⠀⠀⠀⠀
1 марта 2026 г., 11:25
О таких говорят, что они горячее любых звёзд.
Флинс никогда в жизни не касался ни неба, ни элементов структур, из которых скреплены плеяды синтетических созвездий. Не разбивал их и уж тем более не погружался в их гипнотические перевязи слоёв самой жестокой сказки.
У Флинса — другой круг интересов, и этот круг обращён в ту реальность, где из слоёв — одежда и непоколебимые принципы; где сказка — застава отговорок из-за страха сближения.
Флинс расслаивает его зубами и треморными пальцами — в метафорическом значении, поверьте. Слой за слоем — распарывает то, что Иллуги замыкал в себе при свете дня. Твои стеснения не стоят того, чтобы ты холодел в отрицании. Ты здесь. Ты со мной.
Я не иссякну, когда взойдёт рассвет; ты не погаснешь, если однажды солнце не встанет.
***
Пирамида — место во слиянии чудес и простосердечия. Родной очаг для ратников, даже для тех, кого забросило сюда по долгу службы. Все они скапливаются на возвышении Пирамиды, а затем рассыпаются кто куда, ведомые ненасытностью по сражениям, тоской и непоколебимой верой в то, что искоренят Дикую Охоту. У Флинса всегда для этого есть копьё — чтобы рассечь корень; и много-много клятв и обещаний вместо осветительного керосина и парафинового масла — любому фонарю нужно что-то сжигать. — Добрый вечер. Прошу прощения, если отвлекаю, но Вы не видели командира Иллуги? Вопрос не из простых, и ратник Лори, увлечённо поливающий ампельные лобелии, задумывается. Иллуги подобен северному ветру: непредсказуемый и неугомонный; ещё бродит как неприкаянный. — В последний раз я видел его на втором этаже. Он говорил сержанту-майору Марушкину, что отправится на ближайший аванпост. Почему-то совсем один. — Надо же, один? — Да. Не знаю, зачем, но могу с точностью сказать, что сейчас там никого нет: основные силы были направлены сегодня в лагерь на Пепельной скале, да ещё и многие в лазарете. — Ратник по простоте сердечной пожал плечами. — Я не думаю, что он вышел на какое-то ночное задание. Старшина Никита предоставил ему отпуск после недавней осады. — Я получал письма о походе, но в них не был на него созван, а только лишь приглашён сюда всё тем же старшиной, — рабочий этикет разговоров, не более. — что же, благодарю за подсказку. Флинс со знанием характера упомянутого командира обрисовал себе картину: мало довольный вынужденным отдыхом, Иллуги замуровался в аванпосте ото всех; и подавно — от своей беспомощности. — Ой, да не за что, — Лори отсалютовал и вернулся к своим цветам. Флинс ещё с минуту наблюдал за тем, как встряхиваются от капель лилово-красные головки лобелий. Иллуги можно искать по всему свету — и не найти. Его удивительная способность, заводящая Флинса в тупик. Весь мир на ладони, весь мир у ног и знаком как пять пальцев, и только командир Соловьёв Ночного Кошмара в нём — вечно неизвестный компонент. Флинс знает: если Иллуги не захочет, чтобы его нашли, то ни ищейки, ни старшина Никита, ни вся собранная воедино куувяки этого не сделает. Когда два этажных массива крепости Пирамиды были позади, Флинс аккуратно ступил с каменных развалин на траву. Ему не хотелось выдавать себя шумом повидавшего виды подъёмника, потому он предпочёл спускаться по чёрному ходу из глубин пирамиды. Вдали виднелась только макушка и сжатый на ступеньках аванпоста силуэт. Нашёлся — захотел быть найденным; или всё-таки не захотел быть потерянным. Сумерки опускаются на Море Пустоты к восьми вечера — чуть раньше, чем на кладбище ночи или острове Хийси. Мир здесь живой несмотря на близость с бездной. Природа берёт своё. Но Флинсу никогда не нравились эти геометричные деревья, которые тут будто ни к месту. Над их очертаниями Иллуги сам чудится угловатым: и волосы, и натруженные плечи в мягкой обёртке безрукавной водолазки — он снял пальто вместе с перчатками, — и всеобще крепкий стан одеревеневший, угловатый. Оформленность его мышц