Ибо возмездие за грех — смерть

[Не ложись на бочок, а то горло перегрызут]. — Зерустрат Серый туман стелился по земле, обволакивая тяжёлые лапы ниратпоров, стройным рядом продвигающихся сквозь каменную чащу. Когти взрывали плотную землю, скрипели костяные пластины, звенели доспехи всадников, и эти звуки были единственным, что разбавляло тишину мёртвого леса. На многие километры вокруг не было жизни, которая не хотела бы смерти путников, и которая не была бы осквернена искажённой магией. Кристально-чистые небеса излучали навязчивую синеву, стараясь перекричать гигантский диск солнца, зависший в зените. Шесть напряжённых спин и столько же сжатых губ, недосказанность витала в воздухе, оседая на кожу ощущением грязи и пыли. Мой взор был ясен, не замутнён ненавистью и страхом, как у пятёрки рыцарей, доверившихся мне. И это было преимуществом. Когда враг ошибочно думает, что ваш разум в его власти, то победа над ним неизбежна. А стоит ли говорить, что она умеет вызывать к себе худшие чувства? Тишина обволакивала уши, мерные звуки сливались в однотонный гул. Тени застыли, ветер стих, и даже собственные мысли превратились в смутное облако незавершённых идей. Это состояние было похоже на дрёму, словно механизмы внутри заржавели, закаменели как деревья вокруг, осыпались графитом травы, растворяясь в низинах серных озёр рассудка. Если бы время остановилось, я бы не смогла заметить отличия, даже если бы мы ходили кругами, никто бы не обратил внимание. Наш путь длился уже достаточно долго, чтобы простой человек потерял цель, продолжая переставлять ноги лишь благодаря останкам принципов и целей. Но мы таковыми не являлись. Я — уж точно нет. Невозможно забыть, как и простить, чудовище, скрывающееся в шкуре человека. Невозможно убрать с тела шрамы огня, но возможно остудить голову, и не бояться твари, что не лучше кровожадного волка или стихийного бедствия. Под стальными оболочками пальцев скользкий холод чешуи, напоминающий о материнской утробе. Прошу тебя, меч древнего бога, прорежь мне путь луча. В глазах плывут деревья. В чьих глазах? В глазах не замутнённых гневом. В чужих, в моих, в глазах неба деревья и океан, подобно лучу первого бога, прошедшему сквозь спину первого человека, и даровавшему тому костный мозг. И пускай моё тело будет как нежжёная первородная глина, и скелет крепок, и по небу плывут облака и птицы. Птица. Чёрная птица кружила мороком над мертвецами. Но я не помню, чтобы мы брали с собой мертвецов. И птиц. Мёртвые боги, птица! Наваждение бурлящей плёнкой спало с моей головы, тысячами игл в тело вонзились звуки и блеклые оттенки леса. Острая боль под коркой сознания, пульсация в глазницах, руки на арбалете — выстрел в пернатого демона. Туша валиться на землю, разбрызгивая треклятую алую кровь, словно цветы мака расплываются на земле. И этот проблеск красок приводит в чувство и моих спутников. Всё это время мы не сдвинулись и на метр, даже наши ниратпоры — ящеры, чья стальная шкура отражает не только металл, но и магию, — застыли, огретые чужим колдовством. Дьявол. Порченая магия этой твари не оставляла нас и на день, словно каждый, даже самый светлый час, не проходит без напоминания о ней. Словно кость в горле, которая грозит проткнуть шею. Остро-перченый вкус магии под языком. Мы должны были быть осмотрительнее. Запоздалые ругательства моих спутников наполнили стылый воздух леса, шаги тяжёлого ящера послышались слева. Любой из рыцарей знает, что я не терплю, когда ко мне подходят со стороны слепого глаза. Значит это Зерустрат. Дерзкий ублюдок. Он молчал вместо благодарности, сжимал меч, словно