Огненный цветок каучука

***

Самолет нырнул в облачную пелену, и иллюминатор залило молоком. Джонни откинулся в кресле, чувствуя, как закладывает уши от перепада высоты. Четырнадцать часов за спиной, пересадка в Сеуле, где он успел только выпить американо и купить пачку корейских сигарет, которых дома не достать. В Лос-Анджелесе он бросил курить полгода назад. Таиланд словно требовал нарушить все обещания, данные самому себе. — Господи, Джэхен, я тебя убью, — пробормотал он в пустоту салона, вытаскивая телефон из режима полета. Сообщения посыпались градом: «Бро, ты где?» «Мы уже на пляже, тут такое…» «ДЖОННИ БЛЯТЬ ОТВЕЧАЙ» «Я заказал столик в «Bamboo», помнишь, я тебе скидывал? В 20:00. Не опаздывай, тут стриптизерши огонь» Джонни усмехнулся, скользя пальцем по экрану. Стриптизерши. Джэхен женится через три дня, а говорит как подросток на выпускном. Они дружили с колледжа, когда оба учились в Бостоне — Джонни на архитектора, Джэхен на финансиста. Корейская диаспора тогда была тесной, как банка с кимчи. Потом Джонни сорвался в Калифорнию, Джэхен остался на восточном побережье, но дважды в год они встречались — то в Нью-Йорке, то в Лос-Анджелесе. А теперь Джэхен решил жениться на тайке, которую встретил в командировке в Бангкоке, и устроил свадьбу на Пхукете. — Пассажиры, пристегните ремни, мы начинаем снижение, — голос стюардессы вырвал из мыслей. Джонни посмотрел в окно. Облака рассеялись, и внизу распахнулось Андаманское море — бирюзовое, в белых барашках волн, с россыпью известняковых островов, похожих на спины спящих драконов. Красиво. Черт возьми, очень красиво. В аэропорту Пхукета его встретила стена влажного жара, от которой перехватило дыхание. Джонни, в черной футболке и свободных льняных штанах, чувствовал, как ткань липнет к коже уже через три шага от кондиционера. Он прошел паспортный контроль, забрал чемодан — серый Rimowa, который Джэхен называл «гробом для миллионера», — и вышел на парковку. Воздух пах морем, жасмином и жареным рисом от уличных лотков. Джонни поймал такси — старую Toyota с выцветшими чехлами и ароматизатором в виде манго на зеркале — и назвал отель. — Мальчишник? — спросил водитель с улыбкой, глядя в зеркало заднего вида. — Много пить, много девочки? — Типа того, — Джонни усмехнулся, откидывая голову на подголовник. — О, Патонг-бич хороший. Много баров, много ночь. Осторожно, — водитель подмигнул, его ломанный английский был, можно даже сказать, очаровательным. — Тайская девушка горячая. Джонни не стал объяснять, что его вообще-то девушки не интересуют. Что в Лос-Анджелесе у него был парень — фотограф, высокий, худой, с вечно холодными пальцами, — с которым они расстались полгода назад, потому что фотограф оказался женат. На женщине. Классика. За окном мелькали пальмы, храмы с золотыми крышами, слон, везущий туристов, вывески массажных салонов с яркими картинками. Джонни смотрел и чувствовал, как напряжение четырнадцатичасового перелета потихоньку отпускает. Здесь было другое время, другое дыхание. Воздух казался гуще, краски — ярче. Отель «The Shore» стоял на скале над морем. Дорожка к ресепшену вилась между бугенвиллиями — фиолетовыми, розовыми, оранжевыми, такими густыми, что казались живой изгородью из пламени. Джонни заселился в виллу с собственным бассейном, бросил чемодан на кровать и рухнул рядом, глядя в потолок. Было 18:30 по местному. У него есть час, чтобы принять душ, переодеться и не опоздать в этот чертов «Bamboo», куда Джэхен, судя по сообщениям, уже приперся со всей компанией.                      