я не могу больше быть один

Он даже не заметил как это произошло. Поворот за поворотом. Он долго ждал этих тестов. Нравилась трасса, погода, настроение команды. Было в этом что-то медитативное. Пятый, шестой. Все было обыденно, но все еще завораживающе. Скорость, ветер и шум мотора. Он жил гонками. Дышал этим адреналином и наслаждался ветром. Седьмой поворот встретил его болью. Жан даже не понимает сначала, что произошло. Он чувствовал, что что-то пошло нет так, на секунду подумал, что вот он сможет вырулить и спасти машину, но… Поворот и резкая боль. Боль настолько сильная, что ослепляет. Он слышит грохот удара, как разлетаются шины в борту, куда он влетел. Боль жжет подкорку сознания, выкидывает все мысли из головы и заставляет забыть. Она заставляет забыть о долге перед любимым человеком, забыть обещание данное родным и близким. Забыть, что на самом-то деле ему нельзя закрывать глаза. Жан их закрыл. Ошибка. Он знал, что что-то в этой боли было не так. Она была другой, не такой как при обычных авариях. Не такой, какой она была, когда разбился Герхард. Она поглощала и приказывала забыть. Левая рука плохо слушалась, ноги болели слишком сильно, а боль в шее и спине не давала говорить или пошевелиться. Любое изменение положения головы отдавалось в висках гулом. Голубые глаза закрылись. Жан впервые нарушил обещание данное Герхарду… …только, он забыл какое.

***

Шум в гараже был настолько привычным, что Герхард даже уже не обращал на него внимания. Он смотрел на маленький экран, где была видна машина Жана. Круг за кругом. Все шло как обычно. Обычные тесты. Погода радовала и для апреля в Италии было необычайно тепло. Ни осадков тебе, ни сильного ветра, только солнце зашло своими лучами. Спокойствие. Тишина перед бурей, сказал ранее Тодт. Ошибка. Они хотели прокатиться до одного ресторанчика, чтобы поужинать, а затем прогуляться до их квартиры. Планы были... Скажем так. Планы просто были. Утром Жан был игривым и даже не дал себя поцеловать, сказав, что после тестов Герхард, может хоть целиком его съесть, но сейчас они опаздывали. Он отвлекся на секунду. Седьмой поворот до этого не вызывал у Жана проблем, как например девятый или десятый, поэтому отвлекшись на короткий разговор с одним из инженеров, он, краем уха, услышал сдавленный вздох. Вскинув голову и устремив взгляд в экран, Герхард замер. Машина Жана была в шинах. Маршалы уже суетились вокруг. Но Герхард не мог отвести взгляда. Он ждал когда Жан выйдет. Ему нужно было выйти и показать, что с ним все хорошо. Пусть даже он не будет ровно стоять на ногах или опять будет валяться на траве, как в прошлом году. Но… …но Жан не выходил. Тодт подскочил и связываясь с кем-то, Герхард лишь краем уха услышал о скорой. Срочная госпитализация, угроза жизни. Время до больницы Бергер помнит урывками. Вертолет. Крики команды. Рука на плече, чужой голос в ушах, но он не воспринимает. Как отрезало. Ошибка. Впервые Герхард осознал, степень своего страха уже в коридоре в больнице. Сидя напротив операционной и смотря в пустоту, он ощутил этот удар. Мысли были хаотичными, они не складывались в единый пазл, но лишь одни крутилось в голове. Жан разбился. Жана может не стать. О, Жан. Он закрыл глаза. Ему нельзя было так думать, он молчал уже некоторое время Час ли или это было всего несколько минут? Герхард перестал осознавать течение времени. Тодт ушел разбираться с прессой, пока Герхард сидел. Он должен быть сильным, каким был для него Жан. Он не должен плакать, Герхард же мужчина. Он чувствовал как стресс мешает ему размышлять, как его напуганный мозг отказывался справляться один со стрессом. Ему нельзя скатываться в паническую атаку, ни сейчас, ни когда-либо ещё пока Жан… Пока, его, Жан не откроет свои глаза. Он закрывал и открывал глаза на счёт своего дыхания. Он знал, что там за Жана борются, что он выживет и что этот мужчина однажды будет Бергер. Как бы он не упирался, как бы не говорил, что его, Герхарда, фамилия не подходит для его имени, он этого так не оставит. Ведь Жан его… …напугал. — Ты знаешь, что там происходит? – тихий голос выдернул из мыслей. Герхард дернулся, он даже не заметил постороннего около себя. Оплошность. Скосив взгляд, но промолчал, он снова уперся в дверь за которой была его жизнь. Гонки? Ха. Жан Алези. Его счастье, его дыхание и сердце. Яркий, буйный, что никогда не замолкает и что источает счастье голубыми глазами. — Я спросил у медсестер, ещё ничего не известно. Что произошло? – боже, иногда он жалеет, что когда-то обещал Жану не бить людей, если они его раздражают. Ален Прост возьмёт сегодня награду, не иначе. Надо же так, а ведь раньше он искал этого внимания от француза, а теперь что? Как же ему было все равно на этот обеспокоенный тон, он