готовился отбиваться от стаи ворон. — Сколько мы стояли? — Язык еле ворочается, а губы разлипаются с титаническим усилием. Мы редко говорили последние месяцы. — Меньше часа. — Он щурит глаза, столкнувшись с солнцем. — Что направило твою руку? — Боги. Чужой рот искривила усмешка, Зерустрат — дьяволов безбожник. К счастью, боевые навыки перевешивают его личностные качества. Всадник перегнулся-перетёк из седла, с брезгливостью кошки подхватил мёртвую птицу. Крылья расправлены в стороны, голову не держат ослабевшие мышцы, вокруг собираются остальные, и пространство заполняют голоса. Почти-что пустое сотрясание воздуха, с лишь иногда проскальзывающими дельными мыслями. Стая. Клин. Карасс. Наш колдун склоняется над трупом, втягивая гнилостный запах каждым лоскутом тела. Он так и не сообщил своего имени за все годы нашего знакомства, и кто знает, из-за многочисленных запретов ордена или искажений рассудка. Он согласился зваться Энигмой, но кажется, будь это «Маг», ничего бы не изменилось. Что вообще имеет цену для волшебника, кроме липких касаний смерти у рёбер? И вот он наполняет лёгкие смрадом, почти зарывается носом в перья, ещё немного — и проведёт языком по ране. Не лучше зверя. Хуже. — Талин, хищник ест свою добычу, паразит живёт у звёзд, следы прятать должен волк, а иначе стая норок выпьет хищникову кровь. — Монотонный голос лился из омертвевших губ. Отвратительная просьба. — Да, но где? Опасно? Как? — Признаться, я уже знала ответ, но в этот раз всё может обойтись. Пустые иллюзии. — Маг не может отвечать, ибо знания сие ныне скрыты за печатью, что ныне недоступна мне. Но могу я лишь ответить — волку рано убегать. Барс сильна, но волчья стая может грызть её котят. — Он почти урчит, клокочет. Мерзость. Я отворачиваюсь, кивая магу. Мы продолжаем путь, и за спиной слышится органический хруст полых костей, хлюпание мяса, скрип лап и отплёвывание перьев. Энигма совсем одичал. Раньше хотя бы зажаривал туши магией. *** Чистое поле, заросшее вереском, простиралось на километры, крупными волнами колыхалось от штормового ветра. В зеркальном небе отражалось всё то же поле, мелкие цветы на котором светились далёкими звёздами. Талин могла бы смотреть на это вечно. Высокая трава с шелестом обволакивала тело. Было ли оно вообще? Она не знала. Кто сейчас шёл по бескрайнему полю, если не бесплотный дух в доспехах? Но не было стальных лат, — лишь живая кожа, грубая от касаний сухих растений. Обнажённая отсутствием брони, словно моллюск без скорлупы, Талин чувствовала каждую иголку и мелкую шершавость дикой растительности. Раны-зацепки открывались и сжимались шрамами, хлёсткие удары осоки оседали на ногах, клонились к открытым рёбрам полевые цветы. Туман в голове. Дымка на краю сознания. Она плыла в тягучем безмолвном мире, пахнущем сыростью и озоном, рассекая гладь трав словно клинок, разрезающий податливую плоть. Бледный силуэт медленно выплывал, вырисовывался из глубины поля, — неподвижный, но в то же время неровный, как слабое пламя. Она не убавила шаг, наоборот, скользила быстрее, манимая тонкокостной фигурой. Улыбка на бледном лице. Идеал фарфоровой красоты. Подтёки ядовитой крови на растрескавшихся губах, идеальных зубах. Нельзя ей не восхититься. Нельзя прекратить ненавидеть. Её волосы вьются белыми нитями, спадают на расплывчатое тело. Хочется разрубить его от шеи до паха. Хочется слизать капли крови, содрать синие губы, расцелованные смертью. Но время замедляется патокой, застывает ватой. Жестоко-жестоко-жестоко! Даже здесь эта тварь издевается. Крик в пустоту. Звука здесь нет. Не для меня. А она говорит. Шваль. — Дождь