Клуб «Bamboo» находился прямо на пляже. Джонни вышел из такси и замер на секунду, впуская в себя вечер. Солнце уже село, но небо горело оранжевым и розовым, отражаясь в воде. Волны лизали песок ритмично, как дыхание спящего. Пахло кокосовым маслом, потом и сладким алкоголем из открытых баров. Сам клуб представлял собой бамбуковую конструкцию без стен — только крыша из пальмовых листьев и деревянный пол, уходящий прямо в песок. Вдоль перил горели свечи в стеклянных стаканах, у бара толпились люди, а в центре, у сцены, Джонни сразу увидел Джэхена — тот размахивал руками, пытаясь заказать выпивку на всю компанию. — ЁНХО! — заорал Джэхен, заметив друга. — Блять, ты доехал! Он кинулся обниматься, пахнущий пивом и парфюмом, которым они вместе пользовались в колледже, — древесным, с нотками бергамота. Джонни хлопнул его по спине, чувствуя, как отпускает последнее напряжение перелета. — Ты уже пьяный, — констатировал Джонни. — Нихера подобного, я только начал! — Джэхен отстранился, сияя. — Знакомься, это моя команда. Джонни окинул взглядом компанию. Человек десять, в основном корейцы, пара европейцев. Все в рубашках с пальмами, в шортах, с браслетами из бусин на запястьях. Кто-то курил вейп, кто-то уже танцевал под музыку диджея, спрятанного за пультом в углу. — Пить! — провозгласил Джэхен, всовывая в руку Джонни стакан с чем-то прозрачным, где плавал кусочек лайма. — Это местный ром, не ссы, крепче, чем твоя бывшая. — У меня не было бывших. — Тем более. Джонни залпом выпил половину. Ром оказался сладким, с привкусом сахарного тростника, и почти сразу ударил в голову — после перелета, после голодного дня. Он заел лаймом и почувствовал, как рот наполняется слюной. — Эй, народ! — Джэхен забрался на стул, рискуя сверзиться. — Слушайте сюда! У меня для вас сюрприз! Компания загудела. Кто-то присвистнул. — Сегодня здесь выступает… — Джэхен сделал паузу, обводя всех пьяным взглядом. — ТЭН! Тот самый Тэн, про которого мне рассказывал менеджер клуба. Это, блять, легенда! Гвоздь программы! Джонни усмехнулся, допивая ром. — Стриптизерша, что ли? — Не, брат, — Джэхен спрыгнул со стула и заговорщицки понизил голос. — Танцор. Парень. Но ты просто… Ты просто посмотри. Мне сказали, он такое вытворяет, что девчонки отдыхают. На каблуках, Джонни. На-каб-лу-ках. Джонни поднял бровь. — На каблуках? — Ага. Говорят, зрелище для богов. Музыка сменилась — диджей запустил что-то тягучее, с глубоким басом и синтезаторными переливами. Свет приглушили, оставив только синие и фиолетовые лучи, скользящие по танцполу. Джонни заказал еще рома.

***

Он появился из тени, как выдох. Сцена находилась в центре зала, но никто не заметил, как он на нее поднялся — словно материализовался из синевы, из дыма, из вибраций баса, от которых у Джонни вибрировало в груди. Тэн. Тонкий, гибкий, в черных кожаных шортах, сидящих так низко на бедрах, что видна была полоска живота, гладкого, смуглого, переливающегося в свете софитов. Грудь — голая, только цепочка, падающая от соска к соску тонкой серебряной нитью. И ноги. Боже, его ноги. Обувь — прозрачные каблуки, высокие, наверное, сантиметров десять, с ремешками, обвивающими щиколотки и уходящими вверх по икрам. Джонни смотрел, как свет играет на этой обуви — прозрачный пластик, сквозь который видна кожа, видно, как напрягаются мышцы, как перекатываются сухожилия при каждом шаге. Тэн начал двигаться. Музыка была электронной, с пульсирующим ритмом, и танцор словно вплетался в нее — каждое движение, каждый поворот бедер, каждый взмах руки. Он скользил по сцене на этих безумных каблуках с грацией, которой позавидовала бы пантера. Наклонялся, почти касаясь грудью пола, и выпрямлялся обратно, как будто гравитация для него не существовала. — Ну как? — заорал Джэхен в ухо. Джонни не ответил. Он не мог отвести взгляд. Тэн повернулся, и свет упал на его лицо. Короткие черные волосы, острые скулы, губы — полные, яркие, чуть приоткрытые в ритме дыхания. И глаза. Даже отсюда, с расстояния в несколько метров, Джонни видел эти глаза — темные, блестящие, с прищуром хищника, который знает, что на него смотрят. Тэн смотрел прямо на него. На долю секунды их взгляды встретились, и танцор улыбнулся — медленно, лениво, как кошка, растягивающаяся на солнце. Потом отвернулся и продолжил танец, но Джонни уже пропал. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Как пальцы сжимают стакан так сильно, что костяшки белеют. Как внутри разгорается что-то — не просто похоть, нет, что-то другое. Любопытство. Жажда. Голод. Танец длился, наверное, минут десять, но для Джонни время сжалось в точку. Он видел только Тэна — как тот скользит руками по собственному телу, как прогибается в спине, как бьет каблуком по сцене в такт музыке, как стразы на ремешках вспыхивают в свете софитов. Когда номер закончился, зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кидал на сцену купюры. Тэн собрал их с грацией, поклонился — и исчез в той же тени, из которой появился. Джонни выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. — Ну что, брат, — Джэхен хлопнул его по плечу, довольно ухмыляясь. — Я же говорил. Хочешь, познакомлю? У меня тут связи. — Познакомишь? — голос Джонни прозвучал хрипло. — С ним? — Ага. Он после выступления обычно в баре тусуется. Пошли, скажем, что ты мой друг, хочешь поблагодарить за шоу. Джонни допил ром одним глотком. — Пошли.                      Бар находился в углу клуба, за полупрозрачными шторами из бамбука. Когда они подошли, Тэн уже сидел на высоком стуле, потягивая что-то из бокала с соломинкой. Рядом крутились двое парней — явно фанаты, что-то говорили, протягивали телефон для селфи. Тэн улыбался им вежливо, но Джонни видел — устало. Профессиональная улыбка, за которой пустота. Джэхен бесцеремонно растолкал фанатов локтями. — Тэн! Йо! Классный номер, чувак! — он протянул руку. — Я Джэхен, это мой мальчишник сегодня, мы тебя приглашали через менеджера. А это мой друг из Америки. Тэн перевел взгляд с Джэхена на незнакомца и улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбнулся со сцены. Ленивой, опасной. — Красавчик, — сказал он просто, и голос у него оказался низким, с хрипотцой, неожиданной для такого гибкого тела. — Понравилось шоу? Джонни почувствовал, как слова обжигают затылок. — Ты издеваешься? — он шагнул ближе, игнорируя Джэхена, игнорируя фанатов, игнорируя весь мир. — Ты… Как ты на них стоишь вообще? Тэн рассмеялся. Смех был тихий, грудной. — Тренировки. Много лет, — он поставил бокал и слез со стула. Джонни только сейчас понял, насколько Тэн ниже его — на целую голову, даже в каблуках. — Хочешь, угостишь меня выпивкой? А то эти двое… — он кивнул на фанатов, — уже надоели. — Конечно, — Джонни сказал это быстрее, чем успел подумать. Джэхен понимающе хмыкнул и растворился в толпе, уводя фанатов. А Джонни и Тэн остались у бара вдвоем — если не считать бармена, лениво протирающего стаканы. — Что пьешь? — спросил Джонни, заказывая себе еще рома. — Мохито. Без алкоголя, — Тэн усмехнулся. — После выступления нельзя. Ноги и так устают. — А до выступления? — До выступления можно все, — в глазах Тэна мелькнул огонек. — Но я не пью много. Тело — инструмент. Джонни расплатился, и они вышли из-за шторки на воздух, к перилам, за которыми шумело море. Здесь было тише — музыка доносилась приглушенно, смешиваясь с шумом волн. Луна висела над водой огромная, желтая, почти оранжевая, как спелое манго. — Ты правда из Америки? — Тэн оперся спиной о перила, глядя снизу вверх. — Акцент слышно. — Из Лос-Анджелеса. Но родился в Сеуле. — А, кимчи-бой, — Тэн улыбнулся. — Я тоже кимчи люблю. У нас тут на каждом углу корейские рестораны, туристов много. — Ты всегда работаешь в таких клубах? — Джонни сделал глоток рома, чувствуя, как алкоголь развязывает язык, но мысли остаются ясными. Слишком ясными. — Или это разовое? — Постоянно. Ну, почти. Я учусь днем, танцую ночью, — Тэн пожал плечами. — Деньги нужны. А каблуки — это мой конек. Никто так не умеет, как я. — Я заметил. Тишина повисла между ними, наполненная шумом моря и далекой музыкой. Тэн смотрел на Джонни, и в его взгляде было что-то изучающее, оценивающее — как у художника, выбирающего холст. — Ты какой-то напряженный, — наконец сказал Тэн. — Расслабься. Ты на мальчишнике, друг женится, море, выпивка… Чего тебе не хватает? Джонни усмехнулся. — Может быть, компании? — А я что, не компания? — Тэн оттолкнулся от перил и встал рядом, почти вплотную. Джонни чувствовал запах — пот, смешанный с парфюмом, сладким, пряным, с нотками жасмина. — Я с тобой разговариваю, хотя мог бы уже уехать домой и спать. — Почему не уехал? Тэн не ответил. Только посмотрел в глаза долгим, тяжелым взглядом, от которого у Джонни пересохло во рту. — Хочешь увидеть, как я танцую не на сцене? — вдруг спросил Тэн. — Там, — он кивнул в сторону пляжа, где темнел песок и белела пена, — никто не видит. Джонни сглотнул. — Хочу.