Флинс прослеживает с упоением — в особенности то, как они перекатываются под кожей, когда Иллуги шевелится, переводя копьё из левой руки в правую. Флинс — по природе наблюдатель, и, уже подобравшись чуть ближе через нестриженную траву, остаётся зреть. Иллуги не ощущает взгляда на себе, погруженный в размышления. Флинс готов руку на отсечение поставить, что Иллуги извне снова загружен работой: продовольствие и его задержка, стратегия командования, по которой жертв станет меньше, решение насущных проблем. Никто ему даже массажа на предложит. И эти мышцы, от которых невозможно оторвать взгляда, одеревенели от усталости. Флинсу хочется размять их теплом и давлением — почувствовать, как волокна расслабляются под его пальцами; нестерпимо и желание влезть Иллуги под кожу — но это сакральное, слишком личное, чтобы даже позволять себе думать. Флинсу — почти что стыдно. У Иллуги кожа должна быть обязательно горячей — как первая звезда. Флинс жаден до фантазий о том, как чужое тепло питает его. Любование заходит дальше, и неясно, где граница между обычным наблюдением и слежкой. Иллуги потешно бормочет себе под нос, закидывает ногу за ногу, как мудрец, или сам откидывается назад. Его руки изворачиваются то так, то этак, играя то выступающими пястными косточками, то змеистыми сизыми венами. Углы кистей у Иллуги острые, как будто точёные, но ногти и подушечки пальцев округлые. Мягкость в нём сопряжена с остротой — и это относится как к силуэту, так и к личности. Флинс мечтает об эту остроту напороться и ею порезаться. — И долго ты будешь стоять там? — ему не хватает только негодующе цокнуть языком. Иллуги вполоборота оглядывается назад и дёргает плечом, и весь мир дёргается вместе с ним. — Я с самого начала заметил твоё присутствие. Сильно пахнешь могильной землёй и шумишь. — О, я и не знал, что молодой господин обладает таким острым обонянием! — Ужасно. Не зови меня так. Улыбается. Это и не просьба; и не повеление — скорее исполненный юмора, опостылевший мотив; ритуал — обязательный ровно так же, как приветствие, и его же заменивший. Иллуги опускает голову на толику мгновения перед тем, как отрывисто повернуться в сторону заката — и в сторону Флинса, который уже оформился рядом, на одну ступеньку ниже. Фантом, смердящий кладбищем; неизвестный предсказуемый вымысел. Сырая кладбищенская земля и вечерняя роса — вот смесь запахов, растёртая между мозолистыми ладонями. — Ты невообразимо упрямый, Флинс, — у Иллуги прядь легла поверх глаза. Он дёрнул бровями. — А у Вас красивая спина. Говорящая — вся правда жизни на ней написана. Крепкая, прямая, но натруженная до предела. За ней я и наблюдал, чтобы понять: стоит подходить или нет. Иллуги кривит губы, будто бы раскусывает его спрятанную меж строк похвалы ложь как перезревшую ягодку калины — и сок стекает по зубам и к уголкам губ удовольствием от того, что Флинс на него смотрел. За это можно простить бесстыжего шпиона. Ситуация располагает, и Иллуги вновь лакомо улыбается, упираясь взглядом в горизонт. — А почему просто сразу не подошёл? — Вдруг Вы заняты размышлениями.. — Ммм… — он жуёт свои мысли вместе с внезапно взявшейся между губами травинкой, пробуя, насколько они горькие. — В некотором роде ты прав: я думал о делах насущных, но мне как-то совсем тяжело сегодня сосредоточиться на работе. — Насколько мне известно, у Вас загруженное расписание. И добровольное патрулирование ежедневно. Я бы удивился, если бы вы оставались бодрячком после таких трудов. — Всё нормально. Люди работают, и я работаю. — Излишнее упрямство до добра не доводит. Иллуги щурится, не задетый умело брошенной правдой, но уколотый острым языком. — Именно поэтому старик заставил меня взять отпуск, — в голосе всё-таки слышится нотка досады, — но я понимаю его. Родительские переживания и тому подобное. Мне не хочется заставлять его волноваться лишний раз. Ответа не следует. Флинс