Любезная подруга

Времена стояли лихие, в мире же боевых искусств тот период получил название «Войны в шелках». Западные варвары, как слыхала А-Шуй, у себя его назвали «Войной в кружевах», но суть у явления была одна: большое внимание уделялось хорошим манерам, соблюдению правил, внешнему виду, а также покрою и качеству нарядов бойцов. Какой-то варварский князёк даже высказался следующим образом: «Их жизнь столь коротка, а роскошные костюмы — их единственное утешение. Было бы несправедливо лишать их его». Чем вычурнее и богаче были одежды, тем опаснее был человек: коли расхаживаешь по цзянху в золотом уборе и с яшмовыми подвесками, значит, можешь их защитить. Раз способен легко двигаться под тремя слоями расшитой парчи и под весом цепочек, бус, заколок, шпилек, браслетов и пряжек, у тебя достаточно сил, чтобы они тебе не мешали. Если можешь себе позволить духовные силы, чтобы очищать белые и голубые шелка, у тебя этих сил в избытке. Дошло до того, что разбойничьи банды, завидев издалека такого господина, сверкающего на солнце, как золотая башня, разворачивались и пускались наутёк: велик риск был напороться на мастера, по уровню парящего где-то в горних высях мира цзянху. Словом, когда Тан Лицы первым делом принарядил её, а со второго раза даже подобрал драгоценности, А-Шуй поняла, что намерения у него серьёзные. Один из нарядов был даже парным к его собственному — куда скромнее, конечно, так что выглядела она, как курочка рядом с пышным фазаном, но сам факт! Правда, на своём изящном, как игрушка, кораблике он так и не навестил её каюту. А-Шуй, в общем, не была наивна и один раз уже продала себя в наложницы богачу, так что чего естественным образом может ожидать молодой мужчина, берущий под покровительство бедную барышню неопределённого статуса — не вдову, потому что толком женой побывать не успела, но и не девицу — она вполне представляла. Сперва А-Шуй не слишком обеспокоилась. Она не знала правил молодого господина Тана, была новым человеком в его окружении и ещё обживалась. Но по прибытии в город Князя Мечей их компания перебралась с кораблика на огромный, как плавучий дворец, баснословно роскошный Корабль Сокровищ торгового дома Ваньцяо, — а Тан Лицы так и не пришёл к ней. Он ужинал с А-Шуй, Чи Юнем и Шэнь Ланхунем, иногда приглашал за стол своего управляющего (после к ним присоединились барышня Чжун и Гу Ситань), охотно поддерживал разговор и ничего не запрещал. Но и не сближался. Тем не менее, в письме, которое Тан Лицы писал названому отцу в столицу и оставил на столе, а А-Шуй одним глазком подглядела — здраво рассудив, что ничего по-настоящему секретного там не было, потому что с важными вещами Тан Лицы себе небрежности не позволял, — он упоминал А-Шуй как «любезную подругу». Целый день после этого А-Шуй гордилась и пребывала в приподнятом настроении: она была не так уж невежественна и знала, что «любезная подруга» — это буквальный перевод одного из рангов императорских наложниц. Молодой господин Тан всё-таки приходился императору роднёй, так что некоторые привычки, например, склонность раздавать титулы приближённым, были ему простительны. Однако вскоре на корабле появился Сюэ Сяньцзы и несколько сбил А-Шуй с толку. Цянбэй был всем хорош, не говоря уж о том, что какая женщина не оценит кавалера, павшего к её ногам, и цветы, преподнесённые при первом знакомстве, — пусть даже это будет один цветок, выращенный изо льда, чтобы замять конфуз. Но ночью, когда все разошлись после ужина, А-Шуй вышла подышать наружу, под навес. Ноги сами понесли её к окнам Тан Лицы — покои у него были такие, что их язык не поворачивался назвать каютой. И тут корабль, под своим весом почти неподвижный, вдруг как качнулся на волнах! Раз, другой, заплясал, как в открытом море в разгар непогоды: заколыхались золочёные кисти драпировок перед носом А-Шуй, дрогнули стебли цветов в тонких напольных вазах. Точь-в-точь качели, запущенные сильной рукой. Янской силой во все стороны плеснуло так, что даже лишённая боевых умений А-Шуй почувствовала за полсотни шагов. Оставалось только уйти к себе — переживать обиду. Впрочем, приключившаяся бессонница позволила ей подкараулить цянбэя, выбравшегося от Тан Лицы только под утро: ничего удивительного, что своей отдельной каюты у Сюэ Сяньцзы тут отродясь не было. Всё ещё больше усложнилось, когда на горизонте их жизни появились Лю Янь и барышня Хун. Знакомство вышло не очень приятным и оставило А-Шуй на память несколько порезов на ногах, но она с первого мгновения поняла, что барышня Хун при своём господине была в том же положении, что и сама А-Шуй при Тан Лицы. Приодета барышня была на зависть, на украшения Лю Янь тоже не скупился и даже звал её ласково «сяо Хун», но А-Шуй сходу разглядела в глазах красавицы знакомую жизненную неудовлетворённость: никакого официального статуса, одни отговорки! В Ланъя в то время объявился лекарь, о котором шла молва, как о редком таланте: под его опекой не умер ещё ни один пациент. В кои веки репутация соответствовала истине: безнадёжных больных лекарь предусмотрительно и заблаговременно сплавлял за пределы своей лечебницы. Очереди к этому шарлатану были огромные, люди осыпали его деньгами. Лю Янь был так возмущён, что как-то раз явился к Тан Лицы и целый вечер изливал ему душу, размахивая пипой и иглами