***

Пляж за клубом был пуст. Туристы толпились у баров, у огненных шоу, у лотков с морепродуктами. Сюда, в тень пальм, где свет падал только от луны и далеких фонарей, никто не забредал. Джонни шел за Тэном, глядя, как песок застревает в ремешках его каблуков, как играют тени на голой спине. — Сними их, — сказал Джонни, когда они остановились у кромки воды. — Ноги же болят. — А ты сними свою футболку, — парировал Тэн, оборачиваясь. — Жарко же. Джонни стянул футболку через голову и бросил на песок. Тэн смотрел, не скрывая интереса. Провел взглядом по груди, по животу, задержался на татуировке — дракон, обвивающий левое плечо, подарок на двадцать пять лет. — Красиво, — сказал Тэн. — Можно потрогать? — Можно. Пальцы Тэна коснулись кожи — прохладные, несмотря на жару. Провели по линиям дракона, по чешуе, по изгибу шеи. Джонни замер, чувствуя, как мурашки бегут по позвоночнику. — Ты всегда такой смелый? — спросил он хрипло. — С незнакомцами? — А ты незнакомец? — Тэн поднял взгляд, и в лунном свете его глаза казались черными, бездонными. — Ты тот парень, который смотрел на меня со сцены так, будто я единственный человек в зале. После такого мы уже не незнакомцы. Он шагнул ближе. Теперь между ними не осталось расстояния — только воздух, нагретый их телами. — Ты снимать будешь? — спросил Джонни, кивая на каблуки. — А ты поможешь? Тэн протянул ногу. Джонни опустился на колени прямо в песок, чувствуя, как кружится голова — от рома, от близости, от абсурдности момента. Он расстегнул пряжку на щиколотке, потом вторую, стянул каблук, положил рядом. Пальцы его дрожали, когда он касался горячей кожи, чувствуя, как напрягаются мышцы. Второй каблук упал рядом с первым. Тэн остался босиком на песке — ниже, беззащитнее, но в его взгляде не было ни тени смущения. — Теперь ты, — сказал он. Джонни поднялся. И тогда Тэн потянулся к нему — медленно, давая время отступить, если надо, — и поцеловал. Губы у Тэна были мягкими, горячими, с привкусом мяты от мохито. Джонни выдохнул в этот поцелуй все напряжение дня, всей недели, всей жизни, и притянул Тэна к себе за талию. Тот был узким, горячим, почти невесомым — пальцы легко находили ребра, изгиб спины, ямочки над поясницей. — Ты как огонь, — выдохнул Джонни в губы. — А ты как дерево, — ответил Тэн. — Большое. Надежное. Хочу, чтобы ты меня сломал. Джонни замер. — Что? — Сломай меня, — повторил Тэн, глядя в глаза. — Но нежно. Можно нежно ломать? Можно. Оказывается, можно.                      Джонни уложил Тэна на песок — на свою футболку, расстеленную вместо покрывала. Луна светила прямо на них, море шумело в такт сердцебиению, и где-то далеко играла музыка из клуба, превращаясь в белый шум. — Ты хочешь? — спросил Джонни, нависая сверху. — Скажи, если нет. — Хочу, — Тэн провел рукой по его щеке, по скуле, по губам. — Я с первой секунды хочу. Как ты на меня смотрел… Джонни поцеловал его снова — глубже, жаднее, кусая нижнюю губу, проводя языком по нёбу. Тэн выгнулся под ним, царапая ногтями плечи, и этот звук — тихий, горловой, полный желания — ударил прямо в пах. Он целовал его шею — тонкую, с бьющейся жилкой, — и Тэн запрокидывал голову, открываясь, подставляясь. Джонни втянул кожу губами, пососал, чувствуя, как под языком набухает метка. Засос. Первый из многих. — Да, — выдохнул Тэн. — Еще. Помечай меня. Джонни спускался ниже — к ключицам, к груди, к соску, который взял в рот, слушая, как Тэн всхлипывает от ощущения. Пальцы Тэна вцепились в его волосы — русые, выгоревшие на калифорнийском солнце, — и тянули, направляли, просили. — У тебя есть? — спросил Тэн, когда Джонни расстегнул его шорты. — Защита? — В кармане штанов. Тэн усмехнулся. — Оптимист. — Реалист, — поправил Джонни, нашаривая в сложенных на песке вещах бумажник. — Всегда готов. Он вернулся к Тэну, и тот раздвинул ноги, приглашая, открываясь. Песок сыпался под ними, лип к коже, но Джонни не замечал ничего, кроме глаз Тэна — темных, блестящих, с расширенными зрачками. Вход был медленным. Нежным. Джонни двигался осторожно, давая привыкнуть, целуя соленую от пота кожу, шепча что-то бессвязное — на корейском, на английском, на языке, которого не существует. Тэн обхватил его ногами за талию, пятки давили в поясницу, заставляя входить глубже. — Хорошо? — выдохнул Джонни. — Лучше, — Тэн прикусил губу. — Не останавливайся. Ритм нашелся сам — глубокий, плавный, как волны, бьющие в берег. Джонни смотрел, как двигается тело под ним, как напрягается пресс, как взлетают и падают ребра в такт дыханию. Тэн кусал пальцы, чтобы не кричать, и Джонни убрал его руку, заменил пальцы своими губами. — Не молчи, — прошептал он. — Здесь никого нет. Только море. И Тэн застонал — громко, открыто, запрокидывая голову и впиваясь ногтями в его спину. — Еще, — хрипел он. — Сильнее. Не бойся. Джонни ускорился, чувствуя, как близко собственное освобождение. Он наклонился, вбирая в рот мочку уха Тэна, кусая, засасывая кожу за ухом, оставляя новую метку. Рука скользнула между их телами, сжимая член Тэна, двигаясь в ритме толчков. Тэн кончил первым — выгнулся дугой, выкрикивая что-то на тайском, и это было так красиво, что Джонни последовал за ним почти сразу, утыкаясь лицом в изгиб шеи и чувствуя, как мир схлопывается в точку чистого удовольствия.                      