редко умолкает, ещё реже не торопится заполнить молчание. Обычно он переполняет края, словно бы проёмы может затопить что-то большее, чем просто прохлада вечера, и что-то темнее ночи, наступающей на пятки солнцу. Фонарь, возложенный на ступеньку, точно он был третьим собеседником, тихо похрустывал — так Флинс размышлял. — Скажи, а твой огонь, он, ну… — Иллуги снова закидывает ногу за ногу и потирает затылок от неловкости. — Его можно трогать или что-то в этом роде? Не то чтобы я хотел… Просто праздный интерес. С горизонта стекают краски, впитываясь в проступившую луну; и первые пары звёзд проклёвываются в вышине. Флинс отщёлкивает фонарь с карабина на поясе и аккуратно ставит его между собой и капитаном. Слишком доверительное действие, а всё потому, что Иллуги сам по себе вызывает желание на него полагаться; и потому, что Флинсу необходимо облекать его доверием. — Ты свободен в своём любопытстве. Этот фонарь — я; моё тело нечто вроде проекции или отражения былого. Так я выглядел давным-давно. Возможно, будет непросто представить себе это и понять, впрочем, в этом и нет необходимости. Флинс не смотрит на него, когда говорит о себе. Среди людей найдутся и те, кто всю вечность готов рассказывать о себе, и те, кто умалчивает обо всех бедствиях или подъёмах. Как тишину любит счастье, так и счастье любит тех, кто замалчивает себя — это механизм безопасности; непроницаемость лжи, которую признать ровно столько же тяжело, как рассказать правду. Хоть и на деле всё куда прозаичнее: маяку нужна путеводная звезда, чтобы существовать, чтобы светить и указывать путь. Их свет — это откровение перед лицом опасности, одна из всевозможных доступных людям форм храбрости. Такова и правда. Ей, истине, нужен толчок и уверенная почва под ступнями, а ещё цель, чтобы оказаться озвученной. Иллуги улыбается. Его оголённые пальцы сначала на пробу приближаются к пламени. Нет ни створок, ни магических преград — только ритмично мерцающие языки сизого огня. Они тянутся к его коже ровно так же, как человек тянется к другому человеку — за близостью. — Он… Очень красивый. Его можно потрогать? Флинс слишком торопится с ответом: — Не стоит… — Тебе будет больно? — Иллуги одёргивает руку. — Напротив — я боюсь, что умру от наслаждения.***
У кого свет в руках не погас,
тот не канет во тьме.
Однако никто никогда не расскажет, что тот свет — не про успокоение. В смоли бездны он — о слабости и зависимости. Флинс слаб и зависим. Флинс упирает Иллуги лопатками в стену. Он в упор не замечает то, что фонарь — багровеет: не от опасности, но от фривольного хождения по краю. По краю — тонких губ. Чтобы намеренно промахнуться и прижаться к самой каемке губ Иллуги, ему приходится собрать в себе все остатки самообладания и сил. Особенно в полутьме лачуги на аванпосте. Он ориентируется на обрывки дыхания Иллуги — во старании держать себя в руках, Иллуги дышит редко и коротко. Ему не хватает воздуха — а Флинсу не хватает осязания всего его тёплого тела, именно поэтому он с жадностью следит касаниями губ по едва впалым щекам Иллуги. Останавливается на скулах — скулит настолько тихо, насколько сокровенно их преступление против сна. Флинсу поистине голодно — до всего Иллуги, до его голоса; до его неистовых скоблений по спине, как если бы он хотел содрать с Флинса шкуру; до его одышки за близостью тел; до каждой толики его действий — за которые Флинс готов отдать всё то немногое, что у него найдётся в закромах. Он намеренно избегает губ. За гранями всегда поджидает что-то неуёмно желающее бросить в пучину. Флинс продолжает играть с судьбой в снежнинскую рулетку, и оттого по крепкому своду челюсти Иллуги Флинс ведёт губами. Марш крохотной победы аддикции по тактильности. Иллуги шумно сглатывает, ведь губы Флинса, в конце концов, холодные и неживые. Их нужно согреть, однако для начала Флинс желает довести его до нужды, до нестерпимой