий — выдохнул сквозь зубы, шумно, рвано, и подался бёдрами навстречу, насаживаясь глубже. — Хватит, — выдохнул Сонхён. Голос прозвучал глухо, придушенно. — Пожалуйста. Юйфань убрал пальцы. Встал коленями по обе стороны от его бёдер, приставил — и замер. Секунда. Две. Три — бесконечных, тягучих, как мёд. — Ты как? — Хорошо, — голос у Сонхёна дрожал, срывался, но он упрямо повторил: — Хорошо. Заходи уже. Не мучай. Юйфань вошёл. Медленно. Плавно. До самого конца — чувствуя, как Сонхён под ним выдыхает, расслабляется, принимает. Как мышцы внутри сжимаются, пробуя, привыкая, приглашая. — Нравится? — Да. — Что именно? — Ты. Это. Всё. Юйфань двинулся — сначала осторожно, потом смелее, наращивая темп. Ритм задавал ровный, глубокий, без спешки. Сонхён под ним всхлипывал в подушку — тихо, сдавленно, дышал рвано, сжимал пальцы в кулаки, насколько позволяли наручники, и снова разжимал. — Не прячь лицо, — Юйфань потянул его за плечо, переворачивая на спину. — Хочу видеть тебя. Сонхён лежал, глядя снизу вверх. Глаза блестели — влажно, ярко, на ресницах повисла мелкая дрожь, щёки раскраснелись пятнами. Платье сбилось, задралось до груди, открывая живот, бёдра, всё, что было между ними. Юйфань смотрел на него — и двигался. Медленно. Глубоко. Так, чтобы Сонхён чувствовал каждое движение, каждую долю секунды, каждое биение сердца, передающееся через толчки. — Ты красивый, — сказал он просто. Не вопрос. Констатация. — Ты знаешь? — Ты говорил уже. — И ещё скажу. Он наклонился, почти лёг на Сонхёна, меняя угол — глубже, острее, до сладкой боли. Сонхён под ним выгнулся, застонал в голос — отчаянно, громко, не сдерживаясь, — и Юйфань почувствовал, как внутри у него всё сжимается, горячо и сладко, пульсируя в такт их движениям. — Можно? — выдохнул Сонхён. Глаза закатились, на скулах выступил пот. — Давай. Они кончили почти одновременно — Сонхён первым, вскрикнув и зажмурившись, выгибаясь дугой; Юйфань следом, уткнувшись лицом ему в шею, чувствуя, как пульс бьётся под кожей, как пахнет потом и близостью, и чем-то ещё — неуловимым, тёплым, родным. Потом лежали — тяжело дыша, мокрые, липкие, переплетённые. Тишина в комнате стала другой — не пустой, а наполненной. Юйфань первым пришёл в себя. Потянулся к наручникам, расстегнул — сначала один, потом другой. Металл звякнул, падая на пол. Сонхён потёр запястья, покрутил кистями — на коже остались красные полосы. — Больно? — спросил Юйфань. Голос хриплый, сонный. — Нет. Нормально. — Соврёшь — замечу. — Не вру. Юйфань кивнул и откинулся на подушку рядом. Сонхён повернулся на бок, положил голову ему на плечо — устроился, как кот, тыкаясь носом в ключицу. В комнате было тихо. Только их дыхание — выравнивающееся, успокаивающееся — и редкие звуки с улицы: где-то далеко сигналила машина, кто-то смеялся, дождь всё так же барабанил по подоконнику. — Знаешь, — сказал Сонхён тихо. Голос звучал приглушённо, в кожу Юйфаня. — У нас хорошо получается. — Что именно? — Это. Без обязательств. Просто секс. Просто рядом. Юйфань помолчал. Потом повернул голову, посмотрел на Сонхёна сверху вниз — на тёмную макушку, на длинные ресницы, на припухшие от поцелуев губы. — Ты об этом жалеешь? — Нет, — Сонхён мотнул головой, щекой по его плечу. — Наоборот. Мне нравится, что мы можем просто быть. Не придумывать лишнего. Юйфань усмехнулся — одними уголками губ. Грудь поднялась и опустилась в глубоком вздохе. — Лишнее — оно всегда само придумывается. — У нас — нет. — У нас — нет, — согласился Юйфань. Сонхён устроился поудобнее, прикрыл глаза. Платье на нём сбилось, мялось, ткань задралась до талии, открывая живот, но он не пытался его поправить. — Оставь, — сказал Юйфань, заметив его движение. — Мне нравится. — Прямо так? — Прямо так. Ты в нём — мой. На этот вечер. Сонхён улыбнулся в его плечо — медленно, довольно, счастливо. Тепло разлилось где-то под рёбрами — тягучее, густое, как мёд. — На этот вечер, — повторил он. И закрыл глаза. За окном шёл дождь. В комнате пахло ими. И это было ровно то, о чём они договаривались. Никаких обязательств. Никаких лишних слов. Только это — тёплое, правильное, временное. Только чужое платье на голом теле, только красные полосы на запястьях, только дыхание в унисон. И больше ничего не надо.

***