ничего не сделает и не исправит. — …он разбился. Два слова. Но как же тяжело они ему дались. Прост рядом тихо вздохнул. Бергер был белее снега и Ален никогда не видел его таким. Даже в прошлом, когда люди разбивались, когда он сам вылетал. Самое пугающее было, что Герхард молчал. Не было шуток, чтобы скрасить ожидание, не было подколов или ещё бог знает чего. Он молчал и моргал раз в несколько секунд, смотря на дверь операционной. Впервые в жизни, Ален не знал, что сказать Герхарду. У него всегда было что ему сказать, он мог найти найти подход ко всем, а сейчас? Что сказать тому, кого не волнует ничего кроме того, кто лежит там, в операционной. И сколько бы раз, сам Ален не оказывался на его месте, сколько бы людей не потерял вот так, сидя перед операционной, он не мог собрать мыслей. Всё сказанное было бы ложью, а врать, особенно о Жане, Ален не мог. Аккуратно убрав руки в карманы, чтобы скрыть, как сильно они тряслись, Ален присел рядом на скамью. Герхард ощущал себя потерянным. Ошибка. Он должен быть собраннее. Жан на операционном столе, а он тут. Беспомощный и разбитый. Плакать он не мог. Время замерло, а жизнь остановилась. Он не знал, что ему делать. Даже просто сейчас сидеть и ждать окончания операции было невозможно. Его трясло, ему нужно было выйти и подышать, но он не мог оставить Жана одного. Это было невыносимо, сидеть и не знать что будет дальше, не знать итога и как повернет жизнь. Ему осточертело как жизнь издевается над ним. Ему было бы все равно, если бы разбился он, но Жан… Час за часом. Герхард не чувствовал усталости, для него все замерло, он даже не осознавал хода времени. Не двигаясь и едва моргая, он всё наблюдал. Когда табло «Не входить!» погасло, в голове сразу пронеслись худшие мысли. По его ощущениям прошла вечность, операции не шли так долго, а если и да, то ничем хорошим это не оборачивалось. Несколько медсестер вышли из операционной, а врач следующий за ними был молчалив. Едва он увидел мужчин, сразу сменил направление идя к ним. — Теоретически операции прошла успешно. Синьор Алези без сознания. Мы не можем точно сказать насколько сильно он пострадал, пока он не придёт в себя. Сейчас мы ищем хирургов, которые могут взяться за его случай. Мы не может гарантировать, что все удачно, его шея и спина были повреждены, а насколько сильно это ударило по его организму? Увы, мы пока не знаем. Пауза давила. Герхард сжал пальцы, руки ходили ходуном, он не знал как привести нервы в порядок. Ему нужно было коснуться Жана, самолично убедиться, что его партнёр в порядке. Что он жив, что дышит сам и что не покинул его… — Я могу сказать сейчас лишь одно. Синьор Алези в тяжелом состоянии, мы ожидаем, что он проснется в течение нескольких часов и тогда уже будем говорить о прогнозах. Сейчас он в палате, к нему можно будет пройти на некоторое время. Вы оба пройдете? Герхард перевел взгляд на Проста, тот лишь прикрыл глаза с лёгким кивков. Ему нужно было побыть с Жаном наедине и Ален предоставит ему эту возможность. Может быть, позже он поблагодарит его за это. — Я пока пройду и заполню всю информацию на стойке регистрации. Иди сам, я приду позже, – француз слегка толкнул рукой Бергера в плечо, намекая, чтобы он поторопился. Дверь в отделение открылась с тихим скрипом. Герхард шагнул внутрь, и мир сузился до белого коридора, мерцающих ламп и давящей, густой тишины, нарушаемой только монотонным писком аппаратов из-за полупрозрачных штор. Его вела медсестра, она была улыбчива и тиха. Ноги были ватными, непослушными, каждое движение требовало невероятного усилия, будто он пробивался сквозь плотную, невидимую воду. Мысли разбивались на острые осколки и никак не складывались в целое. Жив. Он жив. Только бы проснулся. Медсестра молча остановилась около небольшой палаты, окно в коридор было зашторено, а дверь приоткрыта. Он уверенно зашёл, не зная, чего именно ожидать, потому что последний раз видел Жана смеющимся на комментарием Тодта по поводу вождения его самого. И Герхард увидел его. Жан лежал неподвижно, прикованный к клубку проводов и трубок, которые впивались в его тело. Грудь едва заметно поднималась под тонкой простыней, писк его пульса пробирал до костей. Лицо, обычно такое живое, выразительное, теперь было бледной маской. Веки сомкнуты, на переносице легла тень от ресниц. Губы, которые так часто улыбались или шептали нежности, теперь были бледны и скрыты под маской с кислородом. Герхард подошел ближе, медленно, боясь спугнуть эту хрупкую иллюзию жизни. Он остановился у койки, и его рука, дрожа, повисла в воздухе, не решаясь прикоснуться. Боялся ли он причинить боль? Или боялся, что кожа будет холодной и подтвердит самый страшный кошмар? Наконец, кончики его пальцев коснулись тыльной