необходимости — согреться и согреть. — Эй, Флинс… Иллуги ловит его за пряди на затылке. — Ты хочешь, чтобы мы провозились до рассвета? — Молодой господин куда-то спешит? — он ткнулся носом в местечко за ухом и за поясницу прижал Иллуги ближе к себе. Как бы говоря: почувствуй меня. В иной ситуации Иллуги бы посетовал на вредную привычку Флинса отвечать вопросом на вопрос, но сейчас всякое неодобрение из его головы высыпается точно мука из сита. Остаётся только рефлекторно поджимать пальцы, искать опору и то, во что можно вцепиться; и выше поднимать голову, потому что Флинс обходительно зацеловывает его шею. Расплавляет его поцелуями, как если бы Иллуги был глиной — нужно согреть, нужно смять — ровно так же, как Флинс сжимает ему бока, — нужно выжимать жар и неровный ритм сердцебиения. Весь мир сокращается до комнаты в десять квадратов. Время сплетается в бесконечный замкнутый круг. Флинс уверен: у них есть всё время вселенной. У него есть оно — чтобы распробовать Иллуги на вкус. Вкус — его сладковатых губ, на которых осела патока вечера. Наконец-то — та награда, ради которой он ходил кругами; та награда, за которую точили нежность. Вкус — его губ. Флинс прижимается к ним, и Иллуги судорожно выдыхает ему в рот. Сжимает пальцы на волосах так крепко, что Флинсу не остаётся ничего иного, кроме как хрипло проурчать в ответ. Одной секунды хватило, чтобы понять — ему нравится целоваться с Иллуги. Хотелось думать просто, прозаично, или не хотелось думать вообще — только внимать внутреннему отголоску на каждое движение. Иллуги отзывчив, как и всегда: сминает губы Флинса если бы умело, но так чувственно, что Флинсу кружит голову. Эти поцелуи целомудренны, но в своей целомудренности до самых краёв наполнены трепетом и желанием, и Флинс толкается губами в губы, боясь разорвать их тоненькую, такую хрупкую связь. Иллуги нужно дышать. Нужно глотнуть воздуха, и Флинс нехотя, но заботливо даёт ему мгновение, чтобы обрести связь с миром. Дыши. Он ловит его заполошный вздох, ловит то, как напрягся его живот, как поднялись его рёбра во вздохе. Расстояние и секунды между ними ощущаются почти болезненно. — Ещё, — Иллуги сам просит, и глаза его шалые. Флинсу сносит крышу. — Хочу. Ещё, — голос Иллуги хрипловатый. — Нет, ничего не говори… Замолчи. Флинс обязательно расцелует ему шею, именно там, где дребезжит его низкий, хриплый голос, но сейчас — губы. Ничего иного нет — только губы Иллуги, только отклик его взаимности, раздающийся по всему телу эхом от гулкого стона, когда Флинс горячо проталкивается в его рот своим языком. Влажно. Горячо. Тянет живот. Иллуги исследует его: распечатывает трещинки на губах и слизывает неумелые полувздохи; если косы находят на камни, то Иллуги находит на поддающегося ему Флинса напором. Он влажно, даже мокро — выцеловывает только одному ему известные глифы заклинаний, от которых Флинс всё глубже погружается в небытие. В своего рода забвение — вязкой, липкой неги. Или просто сам Иллуги так действует на Флинса: как сумасшествие, как приближение к запретному. Как звёзды на сумрак глубокой ночи. Иллуги щёлкает пряжкой его ремня.***
Кожа над шрамом рубчатая, шероховатая. Сколько бед ты прошёл, Иллуги, сколько крови потерял? Сколько раз ты оказывался на грани жизни и смерти? Сколько раз ты оказывался — на грани? Иллуги не сможет ответить ни вслух, ни мысленно: его сейчас хватает только на то, чтобы не сорваться голосом на стоны. Промеж ног влажно, пошло хлюпает смесь смазки и слюны, и член ощущается не просто внутри, но где-то в животе — пронзительно на клеточном уровне. Он стягивает клок волос Флинса точно бы спасательную верёвку, но это едва ли сподручно, когда ты возбуждён до умопомрачения. Ему хочется впиться короткими ногтями в стену. Ещё сильнее хочется попросить Флинса войти глубже — хотя глубже просто-напросто некуда. Дальше — только вакуум. Флинс испытывает его