Они лежали в тишине, слушая, как море вылизывает песок. Тэн первым пошевелился — приподнялся на локте, глядя на Джонни сверху вниз. В лунном свете его кожа казалась серебряной, а засосы на шее — фиолетовыми пятнами, которые завтра станут синяками. — Ты даже не знаешь моего имени, — сказал он тихо. Джонни провел пальцем по его скуле. — Сегодня вечером ты — Тэн. А имя — это завтра, если захочешь остаться. Тэн улыбнулся — той же ленивой, опасной улыбкой. — Читтапон, — сказал он. — Меня зовут Читтапон. Но для друзей — Пон. Для сцены — Тэн. А для тебя? — Для меня? — Для тебя я еще не знаю. Может быть, тоже Тэн. А может, что-то другое. Посмотрим, — он провел рукой по груди Джонни, останавливаясь на драконе. — А тебя? Как зовут тебя? — Со Ёнхо. Джонни — американское имя. — Ён-хо, — Читтапон произнес это по слогам, пробуя на вкус. — Дракон. Подходит тебе. Джонни притянул его ближе, целуя в макушку. — Читтапон, — повторил он. — Сердце, которое помнит. Тоже подходит. — Ты знаешь тайский? — Нет. Но я архитектор. Я чувствую форму слов. Читтапон рассмеялся, утыкаясь лицом ему в грудь. — Сумасшедший американец. — Корейско-американский сумасшедший, — поправил Джонни. Волны накатывали на берег, стирая следы, смывая песок с их тел. Где-то вдали все еще играла музыка — глухо, как воспоминание. А они лежали, переплетенные, и Джонни думал, что, наверное, это и есть тот момент, ради которого стоило лететь четырнадцать часов. — Не уходи сегодня, — сказал он вдруг. Читтапон поднял голову. — У тебя мальчишник. Друг ждет. — Друг поймет. А ты… — Джонни запнулся, не зная, как сказать. — Что? — Ты похож на огонь, который не хочется тушить. Читтапон посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — не опасной улыбкой, а другой, настоящей. — Хорошо, Ёнхо. Я останусь.                      Они оделись в тишине. Джонни помог Читтапону надеть каблуки — теперь уже не как незнакомцу, а как уже почти любовнику, застегивая ремешки бережно, почти нежно. Потом они пошли вдоль пляжа к отелю, и песок застревал в обуви, и луна светила им в спину, и где-то плакал ребенок в номере, и пахло жасмином и жареной рыбой, и мир был огромным и маленьким одновременно. У входа в виллу Джонни остановился. — Знаешь, — сказал он, глядя на Читтапона. — Я не планировал ничего такого. Вообще. Думал, выпью, погуляю и улечу. — А теперь? — А теперь я хочу узнать, каково это — просыпаться рядом с тобой. Читтапон взял его за руку. — Узнаешь. Если обещаешь, что завтра утром не исчезнешь, пока я сплю. — Обещаю. — Тогда веди, красавчик. Дверь виллы закрылась за ними, отсекая шум моря и оставляя внутри только двоих — и тишину, наполненную обещанием утра.

***

Джонни проснулся от того, что в лицо светило солнце. Он зажмурился, перевернулся на другой бок — и уперся носом в чужие волосы. Короткие, жесткие, пахнущие потом и морем. Читтапон спал, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом ему в подмышку, и выглядел лет на шестнадцать — беззащитный, расслабленный, с приоткрытыми губами. Джонни замер, боясь пошевелиться. Он смотрел на него и не мог насмотреться. На то, как ресницы лежат на скулах — темные, густые. На то, как двигаются глаза под веками — снится что-то. На засосы на шее — фиолетовые, синие, уже начинающие желтеть по краям. Метки. Его метки. Читтапон пошевелился, что-то пробормотал и открыл глаза. Секунду он смотрел на Джонни непонимающе. Потом улыбнулся — сонно, тепло. — Не сбежал, — сказал хрипло. — Обещал. — Умница. Читтапон потянулся, как кошка, выгибая спину, и Джонни снова почувствовал, как внутри загорается огонь. — Сколько времени? — спросил Читтапон. — Без понятия. Часы в другой комнате. — Какая разница, — Читтапон придвинулся ближе, утыкаясь носом в его шею. — Ты пахнешь солнцем. — Ты тоже. — Я пахну потом и сексом. Это другое. Джонни рассмеялся, чувствуя, как вибрация отдается в груди, в теле Читтапона, лежащего на нем. — Голодный? — спросил он. — Умираю. — Закажем завтрак в номер. — И кофе. Много кофе. И чтобы ты снова меня поцеловал. Джонни поцеловал. Долго, глубоко, чувствуя, как Читтапон тает под ним, как руки обвивают шею, как ноги переплетаются с его ногами. — И это тоже, — выдохнул Читтапон в перерыве. — Но сначала кофе. Они заказали завтрак — тайский, европейский, все сразу, потому что Джонни не знал, что Читтапон любит, а Читтапон сказал, что любит все. Пока ждали, сидели на террасе, глядя на море, и Читтапон курил его сигареты — корейские, купленные в аэропорту. — Ты куришь? — спросил Джонни. — Только когда нервничаю. — А сейчас нервничаешь? Читтапон посмотрел на него, выпуская дым в сторону океана. — Немного. Не знаю, что будет дальше. — А что должно быть? — Не знаю. Это ты меня вчера позвал остаться. Не наоборот. Джонни забрал у него сигарету, затянулся сам и вернул. — Я улетаю через четыре дня. После свадьбы. — Я знаю. — И я не знаю, что будет дальше. Но я хочу провести эти четыре дня с тобой. Если ты хочешь. Читтапон молчал долго. Смотрел на море, на дым, на свои пальцы, сжимающие сигарету. — У меня работа, — сказал он наконец. — Каждую ночь. — Я буду ждать тебя после выступлений. — А днем? — А днем мы будем есть папайю и плавать в море. Читтапон повернулся к нему. В глазах блестело что-то — слезы или просто отражение солнца. — Ты правда такой или притворяешься? — Какой? — Хороший. Слишком хороший. Таких не бывает. Джонни взял его лицо в ладони. — Бывает. Просто тебе не везло. — А тебе везло? — Мне — нет. До вчерашней ночи. Читтапон моргнул, и слеза все-таки скатилась по щеке. Он вытер ее тыльной стороной ладони, сердито, словно стесняясь. — Это дым, — сказал он. — Глаза щиплет. — Конечно. — Заткнись и поцелуй меня. Джонни поцеловал. А в дверь постучал официант с завтраком.