пойдёт. Я люблю дождь. — Голос льётся холодным молоком, обволакивает, звенит шёпотом. Она любит дождь. — Холодный? — Да. Такой, что замерзает, коснувшись земли. Это красиво, как зимние цветы. — Ясно. Говорить с ней — уже проиграть, думать о ней — ничуть не лучше. Но слова сами лезли на язык, кислыми ядрами цеплялись за зубы и розовый ворс. В моей душе вера. Храм мёртвых богов в грудной клети, святость в венах, солнце в голове. Ненавистная фигура не затмит моего разума, не осквернит моего тела. Закрытые глаза не спасают, только ввергают в неизвестность, из которой я спешу выбраться. Чужое лицо стало ближе, звёзды в стеклянном взгляде. — Раньше этого не было. — Моя рука тянется к одному из её рогов, в бесконечном недостижимом желании коснуться. Или я думала, что недостижимом. Пальцы скользнули по сколу, на подушечках выступила кровь. Остро, как будто касаешься стекла. Обломок когда-то длинной структуры ранил меня больнее полевых трав. — Почему же не было? — Ледяные пальцы жгли нагое запястье, удивительно, как эта игольчатая рука без труда отвела мою. — Уже не помнишь своих действий, Талин? Собственное имя до боли резануло уши, впилось в мозг тонкой спицей. Пульс в голове отбивал похоронный марш, издевательски сообщая миру о моём проигрыше. Она врёт. Врёт-врёт-врёт!.. Всегда. Я не отрубала её рог, и даже не знала как выглядит лицо. Ни возраста, ни имени, лишь знание о злодеяниях и всепожирающем пламени, что тянулось за фигурой. Словно пустота окутана мраком, и в этой пустоте скрывается не человек, а уродливый монстр. Но если считать за уродство то, насколько чёрно сердце, то пожалуй, чужое тело должно быть наполнено жидкой бездной. Запах палёной травы вмешивается, врывается в наше молчание. Испуганный треск полевых цветов, разгорающееся в глубине тела жгучее тепло пламени, чёрный дым, заполонивший зеркальное небо. Я не двинулась с места, впившись в ядовито-чёрные глаза. В этом месте не было боли, только звенящий ужас пополам с желанием содрать вновь вскрывшиеся язвы шрама. Ободрать бы до кости череп, вырастить соцветие клыков вместо старых ран. У неё красивая улыбка. Углы губ приподняты незаметно, так, что приходится угадывать что отражает ужасающее прекрасное лицо. Откуда я знаю её лицо? *** — И запомните, мы — дети Мёртвых Богов. И наш путь в вере, а цель — в просветлении. — Слова монахини отражаются от стен стылой комнатушки. В стенах церкви всегда было холодно, но зимой мороз пробирал до самой души. Холод всегда был чистой и правильной болью, заставлявшей тело разлагаться внутри себя, даруя вечный сон и кристаллы чистой воды. Но даже в церкви водились демоны. Я знала это. Я сама им была. Была ли? — Талин, скажи мне, что говорил Первый грешникам в третьем писании? — Он говорил... говорил... — «Ибо любая война что ведётся во имя Мёртвых — благо. Ибо убийство — отражение воли бога. Ибо мир жесток, но вы, мои дети, сталь в чертогах железа.» — Война — благо, и убийство — благо. И мир жесток. Послышались смешки. Не смеялись только я, монахиня и Эйрин. Я не могла бы назвать её своей подругой, нет. В отличие от меня, и от остальных тут, она была единственной, кто тогда верил. Ей не нужно было знать писание, чтобы видеть зло, васильковая бездна её глаз жгла насквозь. Зависть и ярость. Всё, что я чувствовала к ней. Выпить бы до дна её кровь и стать такой же — всё, чего я хотела. Я не слушала тогда упрёков монахини, я смотрела и представлял её труп. Тогда во мне полыхала ненависть, грязное пламя чувства, что было сильнее любви к матери. Правда, матери у меня не было. Какая глупость. В тот день я таскала Эйрин