терпение неритмичными толчками. Он то выскальзывает из него вовсе, то слитым толчком раздвигает чувствительные мягкие стенки, головкой поезжаясь аккурат простаты. Иллуги подбрасывает, когда Флинс так делает — даёт ему толику того, в чём Иллуги нуждается; сам Флинс уже получил то, о чём грезил, и теперь берёт своё. Просить, умолять просто нет ни смысла, ни сил; остаётся только упираться влажным от пота лбом в стену — прохладную, но не жизнеутверждающую, потому что разорванные в клочья мысли холод не соберёт. — Молодой господин… Его голос — хриплый, низкий до одури — это последний гвоздь в крышку гроба Иллуги. ̶Н̶и̶ч̶е̶г̶о̶ ̶н̶е̶ ̶г̶о̶в̶о̶р̶и̶ ̶н̶и̶ч̶е̶г̶о̶ ̶н̶е̶ ̶г̶о̶в̶о̶р̶и̶ ̶н̶и̶ч̶е̶г̶о̶ ̶н̶е̶ ̶г̶о̶в̶о̶р̶и̶ ̶м̶о̶л̶ч̶и̶ ̶з̶а̶т̶к̶н̶и̶с̶ь̶ ̶н̶е̶ ̶с̶м̶е̶- — Надо же… Ты такой влажный, — шероховатая и ледяная ладонь Флинса окольцовывает член Иллуги. Голос звучит то ли у загривка, то ли где-то в висках заодно с набатом сердцебиения. Жжётся поцелуй. — Неужто так нравится, когда я внутри тебя? Или всё-таки гвоздей понадобится на пару десятков больше. Запределью нет предела — так и лукавости Флинса нет конца. Сердце Иллуги склубочивается и скатывается по гортани, отчего отрывистый полустон получается дрожащим. Иллуги нестерпимо желается выдрать из себя связки, чтобы не удабривать чужое плутовство, так запросто выдавая своё удовольствие. Чрезвычайно чувствительный, слишком возбуждённый, чтобы держать себя в руках, в то время как Флинс либо из стойких, либо- — Если ты будешь так сжиматься вокруг меня, я кончу раньше времени, — предупредительно сообщает Флинс, горячо, на выдохе шепча в покрытый испариной висок. В этом человеке нет ни грамма стеснительности. Иллуги сглатывает слюну и выгибается, когда впротивовесь своим же словам Флинс меняет угол вхождения и подхватывает Иллуги под бедром. Где-то на периферии маячит сухой оргазм. Отчёт своим действиям никогда не давался так сложно, хотя, казалось бы, нет ничего сложнее яростной борьбы с Дикой Охотой. Ан нет, всякое есть трудность, особенно когда от толчков по самое основание члена внутри спина выгибается, как ивовая веточка, и хлёсткие, гортанные стоны рвутся наружу. Их останавливает только ненадёжно накрывающая распахнутый рот ладонь. Иллуги кусает себя за большой палец; боль не отрезвляет, только делает ситуации куда более патовой. Архонты, у него дрожат коленки, в поджилках ноет. Кажется, Флинс хочет — прости боже — вытрахать Иллуги за всё то время, сколько они были знакомы. Флинсу, в свою очередь, это не кажется; он твёрдо намерен отправить Иллуги в погоню за фееричным оргазмом, а затем разнежить. Он ластится грудью о чужую спину, как будто бы мартовский кот, и возвратно-поступательно двигает рукой по скользкому от предсемени члена Иллуги, раз в мгновение растирая большим пальцем под уздечкой. Дрожь тела под ним передаётся самому Флинсу, точно лихорадочный колотун, и шлёпки вкупе с рваными вздохами настырно упирающегося от своего удовольствия Иллуги заполняют разум. Об этом Флинс мог только мечтать, и он, пусть и по своей натуре исполненный нежностью, всё-таки имеет грань терпения. Когда Иллуги начинает дышать более сумбурно, судорожно и насаживаться в ответ на толчки, Флинс задумывает подлость: его ладонь покидает нуждающийся в ласке ствол, а движения заметно замедляются. Для Иллуги, балансирующего на грани оргазма, это смерти подобно. — Стой, — да, то, что нужно. — Н-нет, я образно! Не… Не останавливайся, пож… пожалуйста, Флинс, иначе… Ин-наче я… Иллуги выворачивается и хватает Флинса за край воротника и со всей своей богатырской непомерной силой притягивает того к себе, весьма угрожающе отчеканивая слова: — И-или ты доводишь меня до оргазма, или я… Сам тебя оседлаю… Например. Эти слова оказываются не столь убедительными, сколь тешут Флинсу самолюбие. Он склоняется ниже, чтобы примкнуть губами к губам Иллуги и в них же улыбнуться. То, как