Осколки луны над горой Хуаси

Весна в том году выдалась невиданно ранняя и невиданно долгая — вишни на горе Хуаси как накинули пышные белые с розовым наряды, так и стояли в цвету и неделю, и две, и три, не спеша облетать. Дни стояли тёплые, почти как в разгар лета, и Фэн Чуаньсян с Цзян Чэном не теряли времени зря: с утра до ночи не вылезали с тренировочной площадки. Фэн Чуаньсян, который был искусней в каллиграфии, написал стихи, а после начертал их на табличке, и они торжественно прикрепили её вдвоём в главном зале загородного дома Люлянь, их нынешнего пристанища: «Ветер ласкает поле камыша, осколки луны над горой Хуаси…» Цзян Чэн, услыхав впервые это «Ветер ласкает», залился краской, словно мальчишка: стихи у Фэн Чуаньсяна вышли двусмысленные, отсылающие к именам их обоих, а Чуаньсяна в цзянху так и прозвали по фамилии — мечник Си Фэн, то бишь Западный Ветер. Но нефритовую подвеску в подарок, похожую на розоватый с одного края диск луны, принял и носил не снимая. Постель в Люлянь была всего одна. На рассвете Цзян Чэн сворачивался клубком, как щенок, утыкался Фэн Чуаньсяну куда-то под мышку. Когда тот упрямо не просыпался, Цзян Чэн лез с поцелуями — Фэн Чуаньсян так и отвечал на них, не выплывая из дремоты, гладил по плечу, по виску, путая лёгкий утренний сон с явью: Цзян Чэн подставлял под чуткие пальцы то одно, то другое. У себя в Яньмэне он привык вставать с первыми лучами, а вот Фэн Чуаньсяну побудки давались труднее. Тогда Фэн Чуаньсян сонно раздвигал колени, тянул Цзян Чэна к себе за прядь у виска. Тот откликался охотно, хотя Фэн Чуаньсян знал, что на самом деле роль «младшего брата» Цзян Чэну нравилась больше: за годы успел его изучить. Это в пятнадцать они путались и стеснялись, пробовали разное, убегая из-под надзора Цзян-Чэнова отца. С тех пор прошло уже много лет, целых пять, и оба набрались опыта. Потом солнце выкатывалось над Хуаси, и они умывались из бронзовых тазов, брызгаясь друг в друга водой, и метались, скача меж перил и мостиков загородного дома Люлянь с мечами в руках, и Фэн Чуаньсян шёл готовить — с готовкой, как и с каллиграфией, он управлялся куда как ловчее. А вечером в отместку не давал Цзян Чэну покоя: тот, как все «гусятники», не только просыпался затемно, но и уснуть норовил, едва солнце скрывалось на западе, вместе со своими птицами. Фэн Чуаньсян ласкал его губами, пока Цзян Чэн не начинал скулить и не краснел так, что слёзы выступали на глазах — рот Фэн Чуаньсяна нравился ему чуть ли не больше всего остального, хотя и об этом он стеснялся говорить. Он вообще был застенчивый и с виду совсем невинный, возможно, потому Фэн Чуаньсян никак не мог от него оторваться. Они любились, пока на небосклоне не загоралась первая звезда, сладко и бесстрашно, как первые люди на заре времён, так, будто были одни в мире, а потом обнимались, переводя дыхание. Ничего естественнее не было на свете, чем любить шрамы от клинка и мозоли от кисти, глупые привычки засыпать слишком рано или просыпаться слишком поздно, вкус кожи и семени, член на языке или внутри, тяжесть макушки на плече, руку в своей руке. Дни тянулись и тянулись, и весна была бесконечной, как целая жизнь.