***

Три дня спустя

Свадьба Джэхена была пышной, шумной и очень тайской — с золотом, цветами и бесконечным количеством еды. Джонни стоял среди гостей в костюме, который сидел на нем как влитой, и улыбался в камеру, но думал только об одном — что через три часа увидит Читтапона. Они встречались каждую ночь после его выступлений. Иногда просто лежали в номере, разговаривая до утра. Иногда снова занимались любовью — на террасе под луной, в бассейне, однажды даже в море, когда пляж опустел после полуночи. Читтапон всегда был на каблуках — это стало их ритуалом. Джонни раздевал его медленно, расстегивая ремешки, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи, и Читтапон выдыхал его имя — Ёнхо, Ёнхо, — как молитву. — Ты серьезно? — спросил Джэхен, подходя с бокалом шампанского. — Втрескался в танцора? — А что? — Ничего. Просто… Ты же улетаешь завтра. — Знаю. — И что дальше? Джонни посмотрел на друга. Пьяный, счастливый, с женой под руку — Джэхен выглядел так, будто нашел свой остров в океане. — Не знаю, — сказал Джонни честно. — Но я хочу попробовать. — Долгие отношения? — А почему нет? Джэхен хлопнул его по плечу. — Ты всегда был романтиком. Ладно, удачи. Но если что — у нас тут диван есть. — Спасибо, бро.                      Дверь виллы щелкнула замком, отсекая мир. Читтапон стоял на пороге — в тех самых каблуках, прозрачных, с ремешками, обвивающими щиколотки, в черных кожаных шортах, в расстегнутой рубашке, под которой ничего не было. Грудь блестела от пота после выступления, скулы — от блесток, губы — припухшие, искусанные в ритме танца. Джонни смотрел на него и не мог надышаться. — Ты сегодня красивая, — сказал он, делая шаг навстречу. — Я всегда красивый, — Читтапон улыбнулся, но в глазах плескалась горечь. Последняя ночь. Они оба это знали. — Иди сюда. Джонни притянул его к себе, вбирая запах — пот, жасминовый парфюм, море, прокуренный воздух клуба. Читтапон уткнулся носом в его шею, глубоко вдохнул и замер. Секунда. Две. Тишина, в которой можно было расслышать, как бьются два сердца в унисон. — Не хочу прощаться, — прошептал Читтапон в кожу. — Тогда не будем. — А что будем? Джонни провел ладонью по его спине — от лопаток до поясницы, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, уставшие после выступления. — Будем помнить эту ночь, — сказал он тихо. — Каждую ее секунду. Читтапон поднял голову, заглядывая в глаза. В лунном свете его зрачки были огромными, черными, бездонными. — Тогда начинай, Со Ёнхо. Запоминай. Джонни наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вбирая в себя вкус мяты и чего-то сладкого, чем пахло дыхание Читтапона. Тот откликнулся сразу — жадно, кусая губы, вплетая пальцы в русые волосы на затылке. — В душ, — выдохнул Джонни в перерыве между поцелуями. — Ты пахнешь клубом. — А ты пахнешь домом. Джонни замер. Посмотрел в эти темные глаза, в которых отражалась луна за панорамным окном. — Я могу стать для тебя домом, — сказал он тихо. — Если захочешь. Читтапон не ответил. Только поцеловал снова — еще глубже, еще отчаяннее, и Джонни понял: ответа не будет. Не сейчас. Может быть, никогда. Но это не имело значения. Имело значение только здесь и сейчас. Он подхватил Читтапона на руки — легко, будто ничего не весит, — и тот рассмеялся, запрокидывая голову, цепляясь за плечи. Каблуки болтались в воздухе, поблескивая в лунном свете. — Куда ты меня тащишь? — Ты сказал, в душ. — Я сказал? — Читтапон притворно нахмурился. — Не помню такого. — Значит, память подводит. Надо срочно исправлять. Джонни развернулся и понес его не в ванную, а в спальню, к огромной кровати, застеленной белым бельем, на которое падали тени от пальм за окном. — Обманщик, — выдохнул Читтапон, когда его спина коснулась прохладного шелка простыней. — Твой обманщик. Джонни навис сверху, разглядывая его — всего, от влажных после выступления волос до острой линии ключиц, от засосов на шее до ремешков каблуков, все еще стягивающих щиколотки. — Оставь, — попросил он, заметив, что Читтапон тянется к пряжкам. — Хочу, чтобы ты был в них. — Фетишист. — Твой фетишист. Читтапон улыбнулся — той самой ленивой, опасной улыбкой, от которой у Джонни внутри все переворачивалось. И развел ноги, приглашая. — Тогда запоминай, Ёнхо. Каждую