следом он сменил положение рук — вдумчивая рокировка после гамбита, за которой следует финал. Правая кисть находит доверчиво обнажённое горло, и пересчёт фаланг давит на кадык; левая же забирается под предусмотрительно задранную повыше водолазку, чтобы безболезненно ущипнуть за один из сосков. В обхвате ладони шея Иллуги не кажется хрупкой, но ощущается как доступ к чему-то исключительно сакральному. Его жизнь бьётся в ярёмной венке, которую Флинс по случайности нащупывает подушечкой пальца, пока Иллуги дотягивается до его члена и, ведомый ненасытностью, направляет его в себя, следом одобрительно поскуливая во влажную от слюны собственную ладонь. — Тебе нравится так? — шёпот сладкий и сиплый; Флинс на пробу толкается с лёгким запозданием от того момента, когда в меру крепко обхватывает шею Иллуги своей ладонью и распределяет давление на хрящи и кости так, чтобы асфиксия едва ли граничила с чем-то по-настоящему опасным. Он умолчит, что нечто голодное в нём хочет сдавить покрепче. Это — на другой раз. — Нравится, когда я беру тебя в полупотёмках, поздно вечером, когда ни один твой товарищ-светоносец не догадывается о том, чем их командир промышляет? — вот он — гвоздь. У Иллуги внизу живота узел вновь набухает и пульсирует, и новые толчки Флинса стимулируют его только так. Флинс тычется носом ему в место, где шея смыкается с челюстью, и чуть ниже заполошно трепещет всё та же венка. — Мне бы так хотелось рассмотреть твоё лицо получше, но будет грубо с моей стороны не дать тебе то, чего ты так жаждешь… У Иллуги не хватает способности ему отвечать — только лишь тело, превратившееся в одну онемевшую субстанцию, отзывается мягкостью и отзывчивостью. Ему слишком хорошо. Флинс толкается вовнутрь с оттяжкой, местами рвано, но именно так, как нуждается в том Иллуги. Этот калейдоскоп ощущений невозможно терпеть долго, и оргазм накрывает Иллуги цунами. Он захлёбывается немыми всхлипами, пока бурно кончает на оголённый живот и стену, а Флинс замедляется, но своими движениями продлевает момент удовольствия гиперстимуляцией. Вокруг становится темно. Флинс ласково подхватывает его за корпус, стиснув и прижав поближе. Вновь поцелуи — на сей раз такие трепетные, такие неразборчиво сумбурные, что щемит сердце. — …Я держу тебя, — последнее, что слышит Иллуги, прежде чем его сознание секундро провалится вдаль, и притом первое. — Я перестарался? Мне казалось, приложенных мною сил недостаточно, чтобы довести тебя до гипоксии, но, похоже… — Это, — Иллуги наконец отрывает ладонь от лица и размашисто вытирает слюну об свой задранный свитер, — не… Не потому. Я-я просто, — почти просит договорить за него, самому додумать, пока соскальзывает со ствола Флинса. Иллуги горячий — как идеально подогретая глина; как звезда, напитавшаяся светом и его, Флинса, бесконечной прохладой — горячий и ставший фонарём, без которого Флинсу снова будет одиноко. Сейчас, в этом полутьме, в их общей тайне, манит слиться с ним — духовно, иначе он не найдёт покоя. — В таком случае, боюсь, здесь нет ни намёка на кровать, а спать на полу или чём-то сродни рюкзака будет вредно для позвоночника и шеи. У тебя найдутся силы, чтобы… Но Иллуги его прерывает, с неожиданным для его состояния задором и оживлённостью меняя их местами. Флинс стукается лопатками о стену, весьма близко с тем относительно нагретым местом, куда он сам упёр Иллуги. Что-то в нём ёкает. — Нет, — Иллуги встряхивает головой и зачерпывает синий пламень в рядом стоящем фонаре. — Сначала я хочу проверить, что будет, если одновременно соприкасаться с твоим огнём и отсасывать тебе. Флинс готов признаться при свидетельстве луны и слепых богов: ни один чужеродный звёздный свет не будет горячее этих слов.***
Я не иссякну, когда взойдёт рассвет; ты не погаснешь, если однажды солнце не встанет. Иллуги раскусывает его, протыкает зубами — так свет звёзд следит на маяке.