для акупунктуры попеременно. Тан Лицы сочувственно кивал, а потом вообще разрешил «А-Яню» остаться до утра. С цянбэем, ладно, А-Шуй смирилась — но Сюэ Сяньцзы всё-таки знал толк в манерах, а его ледяной цветок был прекрасен. И безобиден! А не пытался прорасти у А-Шуй из кожи, задушить бесчисленными розовыми лепестками или отравить ароматом! Впрочем, от Лю Яня их жилище хотя бы не раскачивалось и не скрипело, и на том спасибо. Если у Сюэ Сяньцзы своей энергии ян было не меньше, чем у Тан Лицы, то Лю Янь, как типичный скряга, да ещё и обладающий медицинской подготовкой, преотлично знал, как взять всё, что любовник ему давал, до капли, пустив себе на пользу. Эти их игрища с жуками и благовониями А-Шуй решительно не понимала и не желала понимать, однако у неё хватало ума держать язык за зубами (фу!). За месяцы она уже разобралась в устройстве быта своего покровителя, освоилась и утвердилась, а в покоях Тан Лицы отыскала смотровое окошко для подзорной трубы (и немножко его расширила, и принесла в закуток удобную низкую скамеечку с мягкой обивкой). Так что теперь А-Шуй знала, что с цянбэем Тан Лицы предпочитает возлежать на перинах и лишний раз даже не шевелиться, пока Сюэ Сяньцзы его ублажает. Молодой господин Тан томно вздыхал, плавно покачивал в воздухе фарфоровой кистью — помедленнее, побыстрее, переверни на бок, подложи ещё одну подушку сюда, нет, туда, нет, не эту, а вон ту, с померанцевым ароматом и синими уголками, — и выглядел как произведение искусства. Правда, и вертеть себя как угодно позволял безропотно, легко закидывая бесконечные ноги то на плечи цяньбэя, то на его талию или вовсе сгибаясь вдвое и прижимая их к груди. Белое тело светилось сквозь прозрачную кисею нижних одежд, как луна, и встречалось со снежной, вьюжной белизной Сюэ Сяньцзы. Зрелище было очень красивое: налившийся член цянбэя казался тёмным на фоне всего этого сияния, но это придавало сцене необходимый акцент. С Лю Янем же всё было по другому: во-первых, это Тан Лицы приходилось выполнять всю работу, во-вторых, смотреть ему в лицо Лю Янь избегал и потому предпочитал либо лежать на животе, либо опираться на локти и колени. Являлся накачанный дурманом по самые уши, с порога сбрасывал одежды, выпутываясь из слоёв плотно расшитой бисером ткани, добирался до постели нагой, но, видно, лекарские навыки не пропьёшь — уже смазанный и подготовленный там, где было необходимо. Тан Лицы молча поднимался, смотрел на всё это безобразие и развязывал штаны. Ну а что с Лю Янем ещё было делать? Впрочем, «А-Янь» был бесспорно красив и изящен, как статуэтка, и поглядеть, как Тан Лицы утыкает его прелестным лицом в простыни, неизменно было приятно. Тут уж молодой господин Тан давал себе волю и являл все свои танцевальные таланты: и его узкие бёдра, и стройный стан, и всё, что между ними, принималось двигаться с таким искусством и точностью, что даже артистки на императорских пирах обзавидовались бы. При том, что танец был незамысловат и всем известен, Тан Лицы брал совершенством исполнения. Так двигаются лучшие механизмы работы Гуэй Фушэна, помноженные на грацию живой плоти: не быстро и не медленно, стремительно и плавно, размеренно и ритмично. Словом, А-Шуй быстро поняла, что Сюэ Сяньцзы был как та самая любовница, живущая «вне стен Запретного города», которая неизменно вызывает возмущение сановников, но никогда письменные протесты: увещевать государя дело опасное, а певичка безобидна. Но это ладно, цянбэй хотя бы не претендовал на официальное место в иерархии. А вот Лю Янь был точь-в-точь злодейская наложница, которая всех травит и ревнует, но муж каждый раз смотрит на это сквозь пальцы и находит обходные пути, чтобы возместить пострадавшим потери — и из-за старой привязанности, и из собственного чувства вины. В Союзе Мечей молодой господин Тан перебрался в очаровательный павильон Тинъюнь — воистину «жилище, где останавливаются облака»! — и, как и положено помещению в праведной секте, удобных щелей и окошек в нём оказалось больше, обзор удобнее, а ниши просторнее. А-Шуй смогла перетащить не только свою скамеечку, но и обустроить тайник, где помещалась чаша с лотосовыми семенами и кувшинчики с лёгкими напитками. Зрелище от этого становилось только приятнее — Сюэ Сяньцзы был тут как тут, — но её собственную проблему не решало. Как будто А-Шуй хотела многого! Ей всего лишь требовалась определённость и нормальное подтверждение статуса! Правда, Тан Лицы, чуя её недовольство, ещё на корабле поручил ей торговые книги Ваньцяо. Это А-Шуй до некоторой меры утешило: финансы всегда были важным делом в гареме, Лю Яня молодой господин Тан ни в жизнь бы не подпустил к своим драгоценным счетам, и чем меньше будет сказано о деньгах и Сюэ Сяньцзы в одном предложении, тем лучше. Но в конце-то концов, сколько можно держать девушку в подвешенном состоянии! Возможно, ей недоставало великолепных боевых навыков или таланта к лекарскому ремеслу, как у его друзей, но кровь, например, у неё была особенная, и вообще, кое-какое самоуважение имелось. А-Шуй твёрдо решила, что последний срок, который она даёт молодому господину Тану, чтобы он сделал её честной женщиной, — до штурма Пионового павильона и ни днём позже! Увы, но после этого вмешалась барышня Чжун и тем окончательно запутала дело, однако это уже совсем другая история.