стороны той безвольной руки, что раньше давала утешение и гладила его, Герхарда, по волосам в трудные моменты. Кожа была теплой. Это открытие пробило ледяную стену шока, и изнутри хлынуло всё разом. Волна такого всепоглощающего облегчения, что подкосились колени, сменилась ураганом бессильной ярости. Герхард сглотнул, пытаясь протолкнуть этот ком обратно, и сжал руку Жана в своей. Пальцы, всегда отвечавшие ему таким же крепким, уверенным сжатием, безвольно лежали в его ладони. Он сжал их сильнее, передавая в это прикосновение всё: всю свою любовь, всю свою силу, все молитвы и проклятия, отчаянную просьбу и приказ — «Вернись. Ты должен вернуться. Я не могу. Я не смогу без тебя, Жан». Герхард припал к руке лбом, закрыв глаза. В голове зазвучал голос Жана, его шутки, его смех, его тон и акцент, как он коверкал слова, когда нервничал, как начинал бубнить на французском, когда злился на него. И этот внутренний звук столкнулся с механическим, равнодушным писком приборов. Он не мог это выносить. Жан никогда не мог быть в тишине, он всегда заполнял собой все пространство. Шутками, странными каламбурами, сплетнями, что услышал на паддоке или новостям от Алена. Жан не давал его голове быть в тишине и сходить с ума, в его руках, Герхард, становился послушной собакой, что добровольно вложил поводок в тонкую руку и сам затянул на себе ошейник. Он не мог даже думать о том, чтобы Жан… Его моральное состояние его было похоже на разбитое зеркало. В осколках отражались отрешенность животного, застывшего перед лицом опасности, ярость загнанного в угол зверя, беззащитность потерявшегося ребенка и мучительная, трезвая ясность взрослого человека, который понимает всю глубину возможной потери. Он держался за эту руку, как за единственный якорь в мире, который превратился в бушующее, враждебное море. Он шептал, его голос был хриплым от сдерживаемых слез, прерывистым. — Я здесь. Я с тобой. Ты слышишь? Я никуда не уйду. Держись. Просто держись. Пожалуйста, не покидай меня, Жан. И в этой тихой, отчаянной мантре, в этом прикосновении, заключалась вся его вселенная. Всё, что от него сейчас зависело — быть здесь. Дышать с ним в такт. И ждать, сжигая себя изнутри надеждой, которая была одновременно и мукой, и единственным, что не давало ему рухнуть на этот холодный, стерильный пол и сгореть дотла. Время уплотнилось, стало вязким и тягучим, как тот самый воздух, пропитанный запахом антисептика и страха. Он не знал сколько прошло, но ощутил появление Алена за спиной. Он поставил на столик у окна вазочку с небольшим букетом васильков. Сознание Герхард металось между островками реальности: вот холодный пол под ногами, вот жесткий край стула, впивающийся в тело, вот тепло руки в его ладони. Он проваливался в момент аварии, как все было спокойно, а в следующую секунду он здесь, а Жан спит. И каждый раз, на шаги за дверью палаты или вздох Алена, он вздрагивал, возвращаясь, и первым делом искал взглядом грудную клетку — да, дышит. Живой. Герхард не замолкал. Шептал в руку поток мыслей: ругался на жёсткий стул, жаловался про слишком громкие шаги медсестер, как его бесит, что Ален, сейчас сидит тут и гладит его по спине, а должен был быть на пенсии пугая уток в парках или кормя птичек у дома. Как полностью игнорировал нахождение старшего француза рядом, как полностью окунулся в Жана. Он не мог заткнуться. Всё то время до этого, что он молчал и не мог заставить рот сказать даже два слова, сейчас вылилось в бездумный поток слов, который он не хотел контролировать. Ему нужно было, чтобы Жан его услышал, чтобы даже сквозь сон понял, что Герхард здесь и будет за него бороться. Из глаз, наконец, прорвалась предательская влага. Он не стал ее смахивать. Одна слеза упала на простыню, оставив темное, быстро растекающееся пятнышко. Потом другая. Он плакал бесшумно, лишь плечи слегка вздрагивали. Это были не рыдания отчаяния, а тихие, горькие слезы признания — признания собственного бессилия, признания хрупкости всего, что так беззаботно любил, признания той бездны, что приоткрылась перед ним. Ален, тихо напевал какую-то французскую дурь, а сам австриец не мог уже даже думать над сказанным. Если до этого, в его голове было хоть что-то, то сейчас? Если Жан не проснется, то дальнейшая жизнь Герхарда была бы бессмысленной. Его шепот стал еще тише, почти мысленным. — Я не отпущу. Слышишь, Жан? Даже если будет тяжело, даже если... Я здесь. Я буду всегда здесь. Ты должен пройти этот путь, а я... я буду просто держать тебя за руку. Я не отпущу, клянусь, Жан. Только проснись. Молю тебя, только проснись. Слезы настолько сильно его вымотали, что незаметно для себя он уснул под писк приборов, мерное проглаживание Алена по спине и тихий напев французской колыбельной.