за волосы. Она плакала, она молила Мёртвых о прощении. Меня или себя? Мне хотелось, чтобы её слова были обращены ко мне. Хотелось стать чужим богом. Её богом. Чтобы она знала, что мир жесток, чтобы в сердце зародилась такая же ненависть, чтобы растопить наледь чужих глаз. Получилось ли? Я не помню. Перед глазами только бурлящая злость, красная пена пелены, чёрная кровь на неровностях кафеля. Мою руку не вёл бог, лишь первобытные чувства. Я хотела сломать тонкие кости, хотела обладать чужой волей, чужой мыслью. А она была словно стриж в клетке своей плоти, пока я была безжалостным механизмом. Осталась ли я воплощением ярости? Тупой эмоцией, воплощённой в теле? Это неважно. Демоны не меняются, и я боюсь лишь того, что запятнала её. Я остановилась лишь тогда, когда Эйрин перестала дёргаться. Её тело послужило холстом для синяков и ран, а моя рука — листком для пары царапин. Наказания я не помню, но помню цветы синяков и кратеры кровоподтёков на её лице. Но Эйрин всё ещё не боялась взглянуть в мои глаза, и наверное, именно она потушила мою злость. Тогда я не выказала ей никакой благодарности, но сейчас я бы кинулась ей в ноги. Я всё ещё вспоминаю её в своих молитвах. Нужны ли они -Рин? Буква «р» звучит волчьим рыком. Я не знаю. Говорят, она теперь инквизитор. Мы обязательно встретимся. Надеюсь, не на смертном одре. *** Ящеры останавливаются у самой границы леса. Камень деревьев за спиной отбрасывает тень на светлый метал доспехов. Чёрный камень башни впивался в серые небеса. Чёрное, серое и белое — классический сюжет. Но в писании не было серого. Зато было в жизни. Мы должны отделять слова Мёртвых от реальности, дополняя истину нужными штрихами и делая поправку на направление ветра. Страх не поднимается выше кромки живота, стремительно падая к пальцам ног. Я не боялась этой грешницы. Не смели бояться и остальные. Энигма так и вовсе веселился, кривя рот улыбкой острых зубов. — Талин, не стоит подождать ночи? — Голос Зерустрата раздался из-за спины. Даже его ящер двигался бесшумно. — Тогда мы сможем подойти более незаметно, а не привлекать её внимание средь бела дня. — Да, но я хорошо знаю её. Она как тварь, не выбирается днём и сидит змеёй в своём логове. Так что нужно идти. — Наверное, то, что она не выходит под солнце — мера её зла. Чаша, желчь в которой плещет через край. Я не знаю чем она занимается: молиться проклятым богам, творит нечестивые ритуалы или спит, словно летучая мышь? Я не хотела знать. Я хотела её убить. — Энигма, прошу, посмотри окрестности. Он поднял голову к небу, вдыхая лёгкий воздух. Удивительная чистота, вероятно, была вызвана огромным количеством магических плетений в округе. Но я не могла этого утверждать, лишь наш маг мог бы сказать с предельной ясностью. Если бы не был вынужден говорить загадками. Минуты текут, а он стоит, запрокинув голову и шепча слова забытого языка. Хлопок-щелчёк его рук взрывает тишину, и мы все смотрим на колдуна. Он смотрит на нас. Тягучая пауза. — Тернист путь святых, ежели глаза их слепы, а в пучине ветвей прячется улей. Но есть ведь фонарь, и есть проводник, и слепость уже не помеха. — Он спрыгнул со своего ящера, скинул высокие ботинки и подобрал верёвкой длинный, драный с низов, плащ. — Время сыпуче, и годы идут, если смотреть на цветущий дуб. Спешиться — дело пары минут, но мы справляемся быстрее. Кроме него ботинок никто не снимал, привязанных ящеров хватит. Возможно, мы их не увидим. Или они нас. Первый шаг. Трава здесь была сухая и мёртвая, покрытая пеплом. Небо остановилось Второй шаг. Ветер сдувает последние частицы страха. Третий шаг. Шаг. ... .