секунду. Джонни наклонился и поцеловал его — сначала в губы, потом ниже, в шею, в яремную впадинку, где бился пульс — часто, испуганно-счастливо. Читтапон запрокинул голову, открываясь, подставляясь, и Джонни втянул кожу губами, оставляя новый засос поверх старых. И еще один. И еще — цепочкой вниз, к ключицам, к груди. — Помечай меня, — выдохнул Читтапон. — Хочу улететь с твоими следами. — Куда ты улетишь? — Никуда. Я здесь. Я весь здесь. Джонни целовал его живот — плоский, твердый, с проступающими кубиками пресса, — и Читтапон дрожал под его губами, впиваясь пальцами в его волосы. Потом Джонни перевернул его на живот, и Читтапон послушно лег, подложив руки под щеку, повернув голову так, чтобы видеть. — Ты знаешь, чего я хочу? — спросил Джонни, проводя ладонью от лопаток до поясницы. — Догадываюсь. — Хочешь? Вместо ответа Читтапон приподнял бедра, прижимаясь ягодицами к его паху. Этого было достаточно. Джонни стянул шорты — медленно, дразняще, оголяя кожу дюйм за дюймом. Читтапон помогал, выгибаясь, и когда черная кожа упала на пол, остался лежать совершенно голый — только каблуки на ногах, прозрачные, поблескивающие в лунном свете, стягивающие щиколотки тонкими ремешками. — Красиво, — выдохнул Джонни, разглядывая его. — Я знаю. — Скромный. — Ты бы тоже не скромничал, если бы так выглядел. Джонни рассмеялся и наклонился, целуя поясницу — прямо в ямочки, где кожа пахла особенно остро, морем и солью. Читтапон выдохнул, расслабляясь, разводя ноги чуть шире. Губы Джонни скользнули ниже — по копчику, по ягодицам, по внутренней стороне бедра. Читтапон дрожал, сжимая пальцами простыню, но не просил остановиться. Не просил поторопиться. — Ты такой красивый, — прошептал Джонни куда-то в кожу. — Весь. Каждый сантиметр. — Ёнхо… — Тс-с. Он развел ягодицы пальцами — осторожно, почти невесомо — и вдохнул. Читтапон дернулся, но не отстранился. Замер в ожидании. Первый поцелуй туда был пробным — легким, почти стеснительным. Читтапон выдохнул, расслабляясь чуть больше. Второй — смелее. Третий — языком, по самому центру, чувствуя, как мышцы вздрагивают под губами. — Ох, — выдохнул Читтапон, зарываясь лицом в подушку. — Ох, черт. — Хорошо? — Угу. Джонни продолжал — медленно, ритмично, водил языком кругами, проникал внутрь, слушая, как меняется дыхание Читтапона, как оно становится глубже, хриплее, как появляются в нем горловые нотки. Руки Читтапона сжимали подушку с такой силой, что казалось, сейчас порвут ткань. — Еще, — выдохнул он. — Не останавливайся. Джонни не останавливался. Он пил его — каждое движение языка отдавалось в теле Читтапона дрожью, каждое касание губ выбивало новый звук. Вкус у него был терпким, солоноватым, очень живым — вкусом человека, который танцует ночи напролет и пахнет потом и свободой. Когда Читтапон начал двигаться навстречу — подаваться бедрами назад, ища большего, — Джонни оторвался и перевернул его на спину. — Теперь я, — сказал Читтапон хрипло. Он потянул Джонни за пояс штанов, и Джонни разделся сам — медленно, глядя, как Читтапон следит за каждым движением жадными, темными глазами. А потом Читтапон встал — на этих своих безумных каблуках, возвышаясь над сидящим на кровати Джонни, — и протянул руку. — Встань. Джонни встал. Читтапон обхватил его член ладонью — горячей, сухой, — и наклонился, беря в рот. Джонни застонал, запрокидывая голову, хватаясь за плечи Читтапона ради равновесие. Каблуки делали их почти одного роста — Джонни смотрел сверху вниз на темную макушку, на то, как двигаются губы, как язык выводит узоры. — Ты меня убьешь, — выдохнул он. Читтапон поднял глаза — блестящие, влажные, с расширенными зрачками — и улыбнулся, не выпуская изо рта. Провел рукой по яйцам, сжал, заставил Джонни дернуться. — Хватит, — Джонни мягко отстранил его. — Иначе я кончу раньше, чем мы начнем. — А мы начинаем? — Сейчас начнем. Джонни подхватил его под ягодицы и приподнял — резко, сильно, заставляя Читтапона вскрикнуть и обхватить его талию ногами. Каблуки уперлись ему в поясницу, прозрачные, острые, красивые. — Держишься? — спросил Джонни, чувствуя, как Читтапон вцепляется в его плечи. — Стараюсь. — Упрись спиной в стену. Читтапон оттолкнулся ногами, и Джонни прижал его к прохладной стене спальни, между двумя