***

Свет. Это было первое, что осознал Жан. Не боль. Даже не звук. Только свет — мягкий, рассеянный, слабо мерцающий за веками, словно тихое тепло утра. На секунду это показалось сном. Или, может быть, смертью. Той спокойной, светлой смертью, которую люди всегда описывают как предсмертный опыт. Затем произошло второе. Звук. Медленный, ритмичный писк мониторов. Шорох ткани. Чужое дыхание. Потом ещё одно. Тёплая, сильная рука обхватывала его щиколотку. Не отпуская. Не давая двинуться. И вот так мир начал восстанавливаться. Жан открыл глаза. Медленно, мучительно. Ресницы слиплись. Веки тянулись, словно на них что-то навалилось. Но первым, что встретилось его затуманенному взгляду, был папа. Он сидел напротив в ногах, тихо напевая старую французскую песенку, что пел ему когда-то, когда они только познакомились, одна его рука медленно поглаживала его ногу. Его глаза были покрасневшими, кудри сбились на одну сторону и выглядели как после удара током. В ту же секунду в его голове пронёсся вопрос: — Где Герхард? Ален оторвал взгляд от окна и перевел его на него. В его глазах была адская усталость, всемирная боль и смирение. Такого взгляда Жан никогда не видел у него. Ему стало больно, что это именно из-за него все переполошились, что довел Ален до такого состояния, что не справился и подвёл всех. Мир плыл по краю сознания. Звуки притупилась, а боль вспыхнувшая после лёгкого движения головы заставила его стонать. Боль прошила все тело, глаза закрылись, тело не слушалось, а рука с капельницей болела. — Тиши, mon amour, я позову врача. – сказал Ален хриплым голосом. Он встал со стула где сидел и Жан следя за его хрупкой фигурой по палате, нашел того о ком подумал с самого начала. Герхард. Он спал в странно согнутой позе, прислонившись лбом к его бедру, дыша прямо в середину ладони. Даже сквозь сон он поглаживал его пальцы и не отпускал. Постаравшись не будить, он аккуратно вынул руку, но как только он хотел прикоснуться к волосам, Герхард подскочил и схватив руку замер смотря прямо в глаза. Он знал каждый взгляд Герхарда. Каждый. Они имели свой оттенок и своё значение. Как он хмурил брови, закатывал глаза. Каждую его мимику за те годы, что они знакомы он выучил. Сейчас, Жан видел как тот плакал. Он почти не видел грустного Герхарда. В его обрывочных воспоминаниях, которые приходили ему на ум, Герхард был полон смеха и крика. Он шутил, ухмылялся и шумел. Несмотря на протесты организма, Жан, выскользнул рукой из хватки и положил ее на щеку Бергера. Тот смотрел не отрываясь, казалось следил за каждым движением, за каждой эмоцией. Но не мог сказать ни слова. Жан аккуратно погладил раздраженную кожу под глазом и едва открыв рот, прохрипел: — Ты плакал? Казалось только это и нужно было сказать. Жан сглотнул, во рту пересохло, язык не слушался, но он с нарастающей паникой наблюдал как Герхарда, вечно стойкий, сгибается вокруг его ладони и плачет. Как шепчет, что Жан его напугал, как его сердце такого снова не выдержит. Шум открытой двери и гула голосов заставлял поморщится. Голова гудела, а шея чесалась. Ему хотелось пить и в туалет, но судя по взглядам врачей и полной пустоты в голове как он вообще оказался тут, Жан понял, что его ещё не скоро отпустят. Дальше все смешалось. Ален с тихим шепотом вывел Герха из палаты, оставив Жана наедине с врачами и медперсоналом. Были вопросы. Стандартные: что болит, что не болит, сколько помните, что тревожит, согните руку, согните ногу, пошевелите пальцами. Жан чувствовал себя лабораторный мышью, которая перенесла вирус и ее теперь рассматривают под микроскопом. Ему дали попить, посветили фонариком в глаза и осмотрели все. Запретили вставать и сказали, что отправят на рентген через некоторое время. Наказали сон. И были таковы. Ален вернулся в палату один. На вопросительный взгляд и мычание, он лишь улыбнулся. — Он пошел умыться. Скоро он придет, не переживай, mon amour, – голос Алена всегда его успокаивал. Итальянский путался в голове с французским, а английский, казалось он помнить очень смутно. Врачи говорили на итальянском, который въелся ему в подкорку, но на попытки поговорить на английском мозг Жана сдавался и не мог даже сформулировать ответ в голове. — Долго я был без сознания? – Жан смотрел в потолок пытаясь восстановить хронологию событий в голове. — Ты попал в аварию поздним утром, сейчас почти шесть вечера. Ты был в операционной около двух часов и спал ещё почти четыре, – Ален сел на свой стул в ногах у Жана, оставляя второй пустым. Он снова положил руку на лодыжку и начал ее поглаживать. Глаза слипались. Он нежного голоса хотелось спать ещё больше, но он упрямо ждал Герха. Ему не хотелось пугать того ещё больше. И как только сквозь дрёму он почувствовал прикосновение к руке, он распахнул глаза уставившись на Герха, который придвинул стул ещё ближе к нему. Теперь он сидел у его плеча и держа ладонь в руке, он все ещё был близок к его лицу. Тихий шепот сказал засыпать. А Жан всегда имел эту дурацкую привычку делать как просит Герхард. И сейчас он тоже его послушал.

***

Дни сливались в одну сплошную серую массу. Жан перестал их считать после третьего утра, когда проснулся и понял, что память опять подводила, а руки дрожат сильнее, чем вчера. Процедуры. Его крутили, вертели, тыкали иголками, спрашивали, где болит, а где просто неприятно. Врачи следили за его реакцией на каждое касание – записывали что-то в планшеты, переглядывались между собой, но вслух не говорили ничего. Они ждали ответа организма. А Жан просто лежал и смотрел в стену. В первую же ночь Алена и Герхарда выгнали из больницы. Ален ушел сам. Покладисто, без споров, только погладил Жана по плечу на прощание. Герхард вцепился в медсестер мертвой хваткой. Он пытался добиться разрешения остаться с боем, ругался на смеси немецкого, корявого итальянского и чистой злости, но в итоге сдался, когда Жан сам попросил его поехать домой и выспаться. Герхард смотрел на него так, будто Жан уже одной ногой в могиле. Но ушел. Ален подталкивал его в спину и на ходу убеждал, что Жан в полной безопасности, что врачи знают свое дело, что Герхарду не о чем переживать. Вон сам Герхард держится сейчас на чистом упрямстве, при этом спокойно функционирует и разговаривает. Вот пусть едет и функционирует дальше, но в другом месте. На второй день Жан впервые попробовал сесть. И понял, что зря. Головокружение накрыло с головой, будто его закрутили на карусели. Он качался из стороны в сторону, хватался руками за простыни, но равновесие ускользало. Мигрень пришла откуда не ждали – резко, тупой болью в затылок, отдающей в глаза. Руки и ноги дрожали. Ему было физически плохо находиться в вертикальном положении. Герхард подскочил к нему первый, подхватил под локоть, медсестры забегали вокруг, но ничего не помогало. Врачи снова почти ничего не говорили. Заходили, смотрели, уходили. Жан слышал, как они шептались в коридоре – слова не разобрать, но тон такой, будто обсуждают что-то неприятное. Отводили глаза, когда он ловил их взгляды. И снова и снова щупали его шею, голову, позвоночник. Пальцами давили на позвонки, просили повернуть голову – Жан морщился, шипел от боли, но терпел. Они чего-то ждали. Жан это чувствовал кожей. На шестой день видимо что-то нашли. К тому времени Герхард уже мотался между больницей и работой. У него все еще шел сезон, тесты, заезды, собрания. Он сбегал отовсюду, где только мог. Приезжал злой, уставший, с темными кругами под глазами, садился на стул у кровати и просто молчал. Всегда держал за руку. Иногда гладил по волосам. Этого было достаточно. Ему нужно было убедиться, что это не сон, что Жан тут и дышит сам. Когда Герх в очередной раз под крики Тодта в трубке уехал, оставив Алена сторожем, врачи решили, что вторая плановая операция будет именно тогда. И по лицам врачей Жан понял – что-то будет серьезнее сдачи крови или очередной капельницы. Собрали быстро. Операция. Плановая. Им нужно удостовериться, что проблема не в том, о чем они думают. Жан слушал вполуха, смотрел на их губы, кивал, когда требовалось. Шея все еще