панорамными окнами, за которыми шумело море и качались пальмы. Луна светила прямо на них, заливая тела серебром. Джонни вошел медленно — глядя в глаза, не отрываясь. Читтапон закусил губу, чтобы не закричать, и это было так красиво, что у Джонни перехватило дыхание. — Смотри на меня, — попросил он. — Не закрывай глаза. — Смотрю. Толчок. Еще один. Читтапон висел на нем, прижатый к стене, полностью отдавшийся ритму, силе, весу. Каблуки впивались в поясницу, оставляя красные следы, и Джонни знал, что завтра они превратятся в синяки — и будет больно, и будет приятно вспоминать. — Глубже, — выдохнул Читтапон. — Еще глубже. Джонни вошел до упора, чувствуя, как сжимаются мышцы вокруг него, как горячо и тесно внутри, как бьется сердце Читтапона где-то под ребрами, в такт его сердцу. — Ёнхо, — Читтапон выдохнул это имя, как последний глоток воздуха. — Ёнхо, я… — Что? — Ничего. Просто… запомни это. Джонни ускорился. Толчки стали глубже, ритмичнее, и комната наполнилась звуками — шлепками тел, хриплым дыханием, тихими стонами Читтапона, который кусал собственные пальцы, чтобы не кричать слишком громко. — Не молчи, — попросил Джонни, выходя почти полностью и входя снова, резко, глубоко. — Пожалуйста. Хочу слышать тебя. — Джонни… — Да. — Ёнхо… — Да. — Сильнее. Джонни вбивался в него, прижимая к стене, чувствуя, как напрягаются мышцы ног, удерживающие вес, как дрожат бедра Читтапона в такт движениям. Рука скользнула между их телами, сжимая член Читтапона, двигаясь в том же ритме. Читтапон кончил первым — выгнулся дугой, вскрикивая что-то на тайском, царапая плечи, сжимая ногами так сильно, что каблуки оставили новые синяки. И это сжатие, это внутреннее давление стало последней каплей для Джонни — он кончил следом, утыкаясь лицом в изгиб шеи, чувствуя, как пульсирует внутри, как мир схлопывается в точку и снова расширяется до размеров вселенной. Они стояли так долго — прижатые друг к другу, мокрые, дрожащие, не в силах пошевелиться. Джонни чувствовал, как по спине Читтапона течет пот, как бьется его сердце — быстро, часто, как у колибри. — Я люблю тебя, — сказал Читтапон вдруг. Тихо, почти неслышно. Джонни замер. — Что? — Ничего. Не обращай внимания. Это просто… — Читтапон. — Что? — Я тоже. Читтапон поднял голову. В лунном свете его глаза блестели — от слез или просто отражения. — Врешь. — Не вру. — Не может быть. Мы знакомы три дня. — Какая разница. Читтапон смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, опасной и нежной одновременно. — Тогда возвращайся за мной, Со Ёнхо. — Обязательно. Джонни опустил его на кровать, и они лежали в тишине, слушая море. Читтапон уснул первым — уткнувшись носом ему в подмышку, свернувшись калачиком, беззащитный, как ребенок. А Джонни смотрел на него и думал, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Потом он осторожно высвободился, прошел в ванную, вернулся с влажным полотенцем и принялся стирать пот и следы с тела Читтапона. Тот бормотал что-то во сне, улыбался, тянулся к теплу. Джонни укрыл его простыней и лег рядом, прижимая к себе. — Я вернусь, — прошептал он в темноту. — Обязательно вернусь.                      Утром Джонни улетал. Они не говорили о любви. Не говорили о будущем. Читтапон стоял на пороге виллы — босиком, в растянутой футболке Джонни, с засосами на шее, которые уже начали желтеть по краям, — и смотрел, как Джонни собирает вещи. — Не провожай меня в аэропорт, — сказал Джонни. — Я не выдержу. — Хорошо. — Я напишу. — Пиши. — И позвоню. — Звони. Джонни подошел к нему в последний раз. Взял лицо в ладони, вглядываясь в каждую черточку, в каждую ресницу, в каждую веснушку на переносице, которую раньше не замечал. — Читтапон. — Ёнхо. — Это не конец. — Я знаю. Поцелуй был соленым — то ли от слез, то ли от морского ветра, врывающегося в открытую дверь. А потом Джонни ушел. Самолет нырнул в облака, и иллюминатор залило молоком. Джонни закрыл глаза и видел только одно — коротко стриженные черные волосы, улыбку опасную и нежную одновременно, и каблуки, стоящие в ряд у кровати. — Ты даже не знаешь моего имени, — сказал он тогда на пляже. — Сегодня вечером ты — Тэн. А имя — это завтра, если захочешь остаться. Завтра наступило. И оно пахло жасмином, морем и обещанием вернуться.

***