болела, но голова – странно – стала чуть лучше. Потом была суета. Подготовка, анализы, бумаги. Жан позвонил Герхарду. Тот ответил после первого гудка. — Вторая операция будет, ее поставили через час, – сказал Жан. — Уже еду, Жан, – голос Герхарда дрогнул — Из Маранелло, час, может больше. Но я приеду, жди. — Я никуда не денусь, — пошутил Жан. Голос дрожал, он не показывал как ему самому страшно, как он боится не проснуться после наркоза и как боится, что не поцеловал Герхарда на последок. Никто не засмеялся. На подготовку времени не дали. Просто его переложили на каталку и повезли по длинному белому коридору. Лампы под потолком слепили глаза, свет резал, заставлял щуриться и морщиться от боли. Ален шел рядом, держался за поручень каталки и молчал. Перед самой операционной Жан схватил его за руку. Сильно, пальцами сжал запястье. Прикрыл глаза от света, от мыслей, от всего сразу. — Не дай ему долго думать, — тихо сказал Жан. Голос сорвался на шепот — Поговори с ним, Ален. Ты знаешь, он начинает много думать о плохом. Рука Алена дрогнула в его ладони. Потом пальцы легли Жану на макушку, зарылись в волосы. Погладили – медленно, успокаивающе. Родительски. Это обещало больше любых слов. Жан знал: Ален такой же. Если оставить их с Герхардом в тишине, наедине с их демонами, те начнут грызть сильнее. А это ни к чему хорошему не приведет. Пусть за эти годы они отдалились, пусть многое не говорят друг другу, но они все еще связаны. Им самим. Айртоном. И их отношениями – странными, запутанными, которых Жан до сих пор до конца не понимал. Каталку толкнули дальше. Двери операционной открылись. — Я понял, – сказал Ален. Рука исчезла из волос. Жан остался один. Дальше была тишина. Темнота. И очередной провал в памяти.

***

Герхард снова был здесь. Он снова сидел напротив этой операционной, опять ждал ответов на вопросы, который не задавал. Ален сидевший рядом пытался с ним вести разговор, отвлекал его историями от Ники или про то, что говорили врачи перед операцией. Как его руки дрожали, как он не смотрел на звонки телефона и как постоянно смотрел на него ожидая чего-то. Чего только не понятно. В этот раз эмоций почти не было. Была тишина в голове и страх. Он сковывал, заставлял замереть ланью в свете фар. Отрезал пути отступления и не давал ровно дышать. Полчаса, час, полтора. Он приехал через двадцать минут после начала и начал в подкатывающей истерике считать минуты. Через два часа он встал. Начал ходить и все еще считать минуты. Два двадцать. Два тридцать. Два сорок. Два часа сорок девять минут и восемнадцать секунд. Из операционной вышел врач, он не подходил к ним, сразу направился в сторону ресепшене, где была лестница в кабинетам. Вслед выходили медперсонал, анестезиолог и когда показался второй хирург, Герх буквально материализовался перед ним. — Что с ним? Врач мялся. Он отвел взгляд и снова переведя его на австрийца сказал лишь одно: — Нужно звонить в Париж, мы тут бессильны. Герхарду показалось, что пол ушел из под ног. Он как в бреду видел, что Жана перевозят снова в палату. Снова капельница, снова провода, маска, приборы и писк. Герхард рухнул на стул. Голова была пуста. Он не ощущал прикосновений Алена, голоса врачей, которые ему объясняли, что ищут нейрохирургов, что травма оказалась обильнее, чем они рассчитывали, что есть угроза для опорно-двигательного аппарата, что просто так это не пройдет для него. Угроза не миновала, она стала опаснее. Это било сильнее всех прогнозов. Жан дышащий гонками и скоростью, не смог бы выдержать коляску и инвалидность. Это казалось страшнее смерти, хотя в своей голове Герхард молил врачей и бога о том, что он дышит и что он у него в руках. Ему было неважно, что именно из ждёт в будущем. Он был рад лишь тому, что Жан выжил, что его сердце бьётся и врачи знают, что он проснется через несколько часов. Следующие несколько часов были долгими. Герхард опять сидел в кровати сжимая руку. Алена в палате видно не было, но по тихому голосу в коридор можно было понять, что он с кем-то общался по телефону. То ли с Ники, то ли с ещё каким-то знакомым. У них его было много. Ему постоянно писали, постоянно звонили. Первые движения Жана он ловил как путник с жаждой капли воды в пустыне. Каждое движение ресниц, пальца и как менялось дыхание. Жан просыпался неохотно, медленно. К тому моменту как он открыл глаза, врачи уже были у него в палате, а солнце почти село. Его опять истыкали иглами проверяя реакцию, трогали голову и записывали показания с приборов. Первую ночь Жан провел в полусне. Он то просыпался, то снова засыпал. Почти не двигался, но говорил,быть впервые за неделю голова не болит, а руки не дрожат. Шептал, что ему не страшно,быть Герхард тоже должен перестать бояться, но как сильно Жан сжимал его руку, Бергер понимал. Тот врёт. Ему все ещё страшно. Утром было легче. Жан уже сидел, тихо смеялся с шуток Герхарда и как тот издевается над Аленом. Он знал, что врачи пытаются найти нейрохирурга, что возьмётся за случай Жана. Что это сложный случай и без вмешательства может привести к ужасным последствиям. Ален подключал все свои связи. Вспомнил всех кого мог, чтобы найти варианты. Дни шли ещё тише, чем до второй операции. Они ждали перевозки Жана из Италии во Францию. Он был более активным и подвижным. Врачи настороженно записывали отсутствие жалоб и продолжали расспрашивать про все. На третий день Жан снова пошел. Под руку с медсестрой, но почти сам. Он все ещё был тих, но уже более весёлый. Из собственной тени, который хотел лишь лежать и чтобы головная боль прошла, он как будто обретал цвет, смеялся и шутил. А потом ему стало хуже. Так же резко и неожиданно, как ему стало легче, ему стало хуже. Никого не пускали к нему в оплату, врачи мрачно шептались и на все угрозы Герхарда, лишь выводили его в общий коридор. Ален, который почти не уходил тоже не получал ни крохи информации, что происходит и почему к Жану было не попасть. Их пустили через день. Жан сонный лежал на кровати, приборов стало ещё больше, стул стоял уже с другой стороны от него. Игнорируя его, Герхард схватил левую руку и сжав ее, тихо спрашивал что случилось. Жан был похож на полотно, ни единой эмоций, а кожа бледная, он едва повернул голову и почти не шевеля губами отвечал. — Я не чувствую левую сторону. Правая нога почти не слушается, – синие глаза смотрели неотрывно, они были полны боли и усталого страха, Жан выдыхался. Он уставал бороться — Меня парализовало, Герхард. Он уже ничего не слышал. Он так желал, чтобы все было хорошо. Чтобы Жан не испытывал боли, чтобы он мог гонять. Но… У судьбы были другие планы. Она била, вставляла палки в колеса и не давала шанса. Герхард как неживой смотрел на Жана и не дожидаясь ответа переводил взгляд на Алена, тот лишь молча смотрел в сторону не в силах что-то сказать. Герхарду казалось, что жизни всегда была слишком жестко к Жану. Он цеплялся за нее, выгрызал себе путь, пробивался сквозь трудности, боль и проблемы. Жан никогда не сдавался и шел к цели. Он старался выйти победителем. Но жизнь лишь смеялась ему в лицо. Поиск врача удвоился. Герх почти не брал трубку телефона, Тодт уже кажется смирился, что почти потерял Жана, а теперь теряет ещё и Бергера. Но тому было все равно. Он был с Жаном как можно больше. Каждую минуту времени, не давая ни намека на одиночество. Они переживали все за руку. Боли по ночам, без сна и спокойствия. Мрачные прогнозы врачей. И страх. Его было больше всего. Потом Жана начали готовить к перевозке в Париж. Какой-то нейрохирург откликнулся на интересный случай, а потом увидел знаменитую фамилию. Париж казался домом. Родная Франция встретила дождем и жутким холодом, в столице было невозможно находиться. На всеобщее удивление, СМИ ничего не знали. Феррари строго держали все в сервере, мол да была травма на тестах, да Алези заменит Ларини на этапе Тихого Океана и скорее всего на Сан-Марино. Но о серьезности, о боли и возможных исходах Маранелло молчало. Итальянцы как никогда, скрывали все проблемы. а вместе с этим и травму Жана, которая стоила ему слишком многого.

***

Первый день в Париже Жан почти не спал. Он лежал с закрытыми глазами и слушал окружающие звуки. Шаги врачей, как Ален опять с кем-то говорит по телефону малая ласковый французский и ещё более тихий английский, шепот обещаний Герхарда, который думая, что он спит, параллельно с тихими обещаниями растирал его пальцы. Жан прятал страх и боль глубоко в себе. Герхард разваливался, гонка в выходные должна была пройти без него, но если первичный осмотр прав, он должен встать на ноги и иметь возможность выйти этапу во Франции, уже без боли и проблем. Жана это не устраивало. Он ждал операции как кары небесной. Ему необходимо было сесть в эту чёртову машину и доказать, что он может получить титул за рулём Феррари. Что они не ошиблись, что именно он принесет им славу и докажет тифози свою преданность. Он не мог слушать отзывы по радио и журналах, его тошнило как все удивлялись скорости Николы. Пусть и ненависти к Ларини Жан не испытывал, но та несправедливость, которую он чувствовал в воздухе, заставляла задыхаться. Герхард молчал. Он никак не отзывался про Николу и вообще старался лишний раз не говорить про машины и представший этап в Японии. Он уезжает во вторник, перелет ждал долги. Другой конец света не давал шанса быть в курсе событий тут, во Франции. Пусть Ален обещал позвонить сразу как все закончится, а сам Жан поклялся звонить каждый день и писать СМС с помощью Алена, но… Это было не то. Он был зол. Жан это видел. Ему было больно даже не за себя, а за всю ситуацию, что сложилась вокруг них. Им запрещено говорить вслух, делать даже намек и никак не комментировать произошедшее. Герх как умелый врун, мог спокойно поддерживать лицо перед камерами, но наедине? Он был ужасен. Его отъезд был худшим за все время в больнице для Жана. До этого он знал, что тот в доступности. Час-два и тот снова с ним, держит в своих руках и отгонял по ночам страх и боль. Но тут? Когда Герхард будет за тысячи километров от него? Жану было ещё больше страшно. Он стал успокаиваться только в присутствии людей. Ален стал гладить его по плечу напевая французские песни, которые только мог вспомнить. Жан смеялся над фальшивыми напевами, но все же успокаивался. День операции был в субботу. У Герхарда уже была квалификация, которую Жан смотрел в прямом эфире, чтобы успокоиться. Увидев за своим болидом Николу, только больше разозлился. Не в силах перевернуться или он с горя закрыл глаза и считал минуты до операционной. Время как назло тянулось как проклятое. Вечно, тикающе, дающее мерзкое ощущение нервозности и предвкушение чего-то плохого. И опять. Длинный коридор. Яркие лампы. И Ален рядом. Жан все ещё держит его за руку как будто это даст ему дополнительные силы пережить эту операцию.

***

Гонка прошла отвратительно хорошо. Он приехал вторым, да даже Ларини показал себя неплохо. Новостей от Алена не было, на смс от не отвечал, а звонки даже не проходили. Вне сети. Если и был момент в жизни Герхарда, когда он не знал куда приведет его судьба и хотел ли он знать. То это был именно он. Он боялся новостей. Любой. При этом страстно желал, что Ален, Жан, да даже Айртон сказали ему, что операция прошла успешно, что Жан будет ходить и будет гонять. Что все было хорошо. Дозвониться он смог только когда в Париже стукнуло 10 утра, когда в Японии был уже вечер. Герхарда ждал ночной перелет в Европу, но до этого он мечтал узнать хоть что-то. И первое что он услышал уставшим и тихим голосом Алена было два слова, что стояли ему слабости в коленях и странного взгляда Тодта. — Он проснулся. Следующие сутки прошли в каком-то коматозном состоянии. Он дышал, моргал, но не осознавал происходящее. Смена часовых поясов, перелет через пол мира и давай страх, что за то время пока он в воздухе без доступа к связи, что-то могло произойти. Ничего не произошло. Он появился в больнице, где знал уже всех и каждого, прямо с самолёта. Ему некогда было ждать. Ему нужно было увидеть Жана. Необходимо. Потрогать, поцеловать, спросить про состояние. Он должен… Замерев на пороге, Герхард смотрел неотрывно, будто на картину или на бога. Хотя, Жан и был для него богом. Его сердцем, его душой и жизнью. Жан в лучах солнца, сидящий на кровати и повёрнутый вполоборота казался неземным. Он щурился от света, даже не обращал внимания на окружающие его звуки и движения. Алена не было, а Жан был таким расслабленный, что дыхание перехватывало. Каким же красивым он был. Сделав шаг, у Герхард казалось не дышал, Жан обернулся, а мозг перестал формировать слова в предложения и ничего другое уже не казалось таким важным. Невозможно голубые глаза смотрели словно видели насквозь. Будто Жан кожей чувствовал его страх, боль и нерешительность. И протянув руку, он сорвал предохранитель клапана. Буквально добежав до кровати Герхард рухнул на нее, обхватывая лицо Жана ладонями. Он прислонился лбом ко лбу и шептал сквозь слезы правду. Он так боялся, как никогда не боялся за себя. Ему было страшно не увидеть больше, не коснуться, не поцеловать и не сказать о любви. Он не стеснялся эмоций, не боялся быть высмеянным. Не с Жаном. Только не с ним. Шепча какую-то очередную глупость, про глаза Жана, тот тоже смеялся сквозь слезы, что так и не скатились по щекам, ведь Герх ловил их губами и не давая даже пролится. Левая рука Жана, что до этого лежала безвольно на кровати, теперь крепко сжимала запястье и слегка царапала отросшими ногтями его внутреннюю сторону. Герхард не обращал внимание. Он снова замер, не в силах произнести и слово, лишь молча продолжая смотреть в любимые глаза, понимая, что самое страшное они оставили там и дальше, как сложно бы им не было, они будут друг у друга и никто не сможет это изменить